Единственный исход злодейки — счастливый финал

      Конечно, я молилась всем высшим силам, чтобы всё обошлось.       Но молилась, похоже, недостаточно.       Похищение и нападение со стороны Иклипса заставило Каллисто действовать безумно. Он почти не спал, почти не ел, и каждый раз, когда я подходила к нему, чтобы просто поговорить, он смотрел на меня так, будто проверял, не растаяла ли я в воздухе, как утренний туман.       Он писал письма: моему отцу, какой-то знати, мне незнакомой — и требовал, чтобы они явились к столице со своими войсками и сражались за империю. Тон его посланий был таким, что, даже не видя текста, я могла представить, что будет с теми, кто посмеет отказать.       Соседние королевства он игнорировал, считая, что их вмешательство будет опасным. Седрик же пытался возражать. Говорил что-то о балансе сил, о том, что чужая помощь может пригодиться, но Каллисто обрывал его одним взглядом.       А я, как человек, который никогда в жизни не лез в политику и не пытался понять, что это такое, лишь соглашалась, понимая, что он прав. Поэтому мне и оставалось кивать и сидеть тихонько в отдалении от всей этой катастрофы, разбираясь со своими магическими способностями под предводительством того самого мага, который спас меня тогда в болоте. Он объяснял, показывал, заставлял повторять снова и снова, но зеркальный жезл в моих руках оставался мёртвым. Иногда, в минуты полной тишины, когда я закрывала глаза и забывала обо всём на свете, он начинал слабо светиться. Но стоило мне обратить на него внимание, сосредоточиться, попытаться заставить — свет гас. — Вам нужно расслабиться, наследная принцесса, — мягко говорил маг, и я кивала, делала вид, что понимаю, но внутри всё сжималось от бессилия. Как можно расслабиться, когда впереди война? Когда каждый день может стать последним? Когда человек, которого я люблю, готовится к битве, в которой я не могу ему помочь?       Чем больше я не отсвечивала и старалась быть незаметной, тем больше надеялась, что Каллисто не сорвётся по отношению ко мне. Я видела, как он посматривал в мою сторону, как его взгляд задерживался на мне чуть дольше, чем нужно, и каждый раз моё сердце пропускало удар. Я боялась его заботы, того, что он может отправить меня домой, в герцогство, и этого я больше всего боялась. Не потому, что там было бы плохо, и не потому, что отец или братья могли сделать мне снова больно. А потому, что остаться в стороне, пока он идёт в самое пекло, было хуже смерти. Я не могла. Я просто не могла.       Мысль о том, что я буду сидеть в безопасности сложа руки и ждать вестей — жив ли он, вернулся ли, нуждается ли в помощи — сводила с ума. Я предпочла бы быть рядом. Даже если рядом означало быть мишенью.       И так прошли два дня после нападения. Два дня, за которые Каллисто превратился из моего любимого принца в чужого, холодного полководца, а я просидела как на иголках.       И вскоре армия двинулась к столице. Седрик поехал вперёд, а вместе с ним и солдаты отправились в путь, пока Каллисто оставался и следил за процессией. Вот тогда-то я и поняла всё. Мои опасения оказались не напрасны.       Он подошёл ко мне спокойно, будто речь шла о чём-то обыденном — о погоде, об ужине, о том, стоит ли брать с собой тёплый плащ. В его рубиновых глазах не было ни капли той бури, что бушевала во мне. Только ледяное, выверенное спокойствие человека, который уже принял решение и не собирался его обсуждать. — Пенелопа, — сказал он. — Нет, — ответила я раньше, чем успела подумать.       Он даже бровью не повёл. Только посмотрел на меня таким взглядом, от которого у солдат подкашивались колени, а враги бросали оружие. Но на меня это не подействовало. — Ты не можешь, — выдохнула я. — Каллисто, ты не можешь так поступить.       Будь у меня больше сил, желания и ярости — или не будь у меня мозгов, — возможно, я бы устроила скандал. Закричала бы на весь лагерь, чтобы все слышали, как их главнокомандующий собирается спрятать свою невесту в тылу, как хрупкую безделушку, которую жалко разбить. Устроила бы истерику с топаньем ногами, с битьём посуды, если бы она у нас была, с громкими, звонкими обвинениями в том, что он не доверяет мне, не уважает мой выбор, не видит во мне равную.       Я даже представила это на секунду: как кричу, как срываю голос, как слёзы катятся по щекам, а он стоит передо мной, и его каменное лицо наконец-то трескается. Как он сдаётся, потому что не хочет меня обижать, чтобы я прекратила этот позор, чтобы солдаты перестали коситься в нашу сторону с любопытством и жалостью.       Но я не стала.       Потому что ни желания, ни сил у меня не было. — Ты отправишься сейчас в герцогство. — Я не вернусь туда.       Слова вырвались быстрее, чем я успела их обдумать. И в них не было ни капли сомнения.       Каллисто нахмурился. Так, что любой другой на моём месте не заметил бы. Но я заметила. Я научилась читать его лицо за эти дни, когда он думал, что я не смотрю. Напряжение в уголках губ, лёгкое сужение зрачков, неуловимое движение челюсти — он сжимал зубы, сдерживаясь, чтобы не повысить голос. — Пенелопа, — сказал он, и в его голосе прозвучало терпение, которого у него, наверное, не было ни к кому больше. — Это не обсуждается. — Вот именно, — кивнула я. — Не обсуждается. Потому что я не вернусь.       Возможно, он думал о моём отравлении или о том, как я ненавидела то место, пока была в плену системы и пыталась выбраться из игры. И отчасти он был бы прав, потому что то герцогство было для меня не домом, а тюрьмой с надзирателями в виде семьи и системы.       Однако сейчас дело было не в этом. Я не могла так просто взять и уйти домой. Я должна быть рядом, чтобы убить Ивонн и разобраться с Иклипсом. — Я не хочу туда не потому, что там плохо, — сказала я, и он на мгновение замер, словно не ожидал, что я продолжу. — И не потому, что боюсь отца или братьев.       Я замолчала, подбирая слова. Как объяснить человеку, который привык решать всё сам и не привык принимать заботу от других, что я не могу просто взять и уехать? Что остаться в стороне, пока он идёт в самое пекло, для меня хуже, чем любая тюрьма? — Я не вернусь, потому что не хочу тебя потерять, — выдохнула я наконец. — Не хочу сидеть в четырёх стенах и ждать, когда мне принесут весть.       Я не договорила, да и не желала дальше что-то объяснять, понимая, что просто буду сотрясать воздух — и так всё понятно.       Он стоял напротив, и я видела, как тяжело ему даётся этот разговор. Как он сдерживает себя, чтобы не приказать, не схватить, не заставить силой — потому что ему так было бы легче, и он так делал всегда. — Ты невыносима, — сказал он наконец, и в его голосе не было злости. Только усталость, смирение и то, что он никогда не признал бы вслух, если бы дело касалось кого-то другого. — Знаю, — ответила я, и уголок его губ дрогнул. — И ты не уйдешь. — Не уйду. — Даже если я прикажу? — Даже если ты прикажешь, — кивнула я. — Ты же знаешь, я плохо слушаюсь приказов.       Он усмехнулся. Коротко, почти неслышно, но я уловила этот звук, и внутри что-то перевернулось от облегчения. — А если я попрошу? — спросил он, и его голос вдруг стал тихим, почти неслышным. Не было в нём привычной командирской стали, не было и следа той ледяной уверенности, с которой он отдавал приказы солдатам.       Нет-нет-нет-нет. Только не это. Это чистой воды манипуляция. Он не может так нагло мной манипулировать, даже не скрывая! Я… Я его засужу за такое! — На меня… это не подействует! — выпалила я, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Ты не можешь так! Это нечестно!       В рубиновых глазах напротив меня промелькнуло веселье. Самую малость и на долю секунды, но её хватило, чтобы я вспыхнула не хуже свечки. — Уверена? — уточнил кронпринц, и в его голосе прорезалась та самая насмешливая нотка, которую я так хорошо знала. — А почему тогда ты дрожишь? — Потому что холодно! — соврала я, хотя вокруг было душно, как перед грозой. — И краснеешь от холода? — Это ветер! Он... он щиплет лицо! — А слёзы? Тоже ветер?       Я резко взмахнула рукой, коснувшись пальцами глаз, и вдруг осознала, что он меня нагло обманул. Каллисто усмехнулся, видя, что поймал меня. — Это шантаж и… манипуляция! Я пожалуюсь! — И кому же? — хмыкнул он мне в ответ. — Герцогу, — ляпнула я первое что пришло в голову.       Ему понадобилась всего секунда, чтобы осознать, понять, а затем он оскалился так, будто снова поймал меня. — Но ты же не хочешь в герцогство. — Письма еще никто не отменял. — Но он же тебя заберёт, если ты пожалуешься. Особенно если я пытаюсь тебя отдать ему.       Баста. Тут он меня обыграл, и сделать я с этим ничего не могла. Отведя взгляд, я тупо уставилась на траву, понимая, какая же я никчёмная. Если бы я умела колдовать с жезлом, он бы взял меня с собой. А так я всего лишь балласт, от которого ему нужно избавиться, чтобы использовать все свои резервы.       Даже обидно стало от самой себя. Надо было больше стараться.       Я так и стояла, уставившись в землю, чувствуя, как внутри разрастается горький, липкий стыд. Стыд за то, что я недостаточно хороша. За то, что не могу быть полезной. За то, что он вынужден тратить силы на споры со мной вместо того, чтобы готовиться к битве. За то, что я — обуза. — Пенелопа, — позвал он, но я не подняла головы. Не хотела, чтобы он видел мои глаза. Не хотела, чтобы он читал в них то, что я пыталась спрятать. — Пенелопа, посмотри на меня. — Не хочу, — буркнула я в траву. — Пенелопа. — Я сказала — не хочу!       Он вздохнул так тяжело и устало, что мне стало ещё хуже. Я слышала этот вздох и понимала — он устал от меня. Устал от моих истерик, от моих слёз, от моей беспомощности. Устал быть тем, кто всегда должен решать, всегда должен защищать, всегда должен быть сильным.       А потом я почувствовала его пальцы на своём подбородке. Тёплые, чуть шершавые, они осторожно приподняли моё лицо, заставляя посмотреть вверх. Я попыталась отвернуться, но он не позволил. — Посмотри на меня, — повторил он, и в его голосе не было приказа. Была просьба. Та самая, от которой у меня всё внутри переворачивалось.       Я подняла глаза. В его рубиновых глазах не было усталости. Не было злости. Не было раздражения. Было что-то другое — тёплое, глубокое, такое, от чего у меня перехватило дыхание. — Ты не балласт, — сказал он, и я открыла рот, чтобы возразить, но он приложил палец к моим губам, заставляя замолчать. — Ты не балласт, Пенелопа. Ты — причина, по которой я вообще хочу вернуться. Ты — то, ради чего я буду сражаться. Ты — не обуза. Ты — моя семья. — Но я не могу... я не умею... — прошептала я, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — Я бесполезна. Ты тратишь на меня время, а мог бы... — Я трачу на тебя время, потому что ты того стоишь, — перебил он. — Потому что без тебя всё это — империя, корона, солдаты — не имеет смысла. Потому что ты — единственное, что я не готов потерять. Ты поняла?       Я смотрела на него, и в его глазах была такая серьёзность, что я не могла усомниться. Он говорил правду. Он действительно верил в то, что говорил. И от этого становилось только страшнее — потому что если я для него так важна, то как я могу быть в стороне? Как я могу позволить ему идти одному? — Я не хочу уезжать, — прошептала я, и голос мой сорвался. — Я знаю, — ответил он. — И я знаю, что прошу тебя о том, что тяжелее любого приказа. Но я прошу, потому что... — Знаю, — перебила я. — Потому что ты любишь.       Он замолчал, и в его глазах промелькнуло что-то, чего я не могла прочитать. А потом он сделал то, чего я совсем не ожидала.       Он наклонился и поцеловал меня.       Не в лоб, как раньше. Не в щёку, не в висок. В губы. Мягко, почти невесомо, но так, что у меня потемнело в глазах. Я вцепилась в его плащ, потому что ноги перестали держать, потому что мир вокруг исчез, потому что остался только он — его тепло, его руки на моей талии, его дыхание на моих губах.       Поцелуй был недолгим — всего несколько секунд, которые растянулись в вечность. Когда он отстранился, я смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. В его глазах горело что-то, чего я никогда раньше не видела. Не страсть. Не желание. Обещание. — Я вернусь, — сказал он, и в его голосе была такая уверенность, что я поверила. — Я вернусь, Пенелопа. И тогда... тогда я больше никогда тебя не отпущу. Ни в герцогство, ни в безопасное место, никуда. Ты будешь рядом. Всегда. Я обещаю.       Я кивнула, не в силах говорить. Потому что если бы открыла рот, то разрыдалась бы. А я не хотела плакать. Не сейчас. Не перед ним. — А теперь иди, — сказал он, отпуская меня. — Иди и собирай вещи. У нас мало времени.       Я сделала шаг назад, потом ещё один. Смотрела на него — на человека, которого любила больше жизни, и понимала, что он идёт туда, откуда могут не вернуться. И ничего не могла с этим поделать. — Каллисто, — окликнула я, когда он уже повернулся, чтобы уйти.       Он обернулся. — Я буду ждать, — сказала я. — Сколько нужно. Я буду ждать.       Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня сердце таяло. Усталой, почти сломленной, но всё же улыбкой. — Знаю, — ответил он и ушёл.       А я осталась стоять, прижимая пальцы к губам, которые всё ещё хранили тепло его поцелуя, и чувствовала, как слёзы всё-таки катятся по щекам. Но теперь это были не слёзы отчаяния. Теперь это были слёзы надежды. Надежды на то, что он вернётся. Надежды на то, что у нас будет будущее. Надежды на то, что любовь действительно побеждает всё. Даже войну.