Единственный исход злодейки — счастливый финал

Жизнь — это боль. Если тебе не больно, то стоит задуматься.

      Мы находились в одной из военных треугольных палаток, которые ещё несколько дней назад расставили солдаты Каллисто. Воздух внутри был тяжёлым, пропитанным запахом влажной шерсти, масла для доспехов и страха — густого, осязаемого, как болотный туман. За длинным овальным столом, кроме нас, сидели Седрик и трое незнакомых мне офицеров. Поттер всё ещё был бледен, и его пальцы нервно перебирали край карты. В отличие от солдат, чьи взгляды были прикованы к кронпринцу, его глаза метались по сторонам, будто искали спасения, но не решались встретиться с ледяным взором Каллисто.       Такая посадка имела свои плюсы: чтобы взглянуть на меня, нужно было специально повернуться и заглянуть за спину наследного принца. Рядом с мрачным Каллисто вряд ли кто-то решился бы удовлетворить своё любопытство. И это было хорошо, не надо на меня глазеть, как на музейный экспонат.       Но был и минус. Тяжёлый алый плащ, с которым принц никогда не расставался, скрывал от меня его целиком. Я не видела его лица, не могла прочесть его настроение по позе или жестам. Я оказалась в слепой зоне, и это чувство беспомощности становилось всё острее. Пока вокруг меня разворачивалось напряжённое молчание, а я обречённо бездействовала, мои мысли зацикливались на одной простой истине:       К боли нельзя привыкнуть.       Он не смотрел ни на меня, ни на кронпринца. Игнорировать меня было проще всего, а вот встретиться глазами с Каллисто у него явно не хватало духа. И я его понимала. Каллисто знал его долго, может быть, с детства. Седрик был не просто помощником, а верным другом, тем, кому Каллисто доверял не только империю, но и себя самого. И вот, вернувшись, Каллисто узнал, что скоро может потерять всё, что было ему дорого. Свой народ.       По сжатым кулакам офицеров можно было сказать, что и те чувствовали вину. Их вина была другого рода — жгучая, яростная. Столицу оккупировали. И кем? Бывшими рабами, которых они сами заковывали в цепи. О Лейле они, скорее всего, не в курсе, но тот факт, что те, кого они считали покорёнными, осмелились на такую дерзость и добились успеха, разъедал их изнутри. Это унижение было как нож в сердце солдатской гордости.       А Каллисто сидел неподвижно, его спина под алым плащом была прямая и негнущаяся, как клинок. Вспомнились книги о сильных героях, которые стискивали зубы и молча терпели любые муки. Его молчание было самым громким звуком в палатке. Оно висело в воздухе густым, тяжёлым облаком, давя на плечи, заставляя каждого гадать: что же будет дальше? Гнев? Приговор? Или холодный, расчётливый план?       Что бы он ни выбрал, я знала, что поддержу его. Это будет вынужденная мера: его жестокость к рабам вызовет во мне лишь сочувствия к ним, однако я его понимаю, и осуждать его не собиралась.       Сама же собираюсь убить Лейлу.       А потом я подняла взгляд, когда Каллисто вдруг пошевелился. Не резко, а медленно, будто пробуждаясь от тяжёлого сна. Его пальцы легли на рукоять меча, привязанного к ремню, но не сжали её, а лишь коснулись, как бы проверяя реальность предмета. В этот момент я подумала, что Ивонн сыграла прекрасно. Неудивительно, что она так легко побеждала и раньше, раз даже все возможные союзники, кроме Иклипса, оказались на моей стороне. — Отчёт о потерях среди гражданского населения, — произнёс наконец кронпринц, и его голос прозвучал непривычно тихо, без присущей ему стальной повелительности. — Не предположения. Не слухи. Конкретные цифры, которые удалось собрать нашим агентам внутри стен. И список гарнизонов, которые до сих пор не ответили на призыв. Я хочу знать не только где наши враги, но и где наши мёртвые зоны.       Именно сейчас, как никогда раньше, мне хотелось помочь. Хоть чем-то. Но я не могла. Я не смогла бы выступить на этом совещании, не смогла бы предложить умную тактику. Я никогда этому не училась. Максимум — изучала историю, культуры и старинное оружие. Какой в этом толк? Никто не побежит собирать катапульту в мире, где магия в десятки раз эффективнее. Или ружьё, которое я даже не знаю, как собрать.       Чёрт... Надо было достать где-нибудь пистолет, прежде чем сматываться из старого мира. Ну или хотя бы прикупить на последние деньги петарды, чтобы можно было побросать под ноги Ивонн. Хотя что за глупость. Петарда не разорвёт Лейлу, как бомба. Да и бомбу я не рискнула бы кидать. Ещё и самой пострадать.       Пистолет казался лучшим вариантом, но и тут была проблема: я не умела им пользоваться. Там же предохранитель, особая хватка… В общем, не быть мне героиней боевика.       Забавно. Зато главной злодейкой в идиотской игре стала.       Седрик буквально через секунду вздрогнул, будто от толчка, и наконец поднял глаза. В них читалось не облегчение, а готовность к приказу. Хоть какому-то, лишь бы прекратить это невыносимое ожидание. — Есть, Ваше Высочество. Предварительные данные уже здесь, — его голос сорвался, но он сглотнул и выпрямился, доставая из-под карты потрёпанный лист пергамента, словно его терзали во время письма. — Мы потеряли основную связь со столицей... Однако сбежавшие оттуда мирные жители говорят, что дворец оккупирован, но не сдаётся. Часть горожан успела укрыться внутри. Потери среди гражданских… точных цифр нет.       Он начал зачитывать сухие, но важные сведения, как для обычных жителей империи, так и для нас. Я слушала, и ком в горле рос. Мои руки сами сжались на коленях. Людей было жалко. И не только имперских, но и бунтовщиков, попавших под влияние Ивонн. Я смотрела на неподвижную спину Каллисто и думала, как он это выносит. Как может слушать это, не сломавшись. Возможно, именно сейчас он и был тем самым книжным героем, стиснувшим зубы до хруста, чтобы не закричать.       Когда голос Седрика наконец оборвался, замолчав на особенно мрачной цифре потерь среди стражи во время атаки монстров и бунтовщиков, тишина в палатке стала иной — не тревожной, а полной тяжёлых мыслей. Лицо Каллисто всё ещё было не видно, но я увидела, как изменился угол его плеч, жёсткая линия его шеи. — Прекрасно, — произнёс он, и в этом слове не было ничего, кроме льда и лезвия. Я представила, как его губы, обычно столь выразительные в насмешке или улыбке, сейчас сложились в тонкую, бескровную черту. А мышцы челюсти напряглись, сдерживая невысказанную ярость.       Дальнейшие обсуждения прошли с той же леденящей кровь чёткостью. Каллисто не повышал голос, но каждое его слово было похоже на удар молота по наковальне, отсекая всё лишнее. Беседа не меняла темы, продолжая вращаться вокруг происходящего. Его высочество спрашивал о том, как всё начиналось. Полчища монстров, напавших на город, рабы в ободранных одеждах, но с вилами, серпами и отобранным у стражников оружием в руках. Хаос, вспыхнувший в одночасье на главной площади. Как падали ворота кварталов, не выдержав ни магии, ни ярости толпы.       Волшебники, осознав, что не справятся с монстрами, сразу же решили защитить имперский дворец. Сумев спасти часть горожан, они создали барьер. Предположительно, часть местных волшебников могла связаться со своими коллегами, но те пока не отзывались.       Это, кажется, успокоило его, и он медленно откинулся на спинку своего походного стула, наконец-то положив ладони на стол. — Итак. Какие есть предложения, господа?       Тишина длилась недолго. Начальник разведки, сухощавый мужчина с пронзительным взглядом, выдвинул план по поиску и вербовке уцелевших агентов в городе. Командир «чего-то там» предложил создать несколько диверсионных групп для ударов по тылам повстанцев — складам, колодцам, местам сбора. Седрик робко напомнил о необходимости наладить связь с лояльными гарнизонами для координации.       Каллисто слушал, изредка задавая короткие, точные вопросы, выжимая из каждого предложения суть. Он не одобрял и не отвергал, он собирал пазл. И по мере того, как картина действий прояснялась, напряжение в палатке медленно, но верно начало меняться. От парализующего ужаса — к сосредоточенности. От отчаяния — к черновому, но плану.       В общем, выбрались мы из этой несчастной палатки только к вечеру. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая болотную даль в кроваво-оранжевые тона. Воздух, пахнувший теперь не страхом, а пылью, потом и решимостью, казался на удивление лёгким. Офицеры, уже не обращая на меня никакого внимания, разошлись по своим делам, торопливо обсуждая детали. Седрик тоже сделал ноги. Куда подальше, лишь бы не находиться здесь.       Я стояла рядом с палаткой, чувствуя, как немеют ноги от долгого сидения, и наблюдала, как Каллисто последним выходит наружу. Он остановился на мгновение, вдохнул полной грудью вечерний воздух, и его взгляд, встретившись с моим, был уже не ледяным, а просто усталым. Бесконечно усталым. — Какие планы? — спросили мы в унисон, и на мгновение оба замолчали, удивлённые этим совпадением. Затем уголок его губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но слишком усталой, чтобы быть настоящей. — Мои планы просты до безобразия, — сказал он, откидывая со лба пропитанные потом пряди золотых волос. — Умыться, переодеться, немного отдохнуть, а потом пойти на ужин. — Что ж, у меня похожий план действий.       На самом деле, слава богу, что Каллисто оказался таким предусмотрительным и велел моим служанкам собрать сумку со всем необходимым. Однако потом я понимаю, откуда эта практичность. Опыт на войне делал своё дело, и это не могло не расстраивать меня. — Могу составить тебе компанию, если не боишься ужинать среди солдат и кронпринца. Или могу предложить тебе подружиться с нашим сегодняшним поваром и выяснить, куда он прячет специи.       Его шутку я, конечно, не оценила. Решив двинуться и не стоять у палатки, а найти ту, которую скорее всего уже разбили для меня, я продолжила: — Боюсь, что с репутацией моего жениха повар вряд ли оценит мой визит, — ответила я, чувствуя, как и моё собственное напряжение понемногу тает в вечернем воздухе. — Но за компанию я не откажусь, и кушать перед солдатами и кронпринцем не боюсь. Только предупреждаю, я не умею есть красиво. — Эй! Мои подчиненные меня любят! — возмутился принц на что я рассмеялась и обернулась к нему. — Да... Я заметила, — фыркнула я в ответ, подмечая, как несколько его подчинённых обратили на нас внимание.       И на самом деле он был прав. Потому что даже при собрании солдаты спокойно себя ощущали перед ним, хотя и чувствовали себя ужасно после проигрыша. И сейчас те, кто смотрел на нас, позволяли себе улыбнуться. Они уважали своего кронпринца, были преданы ему и готовы были жизнь за него отдать. Что ж, от этой трогательности немного щемило сердце.       Пока я рассматривала разбитый военный лагерь, Каллисто быстро взял главенство надо мной и повёл меня мимо рядов одинаковых треугольных палаток. Я уже начала гадать, какую же из них мне выделили, однако каково же было моё удивление, когда Каллисто остановился у одной из самых больших, стоящей чуть поодаль, и откинул полог.       Я заглянула внутрь и замерла. Палатка была просторной и... явно рассчитанной на одного человека. На полу лежали два спальных мешка, аккуратно разложенные рядом. Два походных сундучка. Два комплекта складной мебели. — У меня есть сосед?       Перед тем как началось собрание, Каллисто потребовал, чтобы нам подготовили спальные места. Не думаю, что без его приказа солдаты бы не догадались, однако с его словом они явно сделали это в два раза быстрее... Подселив меня к кому-то.       Я уже чувствовала неладное. — Сосед? — он протянул слово, и в его голосе зазвучала игривая, откровенно довольная нота. — О, определённо. И, судя по всему, этот сосед — здесь важная персона, раз ему дали самую большую палатку среди остальных. — Господи, спаси, нет! Я не хочу с ним жить в одной дранной палатке! Его высочество шагнул вперёд, широким жестом обводя внутреннее убранство. — Видишь ли, в походных условиях принято считать каждую пядь земли и каждый гвоздь. Видимо, кто-то из моих любимых подчинённых решил, что нет смысла тратить лишний брезент и силы на вторую палатку, когда… — Нет! — смущённо визгнула я, прерывая его наглый поток объяснений. Мой голос прозвучал выше, чем я планировала, и от этого стало ещё неловче. — Ты не можешь быть серьёзен. Это же... Это неправильно! — И почему же? — парировал он, и его улыбка стала шире. Боже, так и хочется треснуть его по роже, чтобы не лыбился! — Неправильно экономить ресурсы и силы в военное время? Или неправильно, что я буду жить со своей будущей же...       Я буквально подскочила к нему, чтобы закрыть ему рот рукой, но он ловко поймал моё запястье, не давая осуществить задуманное. Тёплые пальцы крепко обхватили мою руку, пока он сам уже едва сдерживал смех, а я горела со стыда. — ...женой, — закончил он слово сквозь смех, и этот звук был непривычно искренним после всего пережитого сегодня. Его губы коснулись моей ладони, прежде чем я успела её одёрнуть. — Договаривать-то можно? Или теперь у тебя в арсенале не только заклинания, но и запрет на слова? — Ты... ты нарочно! — вырвалось у меня, и я постаралась выдернуть руку, но он не отпускал, а лишь ослабил хватку, давая понять, что могу, если очень захочу. Но я не стала. — Никакая я тебе не жена! И не буду! Особенно после такого... подвоха! — Подвоха? — он притворно-невинно поднял брови. — Я лишь попросил подготовить места. Они подготовили. Ты же сама видела — они исполнительные. Чрезмерно, да. Но винить в этом меня... — он покачал головой, делая скорбное лицо. — Какая неблагодарность. — Да ты — само благородство! — выпалила я, пытаясь сохранить гневный тон, но он срывался, становясь почти обиженным. — Ты всё подстроил! Ты знал, что они так поймут! — Подстроил? — он приложил свободную руку к груди, изображая глубокую рану. — Пенелопа, тебе давно надо медаль выдать за то, какие обвинения и оскорбления ты смеешь выражать будущему императору. — Вот и выдай мне, — фыркнула я, отворачиваясь, чтобы скрыть предательскую улыбку, которая всё же рвалась на губы. — Медаль «За стойкость в условиях соседства с невыносимым принцем». — Обдумаю, — пообещал он с напускной серьёзностью, а затем его выражение смягчилось. — Ладно, хватит дурачиться. Если честно... — он вздохнул, и в этом вздохе снова прозвучала неподдельная усталость, которая следовала за ним по пятам. — Я не хотел бы оставлять тебя без присмотра, особенно когда твой бывший дружок и твоя одержимая сестрица носятся неподалёку от нас. — Ладно, — сдалась я, наконец обернувшись к нему. — Но если ты храпишь, я тебя вышвырну. И не поможет тебе твоё императорское величество. — Клянусь, тише мыши, — заверил он, и на его лице снова появилась та самая, чуть хитрая улыбка. Я посмотрела на два спальных мешка и подумала о том, какое же облегчение, что их два. И о том, какое странное разочарование, что спать мы будем по отдельности. — Переоденься во что-нибудь тёплое. Если есть. Или накинь сразу несколько одежд. Вечером будет холодно, — сказал он, указывая подбородком на мою походную сумку. — А я пока проверю, чем там нас кормят. — Он повернулся к выходу, но на пороге задержался, не оборачиваясь. — И, Пенелопа... спасибо. За то, что не устроила скандал. Или, по крайней мере, что закончила его довольно быстро.       Я не успела ответить, как полог закрылся за ним, оставив меня наедине с тишиной палатки и двумя спальными мешками. Спасибо? За что? За то, что я не стала кричать на него, зная, что палатка не звуконепроницаемая? Или за то, что согласилась на эту его сумасшедшую, но почему-то такую трогательную заботу?       Я вздохнула, качая головой отчасти себе, отчасти ему. Заставить меня ночевать здесь... Ну, я не думаю, что это принято в обществе аристократов. Потом же может аукнуться. А хотя, вспоминая все слухи о нас двоих, чего уж париться. Даже если забеременею раньше свадьбы, кто и что посмеет сказать психу да психопатке.       Переодевшись, я вышла наружу. Вечерний воздух был уже по-настоящему холодным, но от костра в центре лагеря веяло теплом. Каллисто уже сидел на бревне среди солдат, держа в руках деревянную миску. Рядом с ним о чём-то болтал Седрик. Увидев меня, он кивнул на свободное место рядом. Никаких особых церемоний. И мне это на самом деле нравилось.       И в этой простой, почти домашней сцене было что-то такое мирное и правильное, что первоначальное смущение показалось глупым. Кого мне смущаться, когда мне повезло гораздо больше, чем большинству людей из моего мира?       Ведь я любила.       И была любимой.