Саша любит Сашу

      – Эй, Ворон, – позже ломились к нему друзья. – Открой! Мы не уйдём.       Домой к себе они не приглашали, иначе их мам хватил бы инфаркт на месте, ведь репутация Саши была всем печально известна ещё с песочницы – неприятный преступный элемент. Однако отгородить своих чад от него не получилось, ведь взрослея все мальчишки от него с ума сходить начинали – все поголовно хотели быть как он: у Саши был и удар поставлен, и язык подвешен, и харизма шла дополнительным бонусом, когда он улыбался во все зубы. В эти редкие моменты глаза превращались в полумесяцы, обрамлённые чёрными юбочками ресниц, появлялись щёки, которых со столь впалыми скулами никто не ожидал, а на них – очаровательные ямочки.       – Чего надо? – их беспрестанное щелканье звонка и стуки бесили, но избавиться можно было лишь одним путём – открыть и спустить с лестницы. – Я вас звал? Он воззрился на них своими чернющими глазами, только парни уже привыкли к нему и знали, что Саша бьёт только по делу, в нём будто уровень справедливости зашкаливал, но и эта черта им импонировала.       – Нет, но мы видели скорую, норм всё? – отпихнул его плечом Лис, который никогда не чувствовал, когда нужно быть мягче, а когда промолчать. Стянув кроссовки на меху, он бесцеремонно прошёл на кухню и воззрился на наведённый наспех порядок, в квартире друга он бывал и раньше, но очень редко. Саша гостей не жаловал, а отец его жаловал, но те были не школьниками. – Капец, вот холодрыга у вас, – он тут же принялся закрывать окно, которое было открыто, чтобы проветрить. Вот приди Лис на час раньше, сам бы открывать его кинулся.       – Норм, – выдавил Саша, пропуская и второго друга, которого они звали Пиг.       Изначально его нарекли хрюшкой за то, что ел как оная, перепачкав и себя, и рядом сидящих. Кличка ему не нравилась, но в детстве сложно и переучиться красиво есть, и заставить других не называть его так, но сердобольная англичанка тоже слышала их и на уроке преподнесла им новую тему “Животные”, несколько раз подчеркнув, как переводится “поросёнок”, а дети волну поддержали и если остальные клички как Фокс или Рэйвен не прижились в их кругу, то Пиг остался на года. А по имени Святозаром его называли только взрослые, как и Лиса – Велиславом, которого по первой пытались величать Великом, только пронырливый пацан и тут извернулся, самолично нарекая себя Великим Лисом. И если первая часть прозвища не прижилась от слова совсем, то вторая ему очень подходила, он даже красить волосы стал в рыжий для пущего соответствия. А ещё хохотал над Пигом, что тому надо выкраситься в розовый, но тот свой девственный русый считал лучше “гейского розового”, и просил оставить “пидорские фантазии” при себе.       – Действительно, прохладно, – поёжился пухлощёкий Пиг. – Ты уверен, что всё нормально? – дохнул он на стоявшего с ним вровень друга запахом недавно пригубленного на площадке пива, от чего Саша слегка поморщился, и хотя сам предпочитал не употреблять, но друзей, которые могли разве что по бутылочке распить, на большее денег у них не хватало, ругать за такое не собирался – каждый живёт сам за себя.       – Я же сказал, норм, – он кивнул в сторону кухни.       – Есть чё пожевать? – Лис засунул свой нос в пустой холодильник. – Блин, даже хавчика нет.       – Ты в столовку пришёл? – присел на подоконник Саша, привалившись спиной к стеклу и подогнув колено к подбородку.       Ни Лису, ни Пигу так дома сидеть не дозволялось, а вот Сашке можно было всё, что вызывало зависть, поэтому он мог сидеть на окне, где рама была хлипкой, местами подгнившей под облупившейся краской, как и сам подоконник. Поэтому смотрели они на него с благоговением, самому Саше непонятным. У него еды дома нет, нет ёлки, нет тепла, нет красивых занавесок, даже тюли нет, а они смотрят ему в рот и дай волю – поменялись бы местами. Такие дураки, но друзья.       – Ну, просто есть охота, – он смолчал, что сбежал пиво пить вместо ужина и теперь живот крутило.       Он потуже укутался в модную дублёнку и хлюпнул носом, косясь на друга, который в тонкой на два размера больше футболке сидел на сквозняке, даже от закрытого окна дуло из всех щелей, но он и виду не подавал, кожа его не покрылась мурашками, на босых ступнях не поджимались пальчики. “Не человек, а терминатор”, – восхищался про себя Лис.       На самом деле они знали, что его отца забрали на скорой и даже знали, что именно произошло. Визит не носил характера разузнать что случилось, но поддержать друга, проверить.       – Верблюдиха снова придиралась? – не мог молчать Лис, ему всегда хотелось заполнить молчание, которое он считал некомфортным, звенящим в ушах своей неправильностью. – В школе говорят, вы ругались на перемене.       – Она в тебя плевалась? – перевёл на него не предвещающий ничего хорошего взгляд Саша, друг мотнул головой. – Вот и не называй её так, пока не плюнет.       – Понял-понял, – поднял в примирительном жесте руки провинившийся. Он давно заметил, что Саша пусть и был с нею постоянных контрах, но другим обижать “девчонку”, как он её называл, не разрешал. – Но если спросишь меня, то думаю, она в тебя втюрилась.       Так считал не только Лис, но и вся школа. Они трещали вокруг, кидались записками, шептались, что Саша любит Сашу. И поначалу, оба не понимали, что это о них ходит молва, ведь добрая половина школы – Саши, но друзья открыли ему глаза, а сам Саша только глаза закатил и попросил рот закрыть, хотя подтрунивать над Саней стало ещё интереснее, ведь стоило ему заикнуться, что она в него влюбилась, как начиналось шоу, состоящее из взрывных эмоций, палящих фейерверком, в которых не было жалости.       Жалость Саша не любил. Поэтому и друзей выбрал таких, которые с ним не сюсюкались, но следовали как за предводителем. Даже в школу боевых искусств за ним приплелись, чтобы соответствовать, но звёзд на данном поприще не хватали. Их будущее давно было предопределено местами в престижным вузах, куда дети должны были поступить обязательно, ведь родители давно отложили на поступление.       – Это и так все знают, – поддакнул скромно примостившийся на хлипком табурете Пиг, поджимавший обёрнутые в тёплые махровое носки стопы. Он созерцал окаменевшие на столе крошки и силился не смахнуть их на пол – вроде и неприлично, что крошки на столе, но на полу, пусть не самом чистом, но мытом, казалось, будет ещё хуже. А если смахнет, кто знает, не заставит ли Саша их тогда собирать?       – Фу, Пиг, не надо такими голодными глазами поедать стол, – поморщился Лис и расхохотался.       – Это ты голоден, – возразил Пиг, – вот думаю, если тебя этими крошками накормить, наешься или станешь просить больше? – он всё-таки смахнул их, но не на пол, а себе в ладонь, и подпрыгнув к тощему Лису, имея весовое преимущество, стал пихать ладонь в лицо, приговаривая: – Ну, как? Вкусно? Наелся или ещё поищем еды?       – Тьфу, – плевался тот, пытаясь вывернуться из рук друга, – дебила кусок, – в этот момент несколько крошек попало ему на язык и он стал усиленно плеваться. – Убью тебя, идиот!       Они кружили, задевали мебель, уронили табурет, который сразу развалился, сдвинули холодильник, налетев со всего размаху, и приземлились у еле гревшей батареи, в которую одной пяткой упирался Саша, скучающе наблюдавший за действием. Встретившись лбами с батареей, в которую уже начали стучать соседи, парни неожиданно вспомнили, где находятся и что делают.       – Ой, прости, Саша, – пролепетал Пиг, а Лис усиленно закивал. – Мы сейчас уберём.       Они кинулись поднимать то, что уронили, а обломки табурета ногой задвинули под стол, виновато косясь на друга. Тот молчал. Такое молчание всегда пугало. Они знали, что Саша мог быть жесток, они видели насколько, но сами получали редко, и старались не доводить, но иногда находило, как сейчас. И вроде ничего страшного, только хранивший молчание друг нагнетал атмосферу и хотелось скорее сбежать, что они вскоре и сделали, толкаясь плечами в дверях и наскоро прощаясь.       – Встретимся в школе, делай домашку, а то оставят на второй год, – помахал на прощание Лис.       – Это тебя оставят, ты же тупой, – громко шептал ему Пиг.       – Ты сам тупой, – не остался в долгу другой.       “Тупой и ещё тупее”, – хмыкнул про себя Саша, так и не изменив локации. Он не испытывал нежных чувств к друзьям, но в обиду их не давал и многое им сходило с рук. К тому же они всегда поддерживали, в школе тоже подсказывали, хотя сами умом не блистали, но находили возможность пихнуть листочки с ответами, чтобы друг не оставался на второй год. Учиться он мог, но не хотел. Оценки ему ставили больше за трудовые заслуги: он двигал парты, менял лампочки, иногда чинил вещи, которые учителя не стеснялись приносить из дома – а вот учёбой заниматься он не видел смысла, ведь даже закончив школу шансов поступить, когда кругом всё куплено, у него не было. Это твердили все учителя: “Записывайтесь не репетиторство, эту тему мы в классе не проходим!” – заявляли они, и ученики записывались, а он по известным причинам – нет. Самому изучать что-либо у него не хватало терпения – он и книгу ни одну не дочитал до конца, утомлённый буквами. Среди букв он видел только смертную скуку, то ли дело физкультура, там он блистал. А взрослые хихикали, что с таким рвением пусть приходит после школы на замену физрука или трудовика, без работы не останется.       Саша понимал, что говорили они это в шутку и даже не обижался, ведь как первому школьному хулиган злые языки ему прочили дом казённый, и если не в скором будущем, то после школы точно. “Сядет, как пить дать, сядет за хулиганства свои: за драку, побои, чем он там ещё занимается? Привлекут по малолетке, а нам потом как очиститься от позора?” – капал себе успокоительное директор после очередного привода к нему в кабинет Воронова. Родитель его не приходил никогда, а сам Саша на общение не шёл, всегда молчал и смотрел своими чёрными глазами-омутами, прожигая, отчего было не по себе, но сносил все ругательства. И если сначала он был щуплым, и за подзатыльник мог укусить, что и сделал однажды, оставив на предплечье незаживающий след, то взрослея ширился в плечах, а глаза наливались большим холодом, засмотрись – и утянут в бездну, и рискни директор тронуть его пальцем, то как знать, подросток мог оказаться в местах не столь отдалённых ещё раньше, ведь терпеть прикосновения не мог, всегда давал сдачи. Даже отец на него руку поднимать больше не смел – боялся, но языком молоть не переставал, пытаясь таким образом показать, что нет, не боится.       Все его боялись на самом деле. Кроме соседской Сани. У этой бесстрашной особы не было чувства самосохранения, она взрывалась каждый удобный и неудобный момент, бросалась колкими фразочками, словно нарывалась, но именно это осознание и сдерживало Сашу от необдуманных действий. Если она хотела получить от него ответные действия, то он их ей просто не давал. Если они дрались, то он укладывал её на лопатки честно, без лишних синяков, если ругались, то и тут она выговаривала ему больше, а он молчал и знал, что его бездействие её злит сильнее и ранит больнее, чем синяки. В школе она ни с кем не дружила, поэтому и приверженцев у неё не было. Как одинокий боец она ненавидела его всем сердцем, но за что – Саша не знал.       Его это и не волновало. А вот увезённый медикам отец не давал покоя. Пусть Саша большую часть времени его ненавидел, не желал видеть, но и смерти ему не желал. Он сидел и думал, а что, если бы он сказал майору “да”? Забрал бы майор тогда Сашу к себе или сослал бы в интернат? Это даже в мыслях, неозвученное, казалось неверным.       В дверь постучали, открывать желания не было. Входная дверь скрипнула, но Саша не из пугливых, даже вставать не стал, чтобы встретить. Сам виноват, что поленился закрыть на замок, когда друзья ушли. Гость зашуршал, снимая обувь, и не стал долго возиться. На пороге кухни появилась Санёк.       – Если я тебя толкну, то ты вывалишься, – играя бровями, сказала она, не спеша расстёгивать куртку. В руках у неё была авоська с продуктами. – Вызовем тебе скорую и тоже отправишься за папашей своим.       – Я утяну тебя за собой, – не повёлся он, не выдавая никаких эмоций.       – Умрём с тобой в один день?       – Романтика. Хочешь?       – От тебя – нет, – насупилась она. – Я пока умирать не собираюсь. Просто хотела помочь по-соседски.       Она поставила сумку на стол, пнула ножку многострадальной разваленной табуретки и подошла к Саше, вытянув руку, уложила ему её на грудь. В носу защекотало от запаха пота, цветочного дезодоранта и мятной жвачки – убойный запах. От него пахло дешёвыми убойными сигаретами. Убойная парочка.       – Толкай, – предложил он, переводя взгляд в её глаза.       Падать было невысоко, плюс сугробы, так что шанс умереть был низким, но падая можно было остаться инвалидом. И это было намного хуже. Но Саша знал, что она не решится толкнуть, только если подначить, но и тогда она скорее размозжит ему мозг остатками от табурета, чем столкнёт, а то неспортивно.       – И лишить себя удовольствия наблюдать, как ты катишься в ад?       – Как знать, может я уже там? – он привычным движением положил свою ладонь поверх её запястья и убрал от себя руку.       Саша так и не мог признаться себе, что касалась она его ради этого короткого момента. Иногда он делал это быстро, иногда задерживал и пережимал, отчего на тонких девичьих запястьях оставался след от сильных пальцев, и такое ей нравилось даже больше – так сохранялись воспоминания и хотелось чаще. Но ещё больше хотелось, чтобы не разжимал. А Саша всегда отводил от себя её руки и отпускал. Но сегодня через слой футболки ей удалось послушать ровный стук его сердца. В отличие от её, стучащего настолько сильно, что отдавало в ушах и заглушало другие звуки, Сашу прикосновение не трогало.       – Подвинься, – пихнула она его в сторону и подпрыгнув, села рядом. – У тебя, я смотрю, веселье.       – Ага, каждый день. Слышишь, музыка? – то капающая из крана вода отбивала надоедливый ритм.       – Только такой контуженный как ты примет это за музыку.       – Только такая каменюка как ты придёт поиздеваться.       – Я не издеваюсь, а костати… констант… кост… – запуталась она в сложном слове.       – О, дай угадаю, ты – Константин! – пошутил он, не улыбаясь при этом, она закатила глаза и пихнула его локтем, получилось мягко, совсем небольно – куртка смягчала.       – Ага, Константин – повелитель тьмы.       – Чего? – удивился он, о фильме таком не слышал, да и вообще мало что смотрел. Их старенький телевизор крутил то, что любит смотреть отец. А Санёк видела много фильмов, особенно боевиков, которые они смотрели с отцом.       – Забудь, хотела сказать, что я говорю факты.       – Ты некрасивая и не нравишься мне.       – Что? – рот открылся в изумлении. Не ново было слышать подобное, но сказанное с бухты-барахты удивило, расстроило, ослабило – всё сразу.       – Факты, – пожал он плечами, выставив губы уточкой. Ей захотелось треснуть по губам, или укусить, но она лишь сморщила лицо, отчаянно думая над ответом. – Тоже вот решил поделиться, раз уж у нас с тобой такой искренний момент.       – Что-то ты сегодня необычайно болтлив, – вот она – удача, можно поймать его на том, что у него якобы настроение хорошее от того, что папа в скорой. – Хорошее что-то произошло?       – Ничего, – не стал он защищаться. Даже если бы его это радовало, то её это не касалось. А уж спрашивать за совесть она не имела никакого права, они даже не дружили.       – Бесишь. И ты тоже некрасивый, и не нравишься мне, – зло пробурчала Саня. –. Уродец.       – Как хорошо, что наши чувства взаимны, – усмешка, которая ранила.       Она с досады спрыгнула с подоконника и резко пошла на выход.       – Пакет забыла, маразматичка, – кинул ей вслед Саша, но относить пакет не спешил – пусть сама забирает. Ещё чего – бегать за ней.       – Это тебе.       – Забирай свои подачки, – не стал он благодарить, а тоже спрыгнул и схватив пакет, теперь кинулся следом. – Мне ничего не надо.       – Потому что от меня? – она уже надевала обувь, но разогнулась, чтобы говорить лицом к лицу. – Противно что ли? Это просто продукты.       – Просто забери, – сказал он, закипая и всучивая пакет ей в руки, она не брала. – Это от отца, он сказал, что отработаешь.       – Только не начинай сейчас нести этот бред, я на него не работаю, – не мог угомониться парень.       – Ничего такого, сами договоритесь, он придумает чем тебя занять, – она снова нагнулась к обуви, чтобы застегнуть замок. – Так что не выпендривайся. Это не благотворительность, – она поднялась, закончив дело, посмотрела на него строго, вкупе с тем – как на идиота. – Было бы что жалеть. Живёшь в своей квартире, вечно при сигах, весь район тебя боится. Больные мы что ли жалеть тебя?       – Ты тоже боишься? – он щёлкнул её по носу, она замахнулась, показывая, что не боится ни капли. – Что за жест доброй воли тогда?       – Просто, – сложно было подобрать слова, да и устала она объяснять. Это было как в мультике: “Теперь, Шарик, ты ещё полдня за ним будешь бегать – фотографии отдавать…”. – Не бери в голову, а продукты бери.       Она достала шапку из кармана и натянула по самые брови – стала ещё непривлекательнее, чем была. Даже сказать ей было нечего. Она ушла с гордым видом, а он остался в прихожке обниматься с пакетом.       Дома с неё спросили, где продукты, и Сане пришлось придумать, что деньги разлетелись, когда мост переходила. Почему родители поверили в такой бред ей было невдомёк, но повторно отправлять не стали, было уже поздно.