Единственный исход злодейки — счастливый финал

      Воздух в тайном убежище Винтера пах пылью, застывшим временем и горькой полынью — запахом незавершённых ритуалов, которые Ивонн распознала бы из тысячи. Этот запах въедался в старую мебель, в потрескавшуюся кожу переплетов книг и в самое нутро этих стен, помнивших не одно поколение магов, что мнили себя хранителями равновесия.       Под аккуратными розовыми туфлями жалобно заскрипели половицы. Ивонн поморщилась от омерзительности этого места. Удивительно: маг, которого в империи величали не иначе как великим, не догадался наложить на пол хотя бы укрепляющее заклинание. Казалось бы, столь мощный волшебник должен жить куда роскошнее. Или хотя бы чище. Но Винтер, как и многие из его братии, предпочитал уединение и запустение комфорту. Идиотизм, конечно. Но идиотизм, который сейчас играл ей на руку. — Какой же ты дурак, Винтер, — прошептала она, останавливаясь у массивного дубового стола, заваленного склянками и истлевшими бумагами. — Что пошёл против меня.       Она провела пальцем по краю стола, оставляя полосу в толстом слое пыли, и брезгливо стряхнула её, после чего взяла со стола потрёпанную книгу и развернула с ленивым любопытством. Какой-то древний трактат о природе стихийной магии, сложные формулы, выведенные чьей-то дрожащей рукой. Неинтересно.       Впрочем, то, что маг её предал, уже не имело значения. Ивонн бросила книгу обратно, и та упала, подняв облачко пыли, закружившееся в лучах тусклого магического света. Всё уже не имело значения. Винтер сделал свой выбор, и теперь ему предстояло понять, что этот выбор стал самой большой ошибкой в его долгой, такой тщательно оберегаемой жизни. Он выбрал сторону проигравших. Сторону тех, кто скоро превратится в прах, как пыль на этих полках. — Тра-ля-ля, — тихонько напевала Ивонн, прохаживаясь по комнате. Её голос звучал почти невинно, почти по-детски, если бы не та ледяная уверенность, что сквозила в каждом слоге и движении. Она чувствовала себя хозяйкой на чужом балу, и это чувство пьянило как никогда.       Сколько раз она уже оказывалась в этом месте? Сколько раз была на грани победы, но каждый раз что-то меняло ход событий, и она снова становилась беспомощным ребёнком, которому приходится выживать. Воспоминания о прошлых жизнях, или о других версиях этой жизни, накатывали обрывками: лица, моменты, взгляды, которые она не могла забыть, но не могла и полностью удержать. Они ускользали, как песок сквозь пальцы, оставляя только смутное чувство утраты и горечь поражения.       Но сейчас всё будет иначе.       Она не пыталась зайти в его тайник, считая, что это бессмысленная трата сил. Винтер сам придёт к ней, как только будет уверен, что готов к их встрече. Он всегда так делал. Этот маг слишком гордый и слишком виноватый, чтобы просто спрятаться. Ему нужно было смотреть в глаза тем, кого он предавал. Своеобразная форма покаяния. Или самоуничтожения.       Такого глупца еще стоило найти.       Ивонн остановилась перед массивной книжной полкой, раздумывая, чем можно скоротать время. После возвращения Иклипса, после его жалкой попытки похитить Пенелопу, ей оставалось только ждать, когда наследник престола вместе со своей возлюбленной придут отбивать столицу. Слухи преуменьшали ситуацию. Королева, уже вдовствующая, и младший принц отдали ей столицу даже не раздумывая. Ничего почти не надо было делать, в отличие от прошлых раз, когда Ивонн выходила замуж за Каллисто и ещё долго окучивала его.       Интересно, а Пенелопа уже знает, каков принц в постели?       Мысль была почти мимолётной, но вызвала лёгкую усмешку. Пока принц и его несчастная суженая собирались атаковать столицу, многие приняли Ивонн как своё божество, которое пришло на помощь, чтобы создать новый и прекрасный мир. Они падали ниц, целовали полы её платья, молили о защите и справедливости. Некоторые... убегали, осознавая, что что-то не так. Она не преследовала беглецов. Зачем? Страх — лучший распространитель слухов. Пусть бегут, пусть рассказывают, пусть сеют панику в рядах тех, кто ещё колеблется. Чем больше они боятся, тем меньше сопротивляются. А её семья это любит.       Ивонн провела пальцами по корешкам книг, чувствуя под подушечками пыльную потрескавшуюся кожу. В этих стенах когда-то было её убежище. Она приходила к Винтеру за помощью, наслаждалась его заботой и нежностью. Он был влюблён в неё, хоть и не по-настоящему, а из-за магии, да и не в неё, в ту девочку с синими глазами, которая смотрела на мир с надеждой. И эта влюблённость была восхитительной.       Теперь же он знал правду. И что дальше будет, ей предстояло только узнать.       Она взяла с полки очередную книгу, наугад раскрыла посередине. В этот раз это оказалась карта. Даже удивительно, что карта была такой толстой. Историческая, что ли? Пожелтевшие страницы хранили чьи-то заметки на полях — аккуратные, мелкие, сделанные рукой Винтера. Она узнала его почерк. Когда-то он делал для неё такие же пометки, объясняя сложные вещи простыми словами.       Ивонн захлопнула книгу и вернула её на место. Пыль взметнулась вверх, закружилась в тусклом свете, и на секунду ей показалось, что в этом танце частиц она видит отражение того, что здесь когда-то было. Тепло. Забота. Ложь, в которую она почти поверила.       Но ложь остаётся ложью, даже если в неё веришь.       Она отошла от полки и направилась к окну, за которым сгущались сумерки. Город внизу казался спокойным, но Ивонн знала: это затишье перед бурей. Пенелопа... Эта вечно ноющая, жалкая девчонка сжимает в руках артефакт, которым даже не умеет пользоваться. А Каллисто... Каллисто готов биться до конца, потому что он всегда был таким. Упрямым. Слепым. Верящим в то, что любовь может победить всё. — Глупцы, — прошептала Ивонн, глядя на свои пальцы, всё ещё покрытые тонким слоем пыли. — Все вы глупцы.       Она думала о том, как Винтер смотрел на неё в последнюю их встречу. В его глазах был не гнев, не страх — только боль. Боль человека, который понял, что всё, во что он верил, было иллюзией. Что девочка, которую он защищал, никогда не существовала. Что он сам, со всей своей магией и великими знаниями, был всего лишь пешкой в чужой игре. — Наконец-то ты пришёл, — произнесла она, и в её голосе прозвучало искреннее удовольствие.       Она не обернулась. Продолжала смотреть в окно, наблюдая, как последние лучи солнца угасают за крышами столицы, погружая город в сиреневые сумерки. Её отражение в стекле было почти прозрачным, розовое пятно среди темноты, призрак, который когда-то был человеком.       Наверное, ей как людскому божеству, лучше одеваться в белые цвета, но её так достал этот белый цвет, что уже тошнило от одного его вида. — Я знала, что ты не спрячешься, — добавила она, наконец поворачиваясь. — Ты всегда смотрел в глаза своим ошибкам. Это делало тебя... особенным.       Винтер стоял у входа в комнату, опираясь на посох. Его лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени, а мантия казалась слишком большой для его фигуры. Он даже маску не одел и от того выглядел старым. Уставшим. Почти сломленным. — Ивонна, — произнёс он, и её имя прозвучало из его уст как приговор. — Или мне называть тебя Лейлой? — Зови как хочешь, — она пожала плечами с лёгкостью, которая совсем не вязалась с тяжестью момента. — Имя — всего лишь маска. А ты, Винтер, как никто другой, должен знать, как легко менять маски.       Она сделала шаг ему навстречу, и тени в комнате дрогнули, словно оживая. Магические лампы, оставшиеся после разрушенного барьера, замигали, бросая на стены причудливые, искажённые тени. — Ты знаешь, зачем я здесь. Осколок. Отдай его, и я, возможно, буду милосердна к тебе. — С чего бы тебе даровать мне милость? — голос Винтера был тихим, почти безжизненным, но в нём чувствовалась та самая усталая усмешка человека, который уже ничего не ждёт.       И правда, не с чего. Винтер предал её, и Ивонн лучше бы избавиться от Вернанди как можно скорее. Он и раньше долго не жил. То умирал, осознавая, что натворил, то... Она не знала, до этого не доходило. В прошлых жизнях он всегда был где-то на периферии: сначала влюблённый дурак, потом отчаявшийся человек.       Каллисто и Иклипс в этом плане были ей намного вернее.       Но сейчас он стоял перед ней, и в его глазах не было ни страха, ни надежды. Только та самая боль, которая начинала её раздражать. — Ты прав, — легко согласилась Ивонн, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. — Милосердие — не моё ремесло. Я просто хотела посмотреть, как ты будешь выглядеть, когда я скажу эти слова. Разочаруюсь ли я.       Ивонн наклонила голову, изучая его лицо, и на её губах заиграла та самая улыбка, которую все любили: невинная, почти нежная. — Знаешь, ты меня разочаровал. Я думала, ты будешь... ярче. Бить посохом, кричать о предательстве, о долге, о том, как я предала твою веру. А ты просто стоишь. Как мешок с костями. Как старик, который уже сдался.       Она вздохнула, и в этом вздохе было столько искреннего сожаления, что Винтер на мгновение поверил или хотел поверить, что она действительно сожалеет. — Я и есть старик, который сдался, — тихо сказал он и его губы чуть дрогнули в печально улыбке. — Я отдал осколок. Ей отдал.       Ивонн замерла. Её улыбка не исчезла, но глаза — эти огромные, голубые глаза, которые когда-то смотрели на Винтера с детским доверием, — стали ледяными. — Что? — спросила она, и это было единственное слово, которое не требовало уточнений. — Пенелопе, — повторил Винтер, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала твёрдость. Он усмехнулся, и эта усмешка была похожа на удар. — Я отдал осколок ей. Ты опоздала, Ивонна. Или Лейла. Или та, кем ты себя сейчас считаешь.       Ивонн не верила. Этого не могло быть. Она собрала все осколки, перевернула полмира, пожертвовала годами, силой, кровью — и оставался последний. Последний кусок, который должен был стать ключом ко всему. И этот старый дурак... отдал его Пенелопе? Этой жалкой, никчёмной девчонке, которая даже не знает, как держать артефакт?!       Гнев ударил в голову, ослепляя, застилая взгляд багровой пеленой. Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони до боли, но Ивонн даже не почувствовала. Всё её существо сейчас было одной сплошной пульсирующей яростью. — А ты думала, я буду ждать, пока ты придёшь и заберёшь его? Думала, я так и буду сидеть здесь, перебирая свои древние книги, и ждать, когда ты соизволишь меня уничтожить? — Ты... — начала Ивонн, но он перебил её, впервые за всё время. — Я знал, что ты придёшь. Знал, что не отступишься. Знал, что однажды откроется эта дверь, и ты будешь стоять на пороге, — он выпрямился, и в этом движении вдруг проявилось что-то от того Винтера, которым он был когда-то. И это всё же вызвало у неё подобие восторга вместе с бешенством. — И я сделал единственное, что мог. Я спрятал его там, где ты никогда не найдёшь. Откуда у тебя не хватит сил забрать его. У неё.       Ивонн смотрела на него, и её лицо постепенно теряло всякое выражение. Исчезла невинная улыбка. Исчезла лёгкость. Осталась только пустота, в которой проступало что-то древнее, голодное и очень-очень злое. Стены комнаты, казалось, начали давить, сжиматься, воздух стал тяжёлым, как перед грозой. — Ты отдал осколок этой девчонке, — произнесла она медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, и в этом голосе уже не было ничего человеческого. — Этой жалкой, никчёмной, беспомощной... — Она не беспомощна, — перебил Винтер. — Она сильнее, чем ты думаешь. Сильнее, чем я думал. И она сделает то, что не смогли сделать мы. Она остановит тебя.       Ивонн рассмеялась. Смех был тихим, почти беззвучным, но в нём было столько яда, что, казалось, воздух в комнате сгустился, стал вязким и тяжёлым. — Остановит? Этой жалкой пародией на магию? Этим зеркальцем, которое она даже не умеет держать? — она сделала шаг, и Винтер невольно отступил, его посох глухо стукнул о пол. — Ты слеп, Винтер. Так же слеп, как и всегда. Ты видел во мне только ту девочку, которую хотел спасти. А теперь видишь в ней ту, кто тебя спасёт. Но правда в том, что она — ничто. И когда она умрёт, когда я заберу у неё всё, что у неё есть, ты поймёшь... — Ничего я не пойму, — тихо сказал Винтер. — Потому что меня здесь не будет.       Ивонн остановилась. В её глазах на секунду мелькнуло что-то, похожее на недоумение. — Что?       Винтер улыбнулся. Впервые за весь вечер. Улыбка была мягкой, почти спокойной, и в ней не было места страху. — Ты думала, я не знал, чем это кончится? Я использовал древнюю магию, Ивонна. Я повернул время вспять. Я создал... это. Всё это, — он обвёл рукой комнату, книги, стены, саму ткань реальности, которая дрожала от напряжения. — Зеркало Истины требует плату. И я заплатил. Давно. Ещё до того, как ты вошла в эту дверь.       Он поднял руку, и Ивонн увидела, что его пальцы стали полупрозрачными. Сквозь них просвечивало пламя магических ламп. — Моё время вышло, — сказал он. — Осколок у Пенелопы. Дети в безопасности, я успел. А ты... ты можешь забрать мою жизнь. Она и так уже не моя.       Ивонн смотрела, как его тело медленно становится всё более призрачным, и впервые за долгое время не знала, что сказать. Она пришла забрать осколок. Уничтожить врага.       Но Винтер... Винтер ускользал от неё самым невозможным способом. Он просто исчезал. Превращался в пыль, в свет, в то, с чем она не могла бороться. Он украл у неё последний триумф. Он забрал у неё право победить. — Ты... — начала она, но слова застряли в горле. Она захлебывалась в собственном бешенстве, не находя выхода. — Прости, — прошептал Винтер. — За всё.       Его тело вспыхнуло — не огнём, а светом, чистым, белым, ослепительным. И в этом свете Ивонн вдруг увидела не врага, а того, кем он когда-то был для неё. Спасителем. Учителем. Человеком, который верил, что она ещё может стать лучше.       Свет погас. Винтера не было.       Только пыль кружилась в лучах магических ламп, медленно оседая на пол, на книги, на розовые туфли Ивонн, которая стояла посреди пустой комнаты и не могла пошевелиться. Пальцы её дрожали то ли от гнева, то ли от чего-то, чего она не хотела признавать. — Дурак, — прошептала она в тишину. — Какой же ты дурак, Винтер.       Но в её голосе не было злости. Только то, что она никогда не признала бы вслух. Только горькое, глухое разочарование от того, что даже смерть этого человека не принесла ей удовлетворения.       Только то, что делало её почти человеком.       Хлопок, прозвучавший на этой улице, был таким резким, что напугал всех живущих рядом. Кто-то в соседнем доме вскрикнул, где-то залаяла собака, послышался торопливый стук закрываемых ставней.       Ивонн было всё равно. Она стояла посреди разгромленной комнаты, чувствуя, как пыль оседает на её плечи, на волосы, на ресницы. Но в воздухе всё ещё витал запах горечи и гнева.       Пенелопа заплатит за всё, что отняла у Ивонн.