Саша любит Сашу

      Поздно во всех смыслах: поздно начать учиться, поздно менять мировоззрение, поздно взрослеть другим человеком, поздно прощать, поздно любить – так считал Саша и, окончив кое-как школу, не загремел в места не столь отдалённые, как прочили все, но впервые прокатился на поезде до воинской части, где отслужил два года, попутно посмотрев на мир, оказавшийся гораздо шире их маленького двора, но интереснее ли – это оставалось под вопросом. Детская мечта осуществилась – он сбежал, и решил вернуться обратно. Не из-за тёплых чувств к превратившемуся в иссохшего Кащея отца, но потому что – куда ещё? Больше его нигде не ждали, но Саша сомневался, что ждали и здесь, и кроме фиолетовых занавесок он не ждало ничего, да и те поменяли – теперь висели бордовые.       Зато друг по службе помог ему быстро устроиться в охранную фирму, которой тот владел. Марк Хребтов сразу приметил новобранца-земелю и после нескольких проверок, которые в начале службы старшие устраивают новоприбывшим, чтобы разобраться в людях, взял его себе под крыло. Тот был сильным и дрался профессионально, всегда отличался на практике, был первым в забегах и марш-бросках, и языком предпочитал не мести, вызывая в Марке только положительные чувства. Поэтому ещё до своего дембеля сказал пареньку, чтобы он его нашёл и впоследствии устроил охранником.       Охранная фирма “Атлас” была на слуху, имела небольшую, но надёжную клиентскую базу. Саше нравилось работать и за два года он не получал нареканий. Но жизнь не могла быть всегда гладкой, и настал день, когда его приставили к своему тёзке.       Александра Царёва жизнь только и делала, что баловала, но ему не нравилось, ведь с того самого момента, как он узнал, что приёмный, он понял, что его окружают одни лгуны. Вся их любовь и ласка представились жуткой игрой. А ведь его сильно любили, растили как комнатный цветок, мама любя называла мимозой и никогда не подумаешь, что был подвох. Вот и Александр не думал. Он и узнал всё случайно.       Будучи отличником и родительской гордостью, он любил выполнять все задания на высший балл, и если представал случай, то мог и выпендриться. К тому же финансовое состояние семьи в этом было лишь подмогой: рефераты он печатал в нескольких экземплярах, а некоторые материалы мог напечатать и на большом формате или на 3д-принтере. И никогда не стеснялся этим пользоваться. Вот и по биологии решил для школьного задания не просто составить отчёт, но и проверить ДНК свой и родителей на совместимость. Вот это будет фурор, воображал он, когда он принесёт листы с результатами в класс.       Результаты, однако, вызвали фурор у него самого и ни в какой класс не попали. Сам Царёв с того момента в классе тоже стал нечастым гостем.       Он не говорил с мамой и папой на эту тему, ужасно на них обидевшись при этом, начал хамить, ругаться из-за всего, приводить в гости маргинального вида людей, представляя их одноклассниками, ходить на вечеринки и возвращаться домой пьяным. Всегда вежливый даже с прислугой, теперь к прислуге в доме он стал относиться с опаской – те его не щадили и сдавали любое действие.       Ничего не помогало остудить жар в груди, сердце болело, и казалось, его хотят вырвать руками. Он пил, но пожар разгорался сильнее. Он подружился в клубе с теми, кто мог достать дурь, курил, но дурман развеивался, и тогда каждая мышца в теле становилась настолько размякшей, что пожар заставлял плоть закипать и тело становилось сгустком лавы.       В один из таких отходняков родители стояли над телом сына и убедившись, что он дышит, жарко спорили.       – Боже, что нам с ним делать? В него вселился демон? – воскликнул отец, который возлагал на сына большие надежды – предполагалось, что он возглавит компанию после него. Других наследников у Кирилла Александровича Царёва, основателя крупной корпорации “TSAR”, не было. – Нормально же было всё.       – Может это переходный возраст? – заламывала точеные руки его жена, изящные браслеты звенели, словно перелив колокольчиков. – Хотя Сашеньке уже…       – Вот именно! Взрослый уже, не ребёнок наш Сашенька, – последнее он выговорил издевательским тоном, словно пародируя жену. – Татьяна, ты его этим разбаловала! Сашенька – тьфу! Строже надо быть, он – Александр, в честь моего отца. Как корабль назовёшь, как говорится.       – Это всё одно и то же, а ребёнка надо растить в заботе.       – Вот родила бы другого и растила, как хочешь. Зря я тебя слушал и испортил своего наследника, – он от досады запустил ладонь в свои седые волосы, почесал пальцами, потом опустил её на испещренный морщинами лоб, прикрыл некогда яркие синие глаза и зажмурился. – Я не могу лишиться компании. Не могу!       – Я знаю, – подошла к нему вплотную Татьяна и переплела пальцы другой руки, – но и сына мы лишиться не можем.       Кирилл Александрович поднял их сцепленные руки к губам и поцеловал. Он не мог лишиться компании, он не мог лишиться сына и не мог следить за тем, что говорит и уж тем более – за реакцией жены. Иначе он бы заметил, что сердце её было неспокойно. Он и понятия не имел, что его жена не может иметь детей, и такие слова как “родила бы другого” вызывают у неё почти остановку сердца, потому что достать этого сына, который и не сын им вовсе, ей было очень нелегко.       Её муж так и не знал, что их с “сыном” не связывают узы крови, и любил его безвозмездно. А она, обещавшая воспитать из Александра достойного человека, любила его искренне, баловала как любая мать. Но момент, когда сын превратился в то, что лежало перед ними бесформенной вонючей кучей на диване, был упущен обоими.       – На перевоспитание, – решительно прошептал Кирилл Александрович. Татьяна встрепенулась, но молчала, не рискуя спорить, и почувствовав поддержку жены, он сказал уже громко: – Всё, теперь начнутся мои методы воспитания.       И через пару недель младший Царёв был наречён одноклассниками Лексом, обосновавшись в кампусе заграничной школы-интерната для мальчиков со строгими правилами. А вот за закрытыми дверями правил не было, были юношеский максимализм, живой интерес, море подросткового тестостерона и неуправляемое либидо, что выливалось во, по первой не без стеснения, дружескую взаимопомощь. Где-то было тонко и понятие “по-дружески” стиралось, трансформируясь в первые нежные чувства, где-то было очень толсто, что мордой об стену, и Лекс за отсутствием “подавителей” в лице алкоголя, сигарет и травки, к которым привык, перепробовал за закрытыми дверями всё, что было, там и встретил своё совершеннолетие, после чего выпустился, но возвращаться в родную страну к псевдородителям уже не хотел.       Отец в тот момент не готов был к ссорам, которых судя по гонору сына, было не избежать, и так как у компании подписывались важные контракты, было решено оставить его учиться в Америке в престижном вузе по специальности бизнес администрирования.       И если жизнь в интернате была регулируема, то стоило ему окунуться в атмосферу студенческой жизни, где уже не было закрытых дверей, то теперь все скрываемые пороки перестали быть скрытыми: он пил и курил, матерился в соцсетях, встречался с парнями, занимался вандализмом, а вот учёбой не занимался, и тут Царёв старший не выдержал, он сам приехал и выволок за ухо сына из очередной кровати, и приволок к нему в комнату, приговаривая:       – Боже, я надеюсь, что вы хотя бы предохранялись.       – Боишься, залечу? – хихикал Лекс, он всё ещё был накурен и ему всё казалось смешным.       – Ты что, пол сменил? – схватился за голову отец.       Он стал снимать с сына штаны, чтобы проверить, а тот хохотал пуще прежнего:       – Потолок!       Кирилл Александрович не удивился бы, не обнаружив в штанах своего непутёвого отпрыска детородного органа, настолько тот отбился от рук и делал всё назло, что от него можно было ожидать чего угодно. Но всё оказалось на месте, а в довесок – несколько тату и шрамы.       – Что это? – удивился отец, обнаружив тату, но больше его интересовали шрамы на бёдрах. – Откуда?       – В салоне сделал, – гордо заулыбался полуголый парень своей фирменной десневой улыбкой, имея в виду татуировки, а отец вспомнил, что и в салонах делают и шрамирование – он видел такое в вездесущей интернет-рекламе, и снова покачал головой, удивляясь тому, насколько его сын туп, чтобы платить деньги за уродство.       – А что на лбу не сделал? Не захотел свою красивую мордашку портить?       – О, я красивый! Вот оно – признание. Всю жизнь мечтал.       Он смотрел пьяно на человека, который называл его своим сыном и видел, как же они не похожи: он бледный шатен с чёрными провалами вместо глаз, а отец смуглый синеглазазый красавец с по молодости русым цветом волос; нос его маленький, словно пипочка на крышке сахарницы, а у отца греческий профиль и выдающийся ровный нос, его запястья и ноги тонкие, как у девушки, у отца вздуваются вены и ладони как две лопаты; со спины его легко можно спутать с девчонкой, он не широк, да и волосы по плечи, а у отца модная короткая стрижка в стиле Расторгуева и ширина плеч как у двух Расторгуевых; у отца красивая жена и даже сын, а ему вот нравятся мальчики.       Его все считали красивым, называли воздушным, нереальным, но отец чаще ругал, и даже такой комплимент, высказанный неспециально, в пылу ругани, Лексу нравился. Пусть Лекс неродной и ненавистный, но ему хотелось нравиться им. Хотя он понимал, зачем его подобрали – родителям просто нужен был наследник. А ему нужно было, чтобы от него не скрывали правду с самого начала, но они пошли по своему пути, и Александру пришлось пойти по своему.       – Кому нужна эта красота, если подхватишь хламидиоз?       – Это избавит меня от наследования твоей компании?       – Сплюнь, – посоветовал отец, и сам сплюнул три раза. – Вылечим тебя.       – Я не лягу в клинику! – начал заикаться парень, засуетившись – для него слова, обозначающие “медицинское учреждение”, вызвали аллергию; он подтянул штаны и стал озираться в поисках какого-нибудь предмета защиты. – Я вообще с тобой не поеду никуда.       – Поедешь, – беспрекословно заявил Кирилл Александрович.       Он позвал в комнату стоявшего за дверью охранника и попросил его помочь в депортации сына. Тот не давался, ругался, царапался, кусался, но в итоге охранник нажал на известные ему точки и парень обмяк в его руках.       – Сомневаюсь, что в таком состоянии мы сможем его вывезти из страны, – прокомментировал Саша Воронов.       – Угу, – согласился Царёв, который оглядывал комнату на наличие важных вещей, – а когда очнётся он снова начнёт истерику. Не переживай, давай отвезём его в отель для начала. И вызови врача.       Разумеется, он не собирался объясняться перед обычным охранником, но планировал снова переговорить с сыном, только после капельницы, когда из него выйдет вся дурь и может даже после дозы успокоительного. Последнее было его запасным планом для возвращения, но он рассчитывал, что они смогут договориться.       Александр Воронов считал, что это не его дело, поэтому с советами к начальству не лез, он и так услышал достаточно, стоя за дверью, пока отец и сын ругались. Саше Лекс сразу не понравился, ещё когда ему впервые Марк фото показал – нежнятина, но лицо показалось знакомым, хотя он точно знал, что шанса пересечься с мажором раньше у него не было. Может в клубе, но по таким специфичиским клубам Саша не ходил, а по нормальным наверняка не ходил сам Царёв.       Определённо, парень ему не нравился. Таких пидоров у них в армии обычно били, сам он в этом не участвовал, но и любить не любил. Понял только, что с ним будет нелегко. Парню точно надо было ложиться в больничку, адекватности ноль, ведёт себя как бешеный хомяк, напоминая этим Саньку. Даже физиологически он напоминал девчонку, чем заставил вспомнить соседку-пацанку.       Её он после выпускного так и не видел, но запомнил тот образ, ведь в тот вечер впервые она пришла в платье, да ещё каком – фиолетовом. У неё не было шикарной груди, округлой попы или осиной талии, но видно было, что она девушка, причём тот самый скромный тип: фарфоровая кожа, сама хрупкая и нежная, как капелька росы на лепестке, она завила волосы и уложила их, похоже, впервые, накрасилась (тут явно помогли), и когда Саша сказал ей, что она выглядит как настоящая девчонка, та не стала спорить, как делала это обыкновенно, а зарделась и прикрывалась руками, чувствуя себя неуютно. На самом деле, он давно понял, что она красива, и сегодня лишь снова убедился в этом.       – Спасибо? – выговорила она. – Пригласишь на танец?       – Э… – вообще-то, он не танцует. Даже девушке из параллели, с которой сейчас мутил, так и сказал, что парни не танцуют. – Ну, я не танцую.       – А я обычно не хожу в платье, – не стала сдаваться она.       – Я тоже и даже мерить не планирую.       – Ха-ха, – она засмеялась, видимо, представив его в платье, он тоже. Но неловкость висела в воздухе, и такая красивая она стояла рядом с ним, которому не во что было приодеться, он был просто в футболке и брюках, которые давно протёрлись, но подшитые всё ещё выглядели сносно.       – Да на тебя вся школа засмотрелась, иди любого позови.       – Я не хочу любого, я с ними даже не говорю никогда.       – А я особенный?       Спросил и подумал, а мог бы он стать для неё особенным? Не на словах, а по-настоящему. Ведь она точно была для него такой – недоступная и достойная лучшего в мире, не такого нищеброда как он. И каково бы это было им влюбиться друг в друга? Его никогда не любили, и такие люди как он, росшие в нелюбви, они ведь не умеют любить, этому высокому чувству им надо учиться. А в учёбе он совсем плох.       А вот Санька, хоть и была пацанкой, кроме этого вечера, росла в любви, в счастье – и осознание того, что они живут в разных мирах, имеют разные возможности и разные ценности словно обухом ударило его по голове, он снова ощутил горькое чувство злости, обречённости. Она не смотрела ему в глаза, стесняясь, и не заметила что лицо его помрачнело, словно над головой набежали тучи, загромыхав, а из глаз почти сверкали молнии.       – Да, – кивнула она, потом смутилась откровенности. – Ты мой единственный… враг? Друг? Блин, не знаю, просто я знаю здесь только тебя, – у неё в сумочке завибрировал мобильный и, проверив кто звонит, она скинула звонок. – Скорее соглашайся, я тоже не танцую, вообще не умею. Но могу уложить тебя на лопатки.       – Не можешь, – напомнил он ей, ведь уже давно он стал сильнее, и даже парни не могли с ним справиться, куда там хрупкому созданию. – Это я тебя уложу.       – Фу, негоже так говорить леди, – она манерно захихикала и прикрыла рот ладонью, изображая леди. Это было... Мило? Странно было наблюдать её милой, и вместе с тем он понимал, что такой она и должна быть, а не в самбовке по татами с нунчаками за ним гоняться. Телефон снова начал вибрировать, она снова его отключила, становясь дёрганной. – Давай же.       Невинное выражение её лица, которое с косметикой приобрело толику взрослости, заставило выглянуть лучу солнца в скопище туч, и промелькнула даже шальная мысль согласиться, но откуда ни возьмись явился майор и глядя на дочь, как на предательницу Родины, выговорив ей: “А сейчас домой, Скарлетт”, увёл её из зала. Он по пути начал что-то выговаривать ей на ухо, она молчала в ответ, а в глазах стояли слёзы. Впервые он видел её в слезах, впервые в платье, впервые почувствовал, что это не пацанка. Но важно ли всё это, когда она вернётся в уютный дом, а он уйдёт на два года жить в казарму?       И когда он вернулся из армии, Белов ему рассказал, что Санька уехала учиться. Возможно, она и навещала родных, но ни разу они не пересеклись.       Саша уже не жил с отцом, хотя и не съезжал, просто по долгу службы ему приходилось проводить сутки напролёт с подопечными, жил в предоставляемыми ими квартирах или комнатах. В выходные мог уехать в клуб, за город с ребятами на базу – вот эти двое друзей его точно дождались. Студенты Лис и Пиг устроили ему тёплый приём и продолжали дружить, хотя их мамочки теперь боялись Сашу ещё больше: он стал крепче и злее с виду, на конфликт сам не шёл, но в выражениях не стеснялся – кроме себя защитников у него не было, тату на руках придавали злодейский вид.