Поменяться местами

Он устал. Устал от боли. От страха. От постоянной нужды быть сильным. Железным. От постоянных лишений. От роли родителя, к которой он не был готов. От детей, которых он не хотел. От всего. У него не было сил. Сначала он пытался бороться, оставаться здесь, со всеми, но потом понял, что больше не может. Реальность ускользает от него, расплывается, превращается в сгоревшую плёнку, на которой выцвели все кадры. Он решил, что с него хватит вечной борьбы. Хватит. Ослабляя хватку, он почувствовал страх, который бывает при свободном падении или даже при малейшей потере опоры, только это чувство было не физическим и не ментальным, а чем-то вместе взятым. Как будто он проваливался в сон против воли и сон этот был бездонной ямой, откуда ему не выбраться. Он тут же отрезвел. Нет, характер у него не тот, чтобы сдаваться просто так. Устал он, посмотрите! Неженка нашлась. Ну и что, что устал? Все устают, а он что, особенный? Он нужен своим спутникам даже больной и полуживой. Как они без него? Кто будет о них заботиться? Им нужен отец. Он не может вот так взять и умереть. Он вынырнул из реки боли и оцепенения и его накрыло вновь ощущавшимися чувствами. Это уже что-то. Нужно продолжать, может, это поможет. Может, у него получится выкарабкаться. Может, если всё будет хорошо, у него появится шанс понравиться Земле и, возможно, построить с ним семью. Разве будет плохо, если о нём будет хоть кто-то заботиться и беспокоиться? Луна сможет присматривать за Фобосом и Деймосом. Может, всё не так плохо? Ему уже лучше. Пора собрать всю свою волю и растормошить себя. Он открыл глаза, насколько мог. На мгновение он увидел родной ослепительный блеск своей звезды. Это его система. Это... звезда... система... Как же... как зовут звезду? А как зовут его? Где он вообще? Что он тут делает? А это точно его звезда? А где... тут должны были быть... спутники? Только не известно, сколько их и... А кого он искал? В теле все отчётливее появлялось ощущение, что ядро вот-вот остановится. Магма остыла, стала вязкой и густой. Она сдавливала ядро со всех сторон и с каждым разом оно билось всё медленней и больней. Оно могло бы биться долгие миллиарды лет, если бы только тело было здоровым. Было мучительно осознавать, что у него осталась ещё минутка-две жизни, самые мучительные мгновения. Он чувствует, как его ядро остановилось, но в этот момент он ещё был жив. Он знал, что это всё. Это конец. Магма застыла и сковала отчаянно желающее биться ядро каменным панцирем. Из горла вырвался протяжный хрип, переходящий в стон. Дышать он мог. А ядро не билось. Перестало. В глазах темнело. Не надышаться. Стоны становились всё громче, но он не слышал их, он только чувствовал вибрацию от своего голоса. Он впал в транс. Мало вакуума, мало! Нечем дышать! Он дышал, но это не помогало. Он просто гонял вакуум туда-сюда, без ядра дышать было бесполезно. Это было... отвратительно. Когда все органы чувств отключаются один за одним и всё, что он может делать — издавать жуткие агональные хрипы, пока он находится в трезвом уме и понимает, что к чему. Он уже ничего не контролирует, тело бьётся в последних попытках сохранить жизнь, как будто это поможет. Как будто после этого всё снова станет как прежде. Как нелепо и наивно. Именно так выглядит отчаяние. Сознание уходило в туман с каждым криком, звучащим как вялый стон. Всё внутри горело огнём. Холодным, но обжигающим. Всё внутри жгло адским пламенем, а потом настал холод, будто огонь резко превратился в ледяную воду. Холод быстро разливался по телу, а в след за ним пришло онемение. Под корой и во всём теле разлилось покалывание, как если бы в этой холодной воде росли острые кристаллы. А потом наступило самое страшное. Он перестал ощущать себя. Тело обмякло. Он вспомнил. Его зовут Марс. А до этого — Арес. Когда на нём только появилась жизнь, Солнце называл его Вшивым. Чёрт... Он терпеть не мог своё старое имя и старого себя. Его детей зовут Фобос и Деймос. Перед глазами стала проноситься его жизнь. Самые яркие моменты, отпечатавшиеся в памяти. Он впервые открыл глаза. Кругом всё яркое, много планет рядом. Прошло несколько миллиардов лет перед тем, как он освоился в системе и стал более-менее взрослым, способным постоять за себя планетоидом. За это время он заметил кое-кого. Кого-то особенного. Среди всех небесных тел выделялся Фаэтон. Он был такой яркий, блестел почти так же, как Солнце и был немного крупнее Марса. Но вот в чём проблема: он почти всегда был один. На него почему-то никто не обращал внимания или не задерживался рядом с ним. Это же настоящий живой самородок, само воплощение изысканности. Марс помнил, как его ядро впервые затрепетало, а щёки налились горячим румянцем, когда он понял, что его тянет к этой планете. Мир сразу становился ярче, когда в поле зрения появлялся Фаэтон. Хотелось петь и танцевать. Марс, тогда ещё Арес, много думал, взвешивал все за и против и всё таки решился подлелеть к нему, чтобы наконец познакомиться. И вот Арес стоял перед объектом своей любви, мялся, не знал, что сказать. Его ядро пело, а сам он не мог вытянуть из себя и маленького словечка. — Привет, — мягкий голос Фаэтона чуть не выбил Ареса из реальности, пленил и завораживал своей мелодичностью, хоть в нём и слышались нотки волнения и сконфуженности. Если это был сон, то очень, очень хороший. — Как тебя зовут? — Я... зовут... — Арес не мог связать двух слов. Его язык заплетался. — Я... Я Арес. Я... Арес чувствовал себя очень неловко. Он — всего лишь обычный булыжник, потрёпанный и откровенно невзрачный, а напротив него находился аккуратный планетоид, чья поверхность ласкала взгляд своим видом. Но было ощущение, что Арес сейчас в правильном месте в правильное время и делает то, что нужно. Фаэтон хихикнул. Не насмешливо, а по-доброму. От этого смеха на душе сразу стало легче. — Я Фаэтон. А ты забавный. Сколько тебе лет? — Два миллиарда или типа того. — Мне только полтора, — ответил блестящий планетоид. — Наверное. — Ты умеешь искать еду? — Спросил Арес. — Ориентироваться в пространстве? Управлять полётом? Заводить знакомства? — Ну... да? Да, я всё это умею. А что такое? — Значит, ты взрослый. Или скорее юный взрослый. Как я. Но помладше. — Солнце так не считает. Он до сих пор думает, что я ребёнок, — обиженно произнёс Фаэтон. — Наверное, потому, что мне иногда страшно или из-за того, что я могу легко растеряться. — Ты описываешь каждого первого здесь, — усмехнулся Арес. — Все когда боятся, теряются. Даже я. Блестящий не нашёл, что ответить. Он только помялся, едва заметно переваливаясь из стороны в сторону. В вакууме повисла неловкая тишина. — Кстати, у тебя знакомое лицо, — наконец сказал Фаэтон. — У... у меня... соседняя орбита. — А, понятно. Ты хотел чего-то? — Фаэтон надеялся, что лёгкий намёк будет понят и разговор будет закончен. Он уже устал. — Я... я просто... Х-хотел познакомиться. Ты мне понравился. — Я... понравился... тебе? — Фаэтон выглядел обескураженным. Теперь как-то не хотелось так сразу заканчивать разговор. — Познакомиться со мной... — Ну... Как бы... — Арес не закончил говорить, но Фаэтон, кажется, его понял. — Всё хорошо. Не волнуйся. Я рад нашей встрече. И тут произошло чудо. Фаэтон прикоснулся своим магнитным полем к магнитному полю Ареса. Это было неловкое, мягкое, немного грубоватое касание. Арес растаял. У него в голове крутилось много вопросов, но он решил отставить их на второй план. Он чувствовал разницу между своим бушующим полем и его, почти неощутимым, призрачным. А потом Арес взглянул в его глаза. Красивые. Бледные. Глубокие. Как стеклянные, но живые. Таких не было ни у кого больше во всём мире, в этой системе уж точно. Арес изнывал от желания сблизиться с Фаэтоном также, как коллекционер хочет заполучить редкий экспонат. Он не хотел, чтобы Фаэтон достался кому-то ещё, чтобы эти глаза смотрели только на него. Кажется, это было слишком эгоистичным желанием, но чёрт возьми, эти глаза... они такие... волшебные. Арес решил сказать ему это прямо сейчас. — Фаэтон, ты знаешь, что у тебя самые красивые глаза на свете? — П-правда? — Щёки Фаэтона легонько порозовели. — Ты правда так считаешь? — Да. Больше ни у кого нет таких восхитительных глаз. У них цвет такой приятный и блестят как-то необычно. — Оу. Спасибо... Знаешь, я удивлён, что они тебе нравятся. Ну, мои глаза. Обычно они... пугают. — Кого может пугать такая красота? Фаэтон глупо хихикнул. — А почему они у тебя такие? Ну, прозрачные, — продолжил Арес. — У меня какая-то врождённая болячка или что-то типа того. Не обращай внимания. — Болячка, которая делает глаза красивыми? — Нет, ну в смысле это побочка. Такие глаза. Там... Ладно, это не важно. — Фаэтон решил, что будет лучше сменить тему. Если расскажет сейчас, может оттолкнуть того, кто наконец захотел с ним общаться. — Я знаю одно прикольное местечко. Если хочешь, можем вместе слетать. Что скажешь? Арес понял, что если он сейчас не пойдёт с ним, то ему больше никогда не подвернётся такой возможности. Нужно было действовать прямо здесь и прямо сейчас. — Д-да! Я с тобой. В тот день Марс впервые в жизни улетел так далеко от Солнца, впервые увидел, как из темноты навстречу солнечному свету вылетает долгопериодическая комета, как распускается её хвост. Марс еле дышал. Он боялся спугнуть своего нового знакомого, слушал всё, что творилось вокруг. Арес не решался приблизиться к Фаэтону. Для этого было ещё слишком рано. Он не мог решить, что красивее — комета или Фаэтон. Они оба были великолепны. Первый шаг сделал Фаэтон. Он приблизился к Аресу. Марс помнил это случайное касание, взбудоражившее его рассудок. Мягкое, лёгкое, оно продлилось долю мгновения, но для Марса оно тянулось куда дольше. Спустя время Арес осмелел и придвинулся чуть ближе. Робко прикоснулся в ответ. — А НУ БРЫСЬ! — Рявкнул Солнце, заставив их обоих подпрыгнуть от страха. — Фаэтон, я не тебе, малыш. Уйди от него, плешивый ты камень! Я запрещаю тебе с ним общаться. — Но... — Возразил было Фаэтон. — У тебя есть самый лучший друг в мире — я! Самая лучшая звезда на свете! Зачем тебе этот подранок? Значит так, как там тебя... В общем, Плешивый, вон на свою орбиту. И чтобы я больше не видел его рядом с тобой, Фаэтон! — Да, слушаюсь, — отрапортовал Арес и двинулся прочь. — Мы ведь ещё увидимся? — С волнением и надеждой в голосе спросил блестящий планетоид. Арес взглянул в его глаза и ему как-то расхотелось уходить. А потом посмотрел в глаза разъярённого Солнца и понял, что пора к себе домой. — Да. Обещаю, я приду. Жди меня. Им пришлось разойтись. И дождаться момента, когда звезда заснёт. Арес не помнил, с каких пор они начали встречаться, но всё чаще они проводили время вместе. Удивительно, как быстро они сошлись характерами. Фаэтон был ещё более тихим, чем Арес, очень неторопливым, даже полусонным — по сравнению с ним Арес выглядел очень активным. Этот планетоид был рассудительным и часто витал в облаках, обдумывая всё на свете. Он часто не замечал того, что происходит вокруг, не смотрел по сторонам, но зато он мог найти выход из любой ситуации, просто пораскинув мозгами. Правда, это было долго. Если требовалось быстро принимать решения, что-то предпринимать, он пугался и впадал в ступор, иногда даже хныкал. Его было легко спугнуть, обидеть, сломать. Аресу было его жаль. Ему хотелось защищать Фаэтона, быть тем, на кого он может положиться. Аресу казалось, что он нашёл настоящий золотой самородок и был не против возиться с ним сколько нужно. Фаэтон улыбался при каждой их встрече, задорно смеялся. Так не смеялся больше никто. На его щеках играл почти бесцветный румянец. Им было хорошо вдвоём. Арес с теплотой вспоминал каждое случайное или же намеренное касание... это было так... невинно. Их посиделки были до ужаса милыми, Арес помнил, как Фаэтон смотрел ему в глаза. Помнил долгие объятия. Помнил их первый поцелуй. Арес сам был очень мягким и нежным и иногда его пробивало на слёзы от того, насколько мило с ним обходился Фаэтон. Это была единственная планета, которой он полностью открылся. За всё время только Фаэтон разглядел то, каким Марс был на самом деле. Беззлобный и мягкий, тихий, любящий, заботливый. Марс дарил Фаэтону столько любви, сколько не бывает на всём белом свете. Он делал всё, чтобы эти прекрасные глаза сияли от радости. Арес терпеливо выслушивал. Был рядом. Старался помочь с тем, что Фаэтону давалось с трудом. А трудности у него вызывало почти всё. От полётов до приёмов пищи. Нет, это не было похоже на то, как неумеючи справляются с этим дети. Это было... другое. Что-то ему мешало. Может, это та болезнь, о которой он толком не рассказал? Арес всё удивлялся, почему Фаэтон был жутко медлительным, почему он был сонливым и почему почти никогда ничего не брал в рот, но со временем он понял, что его солнечный зайчик и правда серьёзно болен. Фаэтон молчал. Ни разу за все их разговоры он не говорил, что с ним. С течением времени розовые очки стали спадать и Арес понял, что Фаэтон был не лёгким и изящным, а просто жутким слабаком и доходягой. Он часто болел. В такие времена он вёл себя ещё более вяло, чем обычно, часто лежал, мало чем интересовался. Поэтому с ним особо никто не водился. Большинство небесных тел инстинктивно избегали его, как обычно избегают больных. Даже не отдавая себе отчёта, даже не задумываясь над этим, больных избегают. От этой мысли Арес почувствовал себя дефектным. Он ведь наоборот, проявляет заботу. Марс помнил, как сильно он перепугался, когда в первый раз увидел Фаэтона кашляющим, лежащим на боку. Его глаза были тусклыми, запавшими. Он не понимал, что происходит вокруг, почти ни на что не реагировал, не обращал внимания на еду. Арес долго изводил себя бесконечными переживаниями и предположениями о том, что случилось и что Фаэтон подцепил. Марс остался с ним. Он был рядом, спрашивал, как помочь. Следил за тем, чтобы Фаэтону не стало хуже. Наконец, когда Фаэтон мог назвать себя выздоровевшим, состоялся серьёзный разговор. — Фаэтон, — позвал Арес. Блестящий планетоид напрягся. Тон Ареса был строгим. — Что такое? — Робко спросил Фаэтон. — Помнишь, ты как-то говорил, что ты чем-то болеешь? — Да? — Расскажи, пожалуйста. Я хочу знать. — Но... пообещай, что т-ты не уйдёшь. — Обещаю, — Арес придвинулся поближе к Фаэтону и коснулся его электромагнитного поля своим, успокаивая и выравнивая. Он чувствовал, как Фаэтон боялся. — Всё хорошо. Я просто спрашиваю. Понимаешь, я должен знать. Я должен знать, что с тобой происходит. Фаэтон понимающе кивнул. — Ладно. У-у меня с самого появления была очень хрупкая кора. Я, видимо, появился в бедном участке протопланетного диска. Я старался ни с чем не взаимодействовать лишний раз, а то... трещины заживают долго и больно. Я не могу нормально двигаться. Моя кора болит. Я стараюсь избегать попадания в меня астероидов, комет, но, хех, не всегда получается. — Голос Фаэтона задрожал, на уголке его глаза навернулась слеза. Арес пододвинулся ближе и приобнял его, смахнул с лица слёзы. Блестящий планетоид не сразу, но приобнял его в ответ. — Я заметил, что у тебя очень слабое магнитное поле, — продолжил Арес. Он думал, это как-то связано с тем, что у Фаэтона такая непрочная поверхность. — Может, если его усилить... — Не получится. — Почему? — У меня нет ядра. Арес был шокирован. Как? Как, чёрт возьми, у планеты может не быть ядра? Но он прислушался. Он слышал только биение собственного ядра, отдающееся в "ушах". Внутри Фаэтона было тихо. Слышался только слабый равномерный гул трения магмы о внутреннюю часть коры. Как Арес не замечал этого? И тут же наступило осознание, что без ядра его солнечный зайчик долго не проживёт. Он держался только на конвекции магмы, и по его вялому поведению было заметно, что конвекция прекращается. Твою мать. Он умирает? Хотелось верить, что нет. — Моя кора так блестит, — Фаэтон снова сменил тему, — потому что она равномерная. Без гор, без впадин. Чтобы они появились, нужна активность ядра, тектоника и так далее. Я так не умею. Не могу. А ещё она ничем не покрыта. Никакой пылью. Никакой атмосферой. У меня нет такого сильного магнитного поля, чтобы оно хоть что-то удерживало. А если что и оседает, я стараюсь всё смахивать, чтобы ничего не попало в стыки коры. — А почему ты убираешь пыль? — Чтобы не было нарывов. Понимаешь, когда в кратеры попадает пыль, они начинают чесаться, а потом болят и опухают. А потом у меня поднимается температура и мне становится плохо. Я заметил... знаешь, я болею чаще, чем другие и намного серьёзнее. Я думаю, у меня может быть дефицит иммунитета или что-то такое. Иначе чем объяснить то, что от одной только пыли я заболеваю? Я ещё думаю, что моя болезнь как-то связана с глазами. Я один болею этой дрянью и у меня одного такие глаза. — Дефицит иммунитета, — чуть не падая в обморок, проговорил Арес. Он невольно вспомнил недавний поцелуй и провёл языком по внутренней стороне губ, слегка поджав их. Что, если он заразился? Ну, он пока ничем не болел, и чувствует себя нормально. Может, он и подхватил эту дрянь, но болеет без симптомов? Чёрт, об этом можно побеспокоиться и потом. — Только почему ты не сказал мне об этом раньше? Может, мы бы смогли найти лекарство или хотя бы поддерживающую терапаю. — Боялся, что ты бросишь меня, если я признаюсь. Даже если бы и было лечение... Зачем тебе больная планета? Ты можешь выбрать кого угодно другого и они все будут лучше меня. — Ты в первую очередь прекрасная личность и отличный друг. А уже потом — с диагнозом. Фаэтон, я не променяю тебя ни на кого на свете. — Пфф, — Фаэтон слегка смутился, но затем его лицо снова стало мрачным. — Знаешь, я так подумал... может, мы не будем с тобой... слишком близко друг к другу? Я не хочу тебя заразить. Я не знаю, заразна ли вообще эта штука, но я всё равно не хочу, чтобы ты заболел. И... мне так стыдно, что я не сказал тебе о ней перед тем, как мы... ну... мне ужасно стыдно. Прости. — Будем надеяться, что ничего страшного не случится. Но больше не молчи о таких важных вещах, ладно? — Арес аккуратно погладил щёку Фаэтона. — Постараюсь, — голос Фаэтона звучал ужасно расстроенно и подавлено. Арес понимал, что ему самому плохо от своей ошибки и что пора бы уже замять эту тему. — Всё хорошо, — ласково сказал Арес. — Не переживай так, ладно? Тебе может стать хуже от нервов. — Как ты можешь беспокоиться обо мне, когда я такая безответственная планета? Разве ты не будешь меня ругать? — Не буду. Да, ты поступил не очень правильно. Но ты понял свою ошибку и знаешь, что больше так делать не надо. Это главное. Ты не безответственный. На тот момент тебе казалось, что это решение было наиболее правильным и я это понимаю. Но знаешь, не бойся говорить мне о том, что ты опасаешься сказать. Мы с тобой пройдём через всё, нужно только держаться вместе. Фаэтон не нашёл, что сказать в ответ. Он снова мялся и метал взгляд туда-сюда. Он был запуганным, загнанным в угол — его донимал Солнце со своей "опекой", от которой был только один вред. В вакууме понеслась раскалённая масса звёздной плазмы и заряженных частиц. Вспомнишь Солнце — вот и лучик. — Кто разрешал тебе, Плешивый, общаться с Фаэтоном? Я же запретил тебе! — Крикнула звезда. — Мне не нужно твоё разрешение, — буркнул по себя Арес. — И у меня есть имя. — Солнце, не кричи, пожалуйста. — Попросил Фаэтон. — Это мой друг, Арес. — Твой настоящий друг — я. Неужели я плохо с тобой обращаюсь? — Нет... — А что тогда не так? — Ты меня не слушаешь, — честно сказал блестящий. — Ну давай, расскажи мне что-нибудь такое, что ты предпочитаешь рассказывать своим дружкам на стороне. Фаэтон вздохнул. Он решил признаться светилу. — Я болею. — У тебя температура? — Нет. — Тогда не выдумывай. Не болеешь ты ничем. Лишь бы привлечь к себе внимание! Аресу стало так обидно за Фаэтона. И стало ещё обиднее, когда он заплакал и Солнце их разлучил прямо в этот момент. Арес злился на Солнце за то, что он такой жестокий и на себя, что не может никого отстоять перед Солнцем. Он был лишь пылинкой по сравнению с чёртовой звездой. Их следующая встреча тоже была тайной. Арес и Фаэтон просто обнимались. Долго, пока их не прогнали. Так было до тех пор, пока Солнце не перестал уделять столько внимания одному Фаэтону. У него, видимо, появился новый любимчик. Арес и Фаэтон могли больше времени проводить друг с другом. Вместе прилетели к Криптон, которая кое-что смыслила в болезнях и подтвердила все опасения. И сказала, что лекарства нет. По крайней мере, в этой системе, потому что она находится в какой-то вселенской пропасти. Пришлось жить дальше, как жилось. Всякий раз, когда Фаэтон чувствовал себя плохо, Арес старался сделать так, чтобы он быстрее выздоравливал. Аккуратно массировал поверхность, смахивал пыль, старался держать его в тепле и сухости. Арес поддерживал электромагнитное поле Фаэтона своим, отдавал ему самые лучшие кусочки еды, измельчал их как можно сильнее, чтобы Фаэтону было легче их глотать, заставлял принимать целебные минералы. Это давало ошеломительный эффект. Фаэтон, обычно болевший годами, с заботой Марса выздоравливал за пару недель. Он даже перестал быть похожим на заморыша и набрал немного веса, стал чуть сильнее и выносливее. Фаэтон начал выглядеть как обычная планета, вёл себя активнее, жизнерадостнее. Фаэтон, здоровый и крепкий, вскружил Марсу голову. Арес помнил, как временами лежал под бочком у Фаэтона, слушая, как магма трётся о его кору, а тот медленно поглаживал его поверхность. Арес любил это. Обожал. Он был в безопасности рядом с небесным телом, которое его понимает и принимает таким, какой он есть. Арес тоже принимал Фаэтона всего, без остатка. Иной раз Арес ощущал прилив нежности и Фаэтон оказывался заняньканым донельзя. Фаэтон тоже любил, когда его обнимали, гладили, но он чаще хотел быть один. У него была низкая социальная батарейка. Когда Фаэтон долго общался, даже с Аресом, у него потом была такая сильная усталость, что он мало на что реагировал и вёл себя раздражительно и даже грубо, отталкивающе, иногда он мог просто заснуть на месте. Арес не сразу понял, что к чему, но после разговора по душам Фаэтон ему рассказал о своей социофобии. Он чувствовал себя некомфортно от того, что не умел общаться непринуждённо, долго с кем-то болтать, ощущал себя зажатым и временами — самым глупым на свете. Он был диковатым от одиночества и так и не влился в социум. Он старался быть добрым, приветливым, но это не особо-то помогало. Ему было стыдно и страшно. Только когда он каким-то чудом заинтересовал Ареса, ему стало легче. Арес никогда не давил, не принуждал его общаться дольше, чем тот хотел, не заставлял быть с собой. Он старался давать Фаэтону как можно больше свободы, уединения, оставлять одного, когда тому нужно было отдохнуть и Фаэтон часто выбирал просто молча побыть рядом с ним, на некотором расстоянии, но всё же рядом. Арес отпускал его и он возвращался. Когда у Ареса были времена, в которые ему нужно было побыть одному, Фаэтон давал ему пространство. Это было замечательно. Каждый из них понимал, чего хотел другой. Это было лучшее время в их жизни. Начались первые смерти. Арес видел самоубийство Вулкана. И смерть его подруги... Пятой планеты из-за него. Его гравитация случайно разогнала её и она врезалась в Солнце. Что-то в нём сломалось. Он так и не стал прежним после этого. Фаэтон помог Аресу пережить это. Потом пришли гиганты. Одного звали Зевс, он был просто здоровущий, было видно, как сквозь тёмные облака просвечивает раскалённый газ. Но Солнце, как всегда, воспринял факт наличия у него имени в штыки и дал ему кличку — Амбал. Арес не знал, почему, но она звучала более угрожающе, чем "Зевс". "Зевс" было именем планеты с личностью и определёнными чертами характера. "Амбал" звучало как живое зло, не имеющее стыда, совести и милосердия, но обладающее острым как бритва умом и немереной силой. Второй гигант был меньше и легче Зевса и полностью бежевый, выглядел он добрее своего газового товарища. Имя ему было Кронос. Солнце назвал этого типа Светлым. Как оригинально. Эти двое убили почти всех. Марс не понимал, почему Солнце их не выгнал. Он ощущал почти физическое присутствие смерти, идущей за ним по пятам, этот гадкий запах "плоти", от которого инстинкты велели бежать, ощущение преследования сводило с ума. Голодные глаза неудавшихся звёзд пугали. Марс делал всё, чтобы Фаэтон, его солнечный зайчик, остался с ним и хотел, чтобы они прошли через это вместе. Гравитация гигантов очень пагубно влияла на состояние Фаэтона. Каждый раз, когда мимо него пролетал Зевс или Кронос, ему становилось очень плохо. Он лежал без движения, хрипло дышал, обычно вскоре после этого начинался жар. Всё его тело дрожало от лихорадки и исходило мелкими трещинами. Марс был рядом. Уводил в безопасное место. Давал лекарства. Было удручающе видеть, как Фаэтон стал беспомощным и смирившимся с тем, что смерть бродит где-то рядом. Он всё больше зависел от Ареса. Из-за гравитации гигантов он получал переломы. Арес старался их залечивать, запаивать кору, расходившуюся паутинкой трещин. Только это не помогало Фаэтону. Кора воспалялась, лихорадка становилась невыносимой. Он совсем отказался от еды, быстро отощал, обезвоживание сделало кору ещё более хрупкой. С каждым новым переломом он становился всё более угнетённым, его тело слабело и становилось холоднее с каждой новой трещиной. В какой-то момент Фаэтон перестал соображать. Он погряз в боли. Речь заменилась на нечленораздельное мычание и стоны, означающие, что ему больнее, чем обычно. Арес качался из стороны в сторону и смотрел сквозь пространство в никуда, осознавая, во что превратилась эта планета. Это был полуживой овощ, а не тот, кого он полюбил. Было больно осознавать, что теперь при взгляде на такого Фаэтона на душе становилось гадко. Арес перестал тратить время на себя. Каждая его свободная минутка уходила на обслуживание больной планеты, на слежку за его состоянием и на лечение. Мало-помалу у Ареса с помощью советов ныне покойной Криптон получилось добиться ремиссии. Фаэтон ещё чувствовал себя очень плохо, но хотя бы мог соображать и потихоньку включался в жизнь. Арес отправился поговорить с Солнцем. Попросил его избавиться от гигантов или втолковать им, что нельзя так близко приближаться к планете, которая страдает от чужой сверхсильной гравитации. Арес не смог привести сюда Фаэтона, но знал, что его вид был бы более убедительным для Солнца, чем просто слова. Здесь, рядом с Солнцем, было слишком жарко. Арес чуть не терял сознание от теплового шока. Он бы не смог увести Фаэтона отсюда обратно на его орбиту, если бы он сейчас был здесь. Не хватило бы сил. Фаэтон сейчас был лежачим, он не мог двигаться сам. Солнце лишь презрительно осмотрел Ареса. Худющий, болезный, потрёпаный, жалкий. Только зря потраченное вещество протопланетного диска. Смотреть противно. Почему гиганты ещё не избавились от этой ошибки природы? Звезда ответила, что подумает на досуге и явно дала понять, что разговор окончен. Арес остался ни с чем и ему пришлось вернуться. Его не было на месте. Арес оглядывался из стороны в сторону, пытаясь найти своего солнечного зайчика. И нашёл. Он был около орбиты Зевса. Крик отчаяния застыл комом в горле. Его раздавил газовый гигант. По лицу Зевса было понятно, что он сам испугался того, что случилось. Он убил Фаэтона. Его труп, расколотый на тысячи мелких камней, размазывался по орбите кольцом. Пронзительный крик Солнца не заставил себя ждать. Тогда Арес вмиг перестал думать о Фаэтоне и старался спасти свою шкуру от шальных вспышек. Солнце не на шутку разозлился. Фаэтон был его любимцем и Юпитеру тогда здорово досталось. Аресу казалось, что если бы он не сбежал тогда, Солнце сорвал бы свой гнев и на нём и это кончилось бы его гибелью. Солнце никогда не любил Ареса и это факт. Марс долго не мог оправиться, каждый раз его бросало в плач от вида пояса астероидов. Пояса Фаэтона. Любви всей его жизни. Тогда в ядре Марса навсегда поселилась вселенская печаль. Он винил себя за то, что его не было рядом с Фаэтоном, когда это случилось. От осознания, что его любимая планета провела последние минуты жизни в одиночестве и страхе, становилось хуже и хуже. Он мог бы успеть. Мог бы спасти. ОН МОГ СПАСТИ ФАЭТОНА! МОГ СПАСТИ! Но вместо этого Арес выбрал препирания со звездой, которой, как оказалось, было всё равно. Планетой больше, планетой меньше. Какая разница. Арес стал вялым, отстранённым. У него больше не было Фаэтона. Если бы он только оказался рядом в тот момент... Арес не мог излить свою злобу на Солнце или на Зевса. Оставалось отравлять ей самого себя. От самоедства не было никакого толка кроме иллюзии наказания виновника. Арес не мог допустить мысли, что он не был виноват. Арес не заметил, как довёл себя до истощения. Он дни напролёт проводил во сне без сновидений, в таком состоянии он проводил годы, вращаясь вокруг Солнца на свой орбите. Он слишком ослаб, чтобы покинуть её. Пришлось прекратить только с появлением осознания, что если Арес продолжит так пренебрежительно относиться к себе, он пересечёт черту и больше не сможет заботиться о себе, и больше о нём никто не сможет позаботиться. В целом мире у него теперь был только он сам. Если он продолжит быть таким размазнёй, он просто умрёт. Страх смерти был сильным. Хотелось жить дальше. Собрав все силы, Аресу удалось сдвинуться с орбиты. Это было похоже на движение против течения. Каждое движение давалось невероятно тяжело и трудно. Его часто била одышка, в глазах то и дело темнело, он летал медленно, недалеко и двигался как калеч. Приходилось заставлять себя находить хотя бы что-то питательное, чтобы не умереть от голода. Газ, пыль, кусок трупа. Неважно. Потом заставлять себя глотать это. Жевать не было сил. Прошли годы. Марс кое как восстановился, но всё ещё был ослабевшим и замореным голодом. Потихоньку он начал вести себя так, как подобает обычной планете, но ничего у него толком не выходило. Из-за его безучастности ко всему и тихого молчаливого характера другие планеты инстинктивно избегали его как больного, как Фаэтона, облетали за астрономическую единицу. Марс часто сидел на одном месте и смотрел в никуда. Астероиды врезались в его поверхность, но ему было всё равно. Однажды он стал замечать изменения в себе. Это была вода. Жидкая вода на поверхности. Не океан, конечно, а так — кучка лужиц, затопивших кратеры, на полюсах — паршивые ледовые шапки, скудно припорошённые снегом. Марсу было плевать на это, но с появлением воды появился и интерес других планет к нему. Его заметили. Так у Марса, тогда ещё Ареса, сформировался новый круг общения. Афродита с Гермесом и Нейтом, Гея и Тейя. Афродита тоже был планетой с жидкой водой, но у того были настоящие реки, настоящие моря и самые настоящие бескрайние океаны. Большие, блестящие, со штормами, грозовыми облаками и циклонами. Полярные шапки были цельными, ровными, плотными, ослепительно белыми, в морях плавали оторвавшиеся от ледников айсберги. Что уж говорить об атмосфере: толстая, густая, лоснящаяся, полная пушистых туч. По сравнению с ней атмосфера Ареса была просто никудышной, она не защищала его ни от жары, ни от холода и была очень тонкой, будто натянутой на кору. В разрежённом воздушном пространстве можно было насчитать едва ли пару облачков — воды было мало, испарялось её ещё меньше и появление крохотных плешивых прозрачных тучек было настоящим чудом. Сквозь них прекрасно было видно весь неровный рельеф коры. Арес был доволен собой даже несмотря на всё это. Он не считал свои черты внешности недостатками. Он считал их победой над смертью. Большинство каменистых планет, сформировавшихся из скудных остатков протопланетного диска, как и сам Арес, были тощими, маленькими и неказистыми. Афродите и Гее повезло: они появились там, где концентрация газа и пыли была выше, им досталось больше материала, они стали красивыми и статными. Арес быстро стал "страшной подружкой" Афродиты, на фоне которой тот выглядел превосходно. Ареса это нисколько не смущало, пока Афродита не начинал вести себя гадко по отношению к нему. В такие моменты за Ареса вступались девчонки. Гея была особенно убедительной благодаря мозговправительным оплеухам. Тогда Арес сдружился со спутником Афродиты Гермесом на почве травли. Гермес был тихим, зашуганным и очень странным. Он часто вёл себя как параноик , боялся, что за ним может смотреть его планета. Другой спутник Афродиты, Нейт, буквально командовал своей планетой и капал ей на мозги всякий раз, когда открывал рот. Он был полной противоположностью Гермеса и часто жестоко с ним обходится. Арес не понимал, за что. И как Гермесу удалось это терпеть? Было искренне жаль этого добряка. Гея и Тейя были единственными известными Аресу "девчонками" во внутренней системе. Гея была самой большой и сильной из каменистых, но из-за того, что она была просто здоровущей и из-за близости к Солнцу её поверхность остывала очень медленно и местами она всё ещё была жидкой раскалённой массой, светящейся багрянцем. Тейя была самой маленькой каменистой планетой, она была чуть-чуть поменьше Ареса и такой же неказистой. Никакой воды на ней не было, атмосфера тонкая, но гораздо лучше, чем у Ареса. Внешне девчонки почти ничем не отличались от других планет, были приветливыми, задорными, но было в них что-то такое... почти эфемерное. Они очень тонко чувствовали. Они продолжали друг за другом и за друзьями фразы, даже за Аресом. Они будто угадывали, о чём думает собеседник, каким-то образом им было известно об этом. Аресу казалось, они могли читать мысли. Когда ему было плохо, кто-нибудь из них мог прилететь и просто побыть рядом. Без слов. Арес не мог выразить словами, как это было важно для него. Рядом с ними он не боялся проявлять страх и боль. Иногда, оставаясь наедине с ними, его будто прорывало. Его тело начинало дрожать, слёзы сами лились из глаз безостановочным потоком. Арес иногда ловил откаты в тот период, когда погиб Фаэтон. Его состояние резко ухудшалось, он раскачивался из стороны в сторону и смотрел в одну точку часами. В такие периоды он становился слабее просто из-за того, что переставал искать себе пропитание. Арес снова становился истощённым калечем. В такие моменты его было жаль даже Нейту, самому конечному говнюку. Обычно в такие моменты об Аресе заботились Гея и Тейя, они не допускали того, чтобы он стал лежачим. Арес сильно привязался к Гее и Тейе, но не решался сказать им, что они ему нравятся. Они были приятными. Гея чуть погромче, поактивнее. Тейя — потише. Обе они были на какой-то своей волне и Аресу всегда мечталось попасть туда. Быть с ними вместе. В безопасности, не боясь, что девчонки его осмеют или бросят в беспомощном состоянии. Но что бы они сказали? Что бы сказали другие? Что он мог дать им взамен? Ничего. Он просто был тем, кому нужна помощь, и девчонки помогали ему. Со временем, проведённым с Геей и Тейей, Арес тоже научился чувствовать. Не так хорошо, как это делали девчонки, но он тоже мог улавливать настроение в коллективе, видеть, у кого что на душе по изменениям в мимике. Чем больше чувствовал Арес, тем больше Афродита становился ему противен. Арес видел в нём высокомерного мудака с манией величия. Неудивительно, с таким спутником как Нейт кто угодно станет отвратительным. Потом появился Икс. Просто появился. Может, он был давно, Арес не помнил. У Икса была нерегулярная орбита. Он был то пятым, то восьмым. Икс никогда ему не нравился. Слишком большое эго для не самого крупного ледяного гиганта, слишком много злости помещалось в этой планете. Казалось, Икс ненавидел всех. Арес боялся его, инстинкты кричали ему, что лучше не попадаться Иксу на глаза. В глазах Афродиты Арес выглядел жалким трусом, когда прятался при первом же появлении Икса на горизонте. Однажды Икс во время очередной из своих драк случайно ранил Ареса чьим-то осколком. Он вошёл глубоко. Рана долго не заживала, друзьям приходилось возиться с Аресом, чтобы он не истёк магмой. Тогда всем приходилось прятаться, когда Икс подлетал близко к ним. Икс чувствовал запах магмы. Он мог без проблем перейти через пояс Фаэтона, чтобы поискать подранка во внутренней части системы. Обычно его останавливал Солнце. Но был один раз, когда Солнце его не остановил. Тогда Икс по запаху нашёл Ареса в толпе каменистых планет и вытянул на уровень своих глаз. Казалось, он целую вечность смотрел в глаза испуганной планеты. А потом на лице Икса расползлась улыбка. Он надавил на рану. Сначала слабо, но боли уже было много. После пары отчаянных криков голос Ареса сорвался. Икс смотрел на то, как Арес корчился в муках и пытался выбраться из гравитационных тисков. Икс давил сильнее, потом ослаблял хватку. Потом надавливал ещё сильнее. Он экспериментировал. Надавливал на магмоточащую рану то медленно, то быстро и резко. Другие не видели всего, что тогда происходило. Они видели, что Икс кропотливо ищет, где находится осколок. Икс действовал сравнительно быстро, чтобы не вызвать подозрений у Солнца. Он с жуткой неаккуратностью схватил осколок из раны, потянул его на себя, постоянно меняя направление и иногда вкалывая его обратно под новым углом. Он делал всё, чтобы осколок сломался. Икс оставил Ареса, оглушённого от боли, в одиночестве. — Я достал осколок, — сказал Икс Солнцу. — Ты не представляешь, как глубоко он сидел. Это из-за него твоя мелочь была такая вялая. — Я не сомневался, что ты справишься, солнышко, — ворковала над ним звезда. — Ты такой хороший, такой аккуратный. Спасибо тебе. — Пфф, эти планетоиды не смогли бы додуматься вынуть осколок. За ними нужен глаз да глаз, да, Солнце? Солнце с такой любовью рассматривал Икса, будто Икс был ему родным. Роднее, чем другие его планеты. — Какой ты у меня заботливый. Я бы тебя обнял, крепко, но я не могу. Солнце казался пьяным, он не видел очевидного. Что Аресу больно. Что если бы Икс действительно хотел просто вытащить осколок, он сделал бы это быстро и без издевательств. Звезда видела только идеальный образ ледяного гиганта, который она сама выдумала и которого она холила и лелеяла. Арес не понимал, почему среди всех планет Солнце больше всего любил этого психопата, взявшегося не пойми откуда. — Я проверю, не остались ли в ране более мелкие осколки, — наконец сказал Икс. — Я мог что-нибудь упустить. — Конечно! Проверь и достань всё. Я не хочу потерять ещё одну планету. Аресу было больно как никогда, когда Икс с позволения самого Солнца расковырял и так разорванную рану. Он слышал треск рвущейся "плоти". Своей "плоти". И затем темнота. Арес проснулся с нелепо огромной, аляпистой примочкой, пропитанной вонючим лекарством, наложенной на то место, где была разорвана его кора. Икс постарался. Он не закрыл рану как надо и она то и дело открывалась от каждого малейшего движения, Арес сходил с ума от боли. Он боялся боли как огня. Нет. Она была хуже огня. Хуже всего. Он боялся всего, что может причинить боль. Особенно Икса. Икс был опасным. Не как голодные гиганты, которые берут то, что им нужно. Он был другим. Он не убивал, он калечил, чтобы потом искалечить вновь. Он часто дрался. Не для выживания, а ради самой драки. Чтобы доставить другим боль. Как можно больше боли. Он, казалось, питался чужими страданиями. Икс так жестоко избивал Зевса, что было страшно за здоровяка. Тот каждый раз выглядел так плохо... Кажется, тогда Марс впервые испытал симпатию к гиганту. Зевс был в таком же положении, что и Арес. Слабый и беззащитный, даже несмотря на свои размеры, он мало что мог противопоставить Иксу. Он был медленнее, быстрее уставал, дрался как придётся, а не как чёртов профи. Зевс был таким же обычным, как и Арес. Когда раны зажили, Арес набрался смелости поговорить с газовым гигантом. Арес был напуган, вздрагивал от каждого шороха, держал дистанцию. Сначала он просто смотрел. Не хотел привлекать к себе внимания. Когда Зевс сам на него посмотрел, было очень страшно и неловко. Хотелось вернуться назад. Но было интересно поговорить, так что Арес остался. Он хотел узнать гиганта поближе. Может, он сможет почувствовать, что у гигантской планеты на душе. Может, у них сложится дружба. Может... что-нибудь... другое. На секунду Арес почувствовал, как его ядро начинает биться чаще. Арес чувствовал, что их с Зевсом многое объединяет. — Что? — Бросил Зевс с ноткой раздражения в голосе. Арес испугался. Ушёл. Страх подгонял его лететь быстрее. Он остановился только тогда, когда оказался в своей компании. — Чего прилетел? — Спросил Афродита. — Выглядишь так, будто за тобой гнались. — Я... убежал от Зевса, — честно ответил Арес. — Он меня напугал. — А что ты там делал? — Я... хотел с ним подружиться. — Подружиться? С ним? — Афродита залился противным гоготом. От такого на душе сразу стало гадко. — Малыш, Зевс — убийца. Он опасен, это все знают, как дважды два. Ишь ты, сам пришёл к гиганту, чтобы "подружиться"! Вы слышали? Ты бы к нему ещё на клыки попросился. Тебе крупно повезло, что он тебя не прибил. Ты, видимо, ненормальный, раз полез к нему. Аресу сразу стало стыдно за свои чувства. Мерзкое поддакивание Нейта заставило его расплакаться. Но в чём-то Афродита был прав и это ещё сильнее задевало Ареса. Словом "ненормальный" Афродита отреагировал на дружбу. А что было бы, если бы Арес рассказал ему о том, что хотел бы встречаться с Зевсом? Об этом он осмелился рассказать только Тейе. О том, что, кажется, влюблён в грёбаного гиганта. И о том, как тот его прогнал. Она погладила Ареса по "макушке". — Всё в порядке, — сказала она. — Зевс не злился на тебя. Ему было больно, и он воспринял тебя как угрозу. Он чувствовал себя уязвимым. — Насколько же он уязвимый, если даже я, маленький планетоид, выгляжу для него как угроза? — Зевс живёт в страхе. Он боится больше, чем ты можешь себе представить. Арес догадался, что это из-за того, что Икс над ним издевается. Как бы не хотелось помочь Зевсу, Арес не мог этого сделать, пока в системе находится этот психопат. Наблюдая за Зевсом, Арес понял, что тот ещё более зашуганный, чем Меркурий. Такой большой и такой трус. Не может дать отпор планете, что меньше него. Арес был наивным, ища в газовом гиганте второго Фаэтона. Думал, что между ним и Зевсом есть связь. Как он мог быть таким глупым? У них не получится никакой дружбы, ничего! Его чувства были глупыми. Неправильными. Как он мог полагать, что убийца Фаэтона захочет общаться с таким паршивым планетоидом, как он? На душе стало гадко, тоскливо. Ядро противно тянуло, будто в нём что-то сломалось. Спустя время Арес понял, что оно и к лучшему. Что бы сказали его друзья, если бы узнали, что он, почти что самый маленький из каменистых планет, влюбился в самую, чёрт возьми, большую планету их системы?! Он бы опозорился до конца времён. Хорошо, что об этом знает только Тейя и она, как хороший друг, оставила это в секрете. На минуту в ядре снова разлилось мягкое тепло, оно робко запело. Рядом с Геей и Тейей Арес позволил ему петь, сколько оно хочет и слушал романтичные серенады о том, как было бы хорошо с Зевсом. От том, какой он сильный и слабый одновременно, и что рядом с ним нашлось бы место и для Ареса. Так послушать... Стыд-то какой. Это неправильные чувства. Они плохие. Они красивые, искренние, но они были ошибкой. Их нужно зарыть как можно глубже в ядро и не вспоминать о них. Аресу было больно хоронить свою любовь. Он каждый день видел Зевса. И начал замечать, что тот поглядывает на пышные формы своего дружка, Кроноса, что выглядело вовсе не платонически. Кронос смотрел на Солнце. Солнце не смотрел ни на кого. Арес быстро понял, что они с Зевсом даже близко не друзья и что он полный идиот, раз позволил себе засмотреться на убийцу Фаэтона. Хотя... Зевс почти ничего и не сделал. Он просто большой. Он просто появился таким. Арес чертыхнулся. Он отругал себя за то, что защищает гиганта. А потом ему стало больно от того, что он не даёт Зевсу шанса. Аресу пришлось полностью увлечься тем, что происходило в его компании, пока его ядро не перестало быть наполненным любовью и не стало тяжёлым камнем внутри. Но оно снова запело. Арес ощущал предательский румянец, когда над его шутками смеялась Тейя. Он чувствовал себя так хорошо... а потом вспоминал, что у неё есть Гея. У них была какая-то ментальная связь, и Арес не вписывался в их компанию. Он был третьим колесом у двухколёсного велосипеда, бантом у коровы. Девчонки были добры к нему, но они не видели его как... как он видел Фаэтона. Как Фаэтон видел его. Ядро Ареса пело в глухую стену. Гея и Тейя столкнулись. Это произошло внезапно. Они говорили, что хотят чего-то такого, фееричного, но... не так же, чёрт побери! Они были мертвы. Обе. Арес плакал. Его ядро ныло от скорби. Он не отходил от того, что от них осталось. Арес не мог пережить их гибель так быстро, как Афродита. Тому, казалось, было наплевать. Арес стал закрытым. Ему пришлось забыть про Фаэтона. Про Зевса. Про Гею. Про Тейю. Не вспоминать о них, чтобы не было откатов, ведь рядом с ним теперь не было тех, кто мог побыть с ним, позаботиться о нём. Он был сам по себе. Вроде как это помогло, но на душе стало совсем пусто. Его чувства были чем-то, что он боялся открыть миру и показать даже себе, потому что иначе они пробьют плотину, которую он с таким трудом построил и тогда он станет уязвимым перед этим жестоким миром. Его чувства были открытой раной. Века, проведённые в апатии снова заставили Ареса стать тем, кого все избегали. Он перестал быть интересным даже из-за воды. Наверное, прошли годы, прежде чем Арес снова начал пытаться влиться в ритм жизни. Он делал вид, будто ему интересно то, что происходит вокруг. Гермес поссорился с Афродитой на почве столкновения их подруг. Афродита повёл себя как эгоистичная свинья, наплевав на Гею, Тейю и Ареса и Гермес не мог это больше терпеть. Затем ссора изменила направление и теперь она была об их отношениях, что трещат по швам из-за самовлюблённости Афродиты и ссора никак не заканчивалась. Вскоре Гермес был отдельно. Без планеты. — Хей... ты в порядке? — Тихо спросил Гермес. Арес удивился, что Гермес сам проявил к нему интерес, но посчитал это хорошим знаком. — Нет, — честно ответил он. — Оу, п-прости. Я просто хотел подбодрить тебя. Начать разговор. Я сожалею, что так вышло. Мы не должны были бросать тебя. Но уже бросили. Арес хотел прогнать Гермеса, но подумал, что раз он пришёл к нему сам, по своей воле, обратил внимание, то его нельзя прогонять. Нужно цепляться за него, потому что другого шанса может не быть. Арес взглянул на Гермеса. На его глаза. На его улыбку. И его ядро снова запело. Их отношения были страстными, жгучими, импульсивными. Это был служебный роман между двумя небесными телами, уставшими от несправедливости мира. Именно тогда Арес понял, что ему нравится быть снизу. Регулярный секс, хороший, с прелюдиями в начале и оргазмом в конце, опьянял Ареса. Он забывался в удовольствии. Еженедельные встречи были долгожданными, ради них Арес терпел всё остальное время. Но в этой бочке мёда была ложка дёгтя. Пристрастия Гермеса. Арес узнал о них, когда всё вышло из-под контроля. Сперва он думал, что Гермес о нём заботится. Спутник временами приносил вкусняшки. Иногда он давал их до секса, иногда после, иногда во время. По тем временам Арес ужасно запустил себя и был редкостным доходягой, ещё более тощим, чем обычно. Гермес буквально его спас, вытащил с грани истощения. Постепенно Арес удостоился чести получать от Гермеса полноценные обеды и ужины, радости не было предела. Его еда была вкусной, слишком вкусной. Хотелось есть её до тошноты. Арес не сразу заметил, что за время их романа его вес плавно из недостаточного стал нормальным, а затем капельку избыточным. Его формы стали круглее, он сам — неповоротливее. Но Гермес проявлял только больше внимания, давал больше секса. Это должно было прекратиться. Арес осознал, во что превратился, только когда над ним откровенно заржал Афродита. Он опустился настолько низко, насколько мог, на самое дно. С таким же успехом он мог бы уйти в запой, подсесть на какую-нибудь дрянь, но он выбрал секс с извращенцем. Он стал похож на лабораторную мышку, жмущую кнопку "удовольствие", пока не сдохнет. С завтрашнего дня нужно бросить всё это и порвать с Гермесом. Но Гермес, чтоб его, теперь с ума сходил от Ареса. От его тела. Секс стал чаще. Два, а то и три раза в неделю. Завтра всё время переносилось на потом. Арес получал заветное удовольствие, Гермес — возможность всячески изголяться над партнёром. В ход шли щипки, шлепки и чёрт знает, что ещё. Аресу было противно от этого, от ощущения себя каким-то неживым. Он пообещал себе, что прекратит это. И в один день это прекратилось. Их застукал Афродита. Прямо во время коитуса. Так стыдно Аресу не было никогда. Арес никогда не чувствовал себя таким беззащитным и униженным. Как же было страшно. Афродита был куда крупнее него и Гермеса вместе взятых, и куда сильнее их обоих. Марс помнил, как смотрел ему в глаза умоляющим взглядом. "Только не делай больно". Наверное, он тогда выглядел как нельзя жалко. Удивительно, что Афродита ничего не сделал Аресу. Он мог наорать, избить, пустить слухи по всей системе, но не стал. Он просто забрал Гермеса и улетел прочь. И потом перестал общаться с Аресом. Даже не смотрел на него. Может, оно и к лучшему. Арес понимал, как легко отделался и был благодарен Вселенной за это. Как же было потом стыдно... До сих пор стыдно. Марс был готов отдать всё, чтобы забыть это. Чтобы этого никогда не было. Секс кончился. Гермеса больше не было видно. Арес не быстро, но всё же вернулся к своему нормальному весу и к нормальному ритму жизни. Это была самая стыдная часть его жизни. То, что он никогда и никому не рассказывал и унёс с собой в могилу. Но худа без добра не бывает. На поверхности Ареса впервые появился нормальный океан, атмосфера стала плотной, магнитное поле — сильным. Он стал похож на нормальную планету. Арес как мог старался поддерживать свою наилучшую форму. Приходилось готовить самому, и это ему не нравилось. На еду уходило очень много материала и Арес понятия не имел, как же он раньше жил на одних только крошках, ведь теперь каждый день ему нужно было потреблять кучу ресурсов, не сравнимую с тем мизером. К тому времени в поясе Фаэтона уже болтались останки планеты Ви, Полифема и Нибиру. Арес в какой-то момент додумался до того, что астероиды — благословение. Мёртвые дают живым прожить чуть дольше. Фаэтон всё ещё его поддерживал. Далее всё было... однообразно. Сон, еда, прогулка и дальше по кругу. С течением времени из останков Тейи и Геи формировалось что-то новое. Арес не мог поверить своим глазам. Пока он жил свою обычную жизнь, на его глазах появлялись планетные зародыши. Скоро они должны будут проснуться. Может, у Ареса появится новый друг. Было бы славно. В один день Арес всё же узнал, кто был новым любимчиком Солнца. Афродита. Красивый, но гадкий. На нём были фиолетовые океаны жидкой воды. Он был жемчужиной системы. Арес же, имея на поверхности воду и атмосферу, умудрялся оставаться незаметным. Изменилось всё тогда, когда его океаны тоже порозовели. Арес не понимал, что с ним случилось. Он что, заболел? Подхватил болезнь Фаэтона? Что случилось? — Плешивый, — обратился к нему Солнце. — Не ожидал, что в моей системе будет целых две планеты с жизнью. Жизнь? Это была жизнь? Типа, настоящая? Живая? Так это из-за неё вода фиолетовая? Марс не мог поверить в это. Что-то на его поверхности росло и развивалось. Это было невероятно волнующе и пугающе. — Пожалуй, буду звать тебя Вшивым. — Но я — Вшивый! — Крикнул Афродита. — Значит, у нас теперь будет два Вшивых, — пригвоздила звезда. Афродита злобно зыркнул в сторону Ареса и удалился прочь. Арес быстро понял, что раз он снова вошёл в милость Солнца, значит жизнь — штука дорогая и редкая и её нужно беречь всеми способами. Он снова нашёл то, что можно любить. Жизнь на Аресе развивалась медленно и размеренно. Дни тянулись долго, но годы пролетали незаметно. Арес стал свидетелем нескольких эр, каждая из которых закономерно оканчивалась грандиозным вымиранием. Самое первое вымирание заставило Ареса плакать. Он думал, что потерял всю свою жизнь и его поверхность снова станет пустой. Но жизнь снова зацвела, только в другой форме. Более сложной. Океаны Ареса снова были синими, но теперь береговой шлейф отдавал зеленцой. Там что-то было. Что-то маленькое и живое. Оно постепенно начинало заползать на сушу. И потом произошло нечто... странное. Арес начал чувствовать, как эти зелёные штуки впиваются в его кору микроскопическими иголками и высасывают воду и микроэлементы из почвы. Его ресурсы. Они кончались быстрее, чем раньше. Арес не помнил, чтобы до этого он испытывал такой сильный голод, но теперь, с жизнью, он был просто пищевой чёрной дырой. Взвесив все за и против, Арес решил возродить роман с Гермесом. Сперва было непонятно, как заниматься сексом, когда на поверхности было что-то настолько хрупкое как жизнь, но Гермес на удивление действовал максимально безопасно. Сказывался опыт отношений с Афродитой. Арес не знал, может быть, он был похож на Афродиту с этой своей жизнью, но Гермес относился к нему не так, как раньше. Он стал разговорчивее, нежнее. Постепенно Арес начал открываться ему. Так же, как открывался Фаэтону. Заботился. Гермес больше не воспринимал его как объект, но к романтике, к сожалению, интереса почти не проявлял. — Что случилось? — Спросил Арес. Он видел, что его любовник был тише, чем обычно. — Я... давай не будем об этом, — Гермес отвернулся. В косых лучах света Арес увидел ссадину на лице Гермеса. — Он снова дерётся? — Серьёзным тоном спросил Арес. — Он просто... у него сложный характер. — Не оправдывай Афродиту. — В последнее время он как с цепи сорвался. Стал злющий. Я... мне не хочется думать, что он такой сам по себе. — А ты не хочешь уйти от него? — Уйти от Афродиты? Я... — Гермес замялся. — Я же с тобой. — Нет, я про другое. Ты не хочешь стать планетой? Настала неловкая пауза. — Планетой? — Повторил Гермес. — Со своей собственной орбитой? — Да. Отдельной планетой. — Я... не думаю, что это будет хорошей идеей. Афродита разозлится. — Значит, ты не ушёл от него? — Арес, у нас... всё сложно. Я — его спутник, я обязан вращаться вокруг него. Гермес замолк. Было ясно, что он не готов продолжать эту тему. За время их второго романа Арес понял, что поговорить по душам для Гермеса было так же страшно, как для Ареса — испытать боль, и он компенсировал это физическим контактом. Хотя бы какая-то близость. Может, и Афродита такой же, раз у них с Гермесом вместо отношений какие-то вечные споры и игнорирование друг друга. Они бы всё решили, если бы просто поговорили, но они не хотели. Не могли. Арес, конечно, иногда жалел, что снова вляпался в этот любовный треугольник, но чёрт возьми, Гермес был хорош в сексе и давал вкусную готовую еду просто так. Это дорогого стоило с учётом того, что еду было достать не так просто. Арес не мог просто взять и стать каннибалом, как газовые гиганты. Ему приходилось довольствоваться кусочками мёртвых планет, а есть их не очень-то хотелось. Гермес делал с ними что-то, что отбивало неприятный запах и делало их вкуснее. Им приходилось быть очень осторожными, чтобы Афродита не заметил их. Время шло медленно и размеренно, день за днём, без происшествий. Больше не было никаких сметрей. Зевс и Кронос сожрали всех, кого могли, осталась лишь жалкая горстка выживших, которых Солнце запретил трогать. Звезда, устав от проделок гигантов, показательно поджарила Кроноса. Арес не смотрел. Это было слишком страшно для него. Особенно крики. После этого газовые гиганты стали как шёлковые. И почему Солнце не сделал этого сразу? Наверное, не хотел. Но зато сейчас было абсолютно спокойно. Настала эра, когда животные, обитавшие в воде у берегов морей Ареса, выбрались на поверхность, чтобы покорять сушу. Афродита, на удивление, проходил через такой же период и Арес не удержался от разговора о том, как поживает его жизнь. Афродита предложил устроить вечеринку и Арес согласился. Понял, что согласился зря, когда Афродита позвал на неё всех обитателей системы, даже гигантов, даже Солнце. Угощения и напитки были приготовлены на всех. Марс помнил, как впервые пробовал пунш. И как Икс мучил Посейдона выпивкой, пока он не перестал соображать, что происходит. Арес понимал, что Икс — псих и что если какая-то планета стала ему интересна, то лучше оставить всё как есть и не вмешиваться для своего же блага. Пили почти все. Солнце пил много и потом закономерно вырубился и захрапел. Арес тоже выпил. В память о Фаэтоне и за Гермеса. Голова стала пустой, мысли пропали. Красота. Он взглянул на Гермеса. Тот метнул кроткий взгляд на Ареса и тут же опустил свой взгляд вниз. Арес успел заметить следы побоев. Кажется, сегодня лучше ему не пересекаться ни с Гермесом, ни с Афродитой. Арес расстроился из-за Гермеса. Напившись как следует, поплёлся на свою орбиту, спать. Сил уже не осталось. К нему подлетел Афродита. Он был навеселе, хихикал, валился из стороны в сторону. — Куда это ты? — Спросил он. Арес смутился. — К себе... на орбиту. — А не хочешь ко мне на орбиту? Пошалим немножко, что скажешь? — Пфф. Отстань. — Ну же, сладкий. У меня так давно никого не было, а ты такой милый... — Отстань от меня! Афродита, раздражённый отказом, больно схватил Ареса своей гравитацией и придвинул к себе. — А я не отстану. Арес ощутил на себе первое прикосновение. Там, где нельзя трогать. Он пробовал вырваться, но Афродита, чёрт его дери, был сильнее. Арес просто тратил силы впустую, пытаясь уйти. Афродита противно хихикнул. И тут он посмотрел Аресу в глаза самым страшным взглядом, какой только может быть. — Ты увёл у меня спутника. Моего Гермеса. — Афродита аккуратно, но напористо погладил Ареса по горному хребту, причиняя нежеланное удовольствие, смешанное со страхом. — Думал, я не знаю, что ты снова взялся за своё, паршивец? Эта ночь была самой страшной. Все ушли, большинство либо были далеко, либо спали. Афродита завёл Ареса в пояс, состоящий из останков погибших планет. Он начал без прелюдий. Арес просто почувствовал, как его трясут, сжимают и разжимают, раздвигая края чувствительных литосферных плит и смещая их. Тело Ареса отреагировало приветливо и хотело продолжения, сам Арес хотел сбежать. Ему было стыдно. Ужасно стыдно. Он не должен чувствовать это... не сейчас, не с ним. Он переживал за жизнь, сможет ли она оправиться после таких землетрясений? Переживания мкжленно стирались. Разум становился свободнее, ведь на горизонте маячил оргазм. — Афродита! — Крикнул Арес. Он не знал, хотел ли он, чтобы тот это остановил или всё же довёл до конца. — Громче. Арес никогда не чувствовал себя таким униженным, но на автомате выкрикнул это имя снова. — Афродита! — Да, давай, детка, кричи! — Гермес! Арес понял, что совершил большую ошибку, перепутав имя. На миг Афродита остановился. Он хмыкнул и продолжил толкаться в Ареса с новой силой. Это было уже совсем не приятно. Это было больно. Арес испытал укол страха и дёрнулся вперёд. У него получилось вырваться, но Афродита тут же его догнал и снова стал больно долбиться в его стыки коры. Больно, больно, больно! Арес брыкался, вертелся, но делал себе только больнее. Он чувствовал, как по стыку коры течёт что-то горячее. Смотреть было страшно, но он понял: это магма. По телу пронеслась ударная волна, когда магма столкнулась с водой из океана, в атмосферу попало много пара и дыма. Арес заплакал. Жизни может прийти конец! Магмоточащие стыки коры бились друг о друга, крошились, впивались острыми краями в мягкие геологические слои, вызывая ещё больше магмотечения. Арес умолял Вселенную, чтобы это прекратилось. Афродита стал дышать чаще, долбиться быстрее и небрежнее. Он издал громкий стон удовольствия, больше похожий на рёв и обрушился всей своей немаленькой тушей на Ареса. Арес плакал. Это... это закончилось? Правда закончилось? Он выбрался из объятий Афродиты и двинулся к своей орбите. Надо побыстрее забыть этот кошмар. Двигаться было трудно, алкоголь давал о себе знать. — Ты куда? — Афродита остановил его. — Мы только начали. — Пожалуйста, не надо... — Ты совратил моего спутника. Из-за тебя он больше не со мной! Я просто тебя накажу и всё. Он вернулся поздно. Афродита отпустил его, когда алкоголь высосал его энергию и буквально вырубил. Арес старался быть тихим и не привлекать внимания. Надо... Надо сказать Солнцу. А что он сделает? Афродите всё можно, может, Арес так наличия на второй раунд... Чёрт. Чёрт! От бессилия он заплакал. Слёзы лились по лицу, попадали в переломы коры и жгли обнажённые раны. Это было очередное глобальное вымирание, но Аресу было наплевать. Он обнял себя и закусив губу, рыдал, а если из него вырывался случайный звук, кусал себя сильнее. До магмы. Он хотел кричать. Но нельзя. Он хотел найти убежище. Но его не было. Солнцу было плевать. Да и куда он уйдёт со своей-то жизнью? Шаг влево, шаг вправо и вот жизнь либо замёрзла, либо вскипела. Арес проклинал её. Проклинал тот день, когда она вообще появилась. Когда он стал пригодным для размножения этих паразитов. Когда он наткнулся на Гермеса. Когда тот решил, что будет лучше спасти даром никому не нужную планету. Чёрт, лучше бы он тогда сразу сдох! Не было бы так больно... Боль, острая, жгучая, пульсировала в переломах, мешала дышать. От боли нельзя было спрятаться и это заставляло Ареса рыдать ещё сильнее. И что теперь будет? Афродита поиздевался над ним, Гермес, скорее всего, бросил его. Иначе почему он был избитым на вечеринке? Афродита заставил его всё рассказать. Так. Хватит. Хватит. Арес понимал, что эти мысли ни на что не повлияют. Не хватит. Он не знал, что будет дальше, наступит завтра или нет. Он боялся. Вскоре страх пропал. Осталась только боль. Его унизили. Унизили и бросили. Он чувствовал себя игрушкой. Пустым местом. Недопланетой, с которой можно делать всё, что душе угодно. Его тошнило от слёз. Может, аккуратно удавиться? Проглотить какой-нибудь большой камень, который перекроет дыхательные пути и дело с концом? Ему всё это надоело. Надоело! Он был здесь чужим, ненужным. Какая разница — планетой больше, планетой меньше. Солнцу то уж точно плевать. У него есть Афродита. Арес сгоряча схватил мусор, летающий на его орбите. Мусор пискнул и вздрогнул в гравитационном захвате. А это ещё что? Камень хныкнул. Арес рачистил его от мусора, летавшего рядом. Он поверить не мог. Это... малыш. Ребёнок. Арес огляделся по сторонам. Похоже... Это его ребёнок. У камушка были закрыты глазки, маленький ротик то открывался, то закрывался. Это был камушек неправильной формы, как астероид. Но астероиды не были живыми, по большей части. Если они были достаточно крупными и околосферическими... Нет, это не то. Он слишком маленький. Слишком неправильный. Рядом пискнул ещё один голосок. Арес быстро раскопал ещё одного малыша. Он пошарил в мусоре ещё, но больше ничего здесь не было. Только двойня. Арес заметил, что пока он возился с детками, он забыл про боль. Что-то тёплое проснулось внутри него. У него... у него теперь были дети? От Афродиты. Тёплое чувство пропало. Появилось отвращение. Эти уродцы зацепились за его орбиту из-за Афродиты. Он оттолкнул отпрысков этой мрази. Он не собирался быть их опекуном, он не хотел детей. Он не был готов. Один из них заплакал и Арес тут же повернулся к нему и стал укачивать. Да что происходит?! Он укачал и второго. Оба малыша заснули. О, Вселенная. О них нужно заботиться, а Арес не умел. Их нужно было кормить. А чем? Что едят... А кто это вообще? Разглядывая их пыльную поверхность, Арес пришёл к выводу, что это не просто камни и не чьи-то потерявшиеся спутники. Это что-то другое. А что они всё таки едят? Вдруг им нельзя обычную еду? Арес вспомнил кое что и понял, кто эти двое малышей. Ядра комет. Может, их перехватил Юпитер и они оказались в поясе астероидов. Но почему они только сейчас приходят в себя? Похоже, им нужна была помощь. Им нужна мама. От этой мысли в ядре Ареса растеклось тепло. Он будет их мамой. Но больше не будет прежним собой. Ему не хотелось иметь ничего общего с той планетой, которой он был раньше. Раненой, уязвимой. Он хотел быть самым сильным в мире для них. Не хотелось, чтобы при упоминании его имени они узнали, что оно принадлежит тому, кто встречался с планетой, больной дефицитом иммунитета, вёл распутную жизнь и был изнасилован. Он решил сменить имя.

***

Его будто что-то тряхнуло. Как фальшивое падение во сне, когда ядро проверяет, всё ли в порядке с планетой. Он точно знал, что не принадлежал этому месту. Окружение было знакомым, всё тот же космос, но какой-то... другой. Может, раньше Марс был его частью, но сейчас это место было чужим. Чужая система. Чужие планеты. Чужая звезда. Он не должен быть здесь. С самого начала, как он чувствовал, что скоро умрёт, он не боролся. Он хотел полететь далеко, в темноту и холод, чтобы уйти из жизни самостоятельно. Он не хотел травмировать психику своих детей. Не хотел, чтобы они видели, как их папа превращается в вещь, в нечто неживое, лишь внешним видом напоминающее то, кем он был. Он хотел уйти сам. Один. Просто подождать, когда его тело окончательно износится и необратимые процессы в нём достигнут пика. Ему не хотелось никого смущать своим состоянием и не хотелось в последние минуты жизни чувствовать вину за то, что заставил всех страдать из-за того, что он не мог контролировать. Его отговорила чья-то луна. Он плакал. Не хотел расстраивать её и пришлось мучиться дальше. Его попытались спасти. Не дали умереть от удушья и запустили ядро, но потом оно снова замедлилось и в конце концов остановилось. Марс был рад тому, что не чувствовал, как оно бьётся. Он ликовал. Это означало, что боль скоро кончится. Осталось подождать, когда остановится дыхание и он будет свободен. Это был сон. Он парил. Он был невесомым. Был не огромным камнем, а пылинкой. Все чувства исчезли, заменившись лишь приятным онемением, бывающим, когда затёкшие части тела вновь двигаются и разминаются. Боль исчезла вместе со всем остальным. Он испытывал эйфорию, как будто в нём зажёгся давно потухший огонёк. Он был так рад, будто он был маленьким планетоидом, ждущим чуда. Хотелось обнять весь мир, хотелось прыгать от счастья. Марс готов был провести в таком состоянии вечность. В какой-то момент он понял, что это просто его настоящий характер. Это любовь внутри него, бьющая через край. За всю долгую жизнь у Марса не получилось толком никому её подарить. Что-то заблестело и тут же потухло. Марс скорее не увидел, а почувствовал всем телом нечто приближающееся. Это была энергия. Не гравитация, а нечто, похожее на статическое электричество. А затем Марс всё же разглядел то, что излучало эту энергию. Это был золотистый планетоид, блестящий в лучах света. Он приближался перебежками, иногда останавливался и стоял, мялся. Его большие бледные глаза невольно вызвали прилив радости, на лице Марса растянулась кривая улыбка, выражающая переполнявшие его чувства: тоску, радость встречи, облегчение, а позже появился страх отвержения и ещё более сильный страх потерять его снова. Эти глаза остались в его воспоминаниях, которые он так бережно хранил. Это были глаза... глаза Фаэтона. Он до сих пор не мог поверить, что снова смотрит в них. В самые красивые глаза на свете. Таких нет больше ни у кого. Его имя застыло на губах Марса. Он не мог вздохнуть, хоть и понимал, что ему это не нужно. На некоторое время повисло неловкое молчание. — Это ты... — прошептал Марс. — Я... — Это правда ты, — голос Фаэтона дрожал. — Я... я скучал. — Я тоже, зайчик. — Как давно я тебя не видел... О, Вселенная, что с тобой? Кто тебя так? Я не думал, что ты придёшь сюда так рано. Марс расстроился. Очень сильно расстроился. Ему что, было отведено больше времени, чем он прожил? Его жизнь оборвалась раньше срока? Если это правда так, а Марсу казалось, что так и есть, он хотел бы вернуться. Хоть душу продать, но вернуться. Он мог прожить дольше. Он мог прожить дольше, чёрт возьми! Но с другой стороны... какой была бы эта жизнь? Скорее всего он был бы овощем, не способным самостоятельно делать абсолютно ничего. — Это... это Венера, — ответил Марс. — Он... очень сильно ударил меня. Сгоряча ударил. Он сломал... Сломал мне челюсть. Мне было больно. Всё время больно. И Солнце. Он... ему было наплевать. Он не обращал на меня внимания. Он что-то сделал и меня трясло, об меня бились камни. Я истёк магмой. Марс, обессилев, заплакал. Он помнил, как было больно, как он задыхался, как старался держаться ради детей. И что если бы не Венера, он прожил бы ещё долгие годы. Может, и не овощем. Может, он бы вылечился и снова был бы здоровым. Может, попытался бы построить что-нибудь с Меркурием, хотя... он не вспомнит. Не поймёт. Было до боли обидно, хотелось кричать, бить всё, что попадётся, рвать и метать. Фаэтон подлетел поближе, распахнув объятия. — Иди сюда. Всё хорошо. Теперь всё хорошо. Марс не знал, сколько времени прошло, пока он плакал в объятиях Фаэтона и выл от того, как болела его душа. А было ли время? Шло ли оно сейчас? Казалось, всё стояло на месте. Кругом ничего не двигалось, мир как будто оказался кадром застывшей киноленты. Марс стал потихоньку осматриваться. Ничего не двигалось. Время, похоже, действительно остановилось. — Я не хочу уходить, — наконец проскулил Марс. — Но твоё время пришло. Твоё тело... ты не сможешь вернуться. Прости. Пошли со мной. Мы с тобой устроимся в системе, где обжился я. Там хорошо, тепло, много места. Там все наши друзья. — Но как же мои дети? Они... они в опасности! Я должен их защищать! — Марс, милый, с ними всё будет хорошо. А если что-то плохое случится, они будут с нами. Будут с тобой. Казалось, это немного утешило Марса. — Я смогу их навещать? — Конечно. Я ведь навестил тебя, — ласково пробормотал Фаэтон. Марс в конце концов уверился, что ничего плохого его не ждёт. Его предчувствие говорило, что впереди нет ничего опасного. Ничего страшного. Никакой боли, никаких унижений, никаких лишений. — А там хорошо? — Спросил Марс. — Лучше, чем ты можешь себе представить. Марс оглянулся на Солнечную систему. Она была разбита в пух и прах. Он помнил её другой, стабильной, спокойной. От нынешнего вида родного дома Марс сильно загрустил. Внутри будто стало пусто. — Ты хочешь с ними попрощаться? — Спросил Фаэтон. — Давай. Марс еле как нашёл своих детей, Фобоса и Деймоса рядом с Венерой, Меркурием и Иджирак. Венера был завёрнут в какую-то повязку, опоясывающую его экватор, Меркурий был у него под боком, судя по лицу, беспокойно дремал, а Иджирак пряталась от Меркурия по другую сторону Венеры. Она была заплакана, и Фобос с Деймосом находились рядом с ней. Они явно не хотели быть здесь, они не любили Венеру, но не хотели ещё больше расстраивать подругу их отца, а потому просто были рядом с ней и делали, что она скажет. Дети от усталости впали в транс, в оцепенение, которое бывает между сном и бодрствованием. Марс чувствовал, как исходящая от него энергия отдаётся его детям. Он мог ощутить, как его сила, разум, целеустремлённость, выносливость переходят к ним. Он поделился частью своей силы с Иджирак, с его самой последней любовью, чтобы она не упала духом и продолжала бороться. Он знал, что луны его не услышат и не увидят, но всё же остался с ними. Он не нашёл слов, которые можно было сказать на прощание, но просто молчать было для него невыносимо и неправильно. — Скоро всё наладится, — прошептал он. — Скоро всё будет хорошо. Я люблю вас. Он так и не стал прощаться. Это было слишком больно для него. Он не был готов к тому, что ему придётся расстаться со своими детьми. Плевать, что не родными. Зато любимыми. Марс ощутил присутствие Фаэтона рядом с собой, стало как-то легче. Будто тот помогал держать его ношу. Марс посмотрел на него, на своего солнечного зайчика. — У тебя милые спутники, — сказал он. — Фобос и Деймос, сладкие пирожочки, так бы и затискал. — Да. — Марс был польщён тем, что Фаэтон знает имена его детей и что они ему понравились. Он чувствовал себя гордым, как никогда. А потом его захлестнул стыд. О, Вселенная, Фаэтон, что, знает, откуда они взялись? О, нет. — А кто третий? Тоже твой? — Здесь только двое моих. Эта — луна Сатурна. Ты не представляешь, насколько она сильная. Она сможет позаботиться о близнецах, когда меня не будет. Ой... то есть... Фаэтон придвинулся ближе и приобнял Марса. — Понимаю, милый. Понимаю. — Фаэтон тяжко вздохнул. — Я тоже не сразу понял, что к чему. — И мы... уйдём? Прямо сейчас? — Спросил Марс. Он надеялся , до последнего надеялся, что можно было вернуться. — Мне тоже не хочется уходить. Но надо. Иначе мы останемся здесь навсегда. — Где это "здесь"? — Марс ненадолго замолчал, обдумывая всё, что сейчас было. — Что мы такое? — Мы сейчас находимся как бы... между мирами. Понимаешь, квантовая неопределённость и всё такое прочее. Ты, наверное, уже заметил, что всё кругом стоит. — Ага. — На самом деле время течёт как обычно, а мы с тобой — в одном маленьком мгновении, которое даже глазом уловить нельзя. — Серьёзно? Мы, типа, в астрале или в лимбе или в чём-то таком? Я думал, это все выдумки. — А что ты думал, бывает после смерти? — Я не задумывался об этом, — честно ответил Марс. — Когда живёшь миллиарды лет, забываешь о такой штуке, как смерть. — Сознание не исчезает после исчезновения тела. Помнишь закон сохранения энергии? Никакая энергия никогда никуда не пропадает. Она лишь переходит из одной формы в другую. А сознание — это энергия. — То есть... Мы всё таки в астрале или... типа того? — Если без хитрых научных терминов, то да. Типа того, — согласился Фаэтон. — И... я всё ещё существую? — Да, только в другом агрегатном состоянии, так сказать. — Это... Так необычно. Я почти не ощущаю себя. Я как будто ничто. — Потому что ты вне тела. И вне мира, где ты жил. Ты сейчас в другом измерении, в моменте, или в "астрале". И ты — сгусток энергии. Мы с тобой — электромагнитные волны, фотоны, элементарные частицы. Мы — чистая энергия. Марс не знал, что ответить. Он теперь был какой-то электромагнитной волной. Зато теперь ему было понятно, почему он ощущал себя таким... бестелесным. — Кстати, нужно поторопиться, — сказал Фаэтон. — Время пребывания здесь ограничено. Нам нужно туда, откуда пришёл я. — Почему? — Если мы долго будем здесь, мы просто растворимся. Сознание перестанет быть сознанием и станет какой-нибудь другой энергией, частью космических струн или чьей-то мыслью или чем-то ещё. Чем угодно. Марс быстро сообразил, что если он растворится, то всё ещё останется в моменте, который будет тянуться целую вечность, секунды будут тянуться годами, и так до тех пор, пока сама Вселенная не умрёт. Что-то как-то расхотелось оставаться. — А почему так? — Эта спешка не давала Марсу покоя. — Почему мы растворимся, если задержимся? — Тут всё дело в квантовой научной науке, но я постараюсь объяснить понятно. Смотри, то место, откуда я и то место, откуда ты — это как два куска трубки, которые вечно трясутся и лишь иногда совпадают на очень короткое время. Вот мы сейчас находимся как раз там, где они соприкасаются. Лучше нам не ждать, когда они снова разойдутся, потому что если это случится, нас просто расщепит. Марс вспомнил свою сломанную челюсть и как её трепало во все стороны во время "солнечного родео". Он понимал теорию трубок как нельзя хорошо, ведь то, что описывал Фаэтон, очень походило на перебитый сосуд, из которого магма хлещет во все стороны, в окружающую литосферу, а в пустующую часть сосуда попадают только случайные капельки. — Тогда и в правду лучше пойти, — вздохнул Марс. — Покажешь дорогу? — Да, конечно. Просто держись рядом, — Фаэтон начал движение. Марсу показалось, что они стоят на месте, просто всё вокруг зашлось волнами. — А я смогу приходить к моим детям? — Тебе не надо будет приходить сюда, ты сможешь видеть их иногда оттуда, когда канал связи будет открыт. В основном ты сможешь увидеть их, пока они спят, тогда они будут близко к месту соединения... — Фаэтон замялся, подбирая слова, — квантовых вселенских "трубок". Не волнуйся, их сюда не занесёт, они будут у себя в безопасности смотреть сны. И не каждый раз они будут показываться тебе, а только тогда, когда частота излучаемой ими энергии будет совпадать со здешней частотой, а она всё время меняется. Это как игра, где нужно попытаться угадать число из бесконечного ряда. Это может быть минус двести, три целых и семь десятитысячных или просто восемь. На самом деле это всё ужасно запутано, я сам ещё толком не разобрался. Но, как видишь, кое-что немножко понимаю. — То есть они не расщепятся? — Задал уточняющий вопрос Марс. — Нет, ни в коем разе. Всё хорошо. Ты пару раз сам бывал тут, только ты не понимал, что к чему. Может, ты забыл об этом. Я тебе снился... Тогда я пришёл сюда, а ты не понимал, что происходит, — усмехнулся Фаэтон. Его усмешка была добродушной и полной ностальгии. — А как мы будем общаться, если мы в разных частях... в разных трубках? — Это как проектор, — Фаэтон на мгновение задумался, проверяя, правильное слово он подобрал или нет. — Они там, ты здесь, вы друг друга видите и слышите, но вы далеко. И поэтому связь обычно идёт с помехами. Марсу показалось, что он скользит в каком-то туннеле, двигаясь сквозь плотную жидкость. Это ощущение длилось одно мгновение, но испуг растянул его на долгие часы, прежде чем оно исчезло. Что-то поменялось. Космос был чернее, чем обычно. Без звёзд, совсем. Это было другое место. Вместо Солнца здесь был... твою же, настоящий пульсар. Марс не чувствовал его притяжения, он был как будто нарисованный. Рядом с ним Марс заметил Криптон. Планету Ви. Вулкана. Пятую планету. Это... это были его друзья. Его мёртвые друзья. Марс моргнул и краем глаза его зрение зацепилось за живой фарш. Планету, перемолотую в труху. Глаз здесь, глаз тут, повсюду между кусками плоти разбросаны зубы. Он резко обернулся и увидел перед собой обычного Фаэтона. Милого и... целого. Марс понял. Это их призрачные облики. Как они умерли, так они и выглядят. Он заметил в отражении Фаэтона себя, разорванного на части, как он. К этому ещё нужно привыкать.