Белый налив

Валера ставал очень уж тактильный, когда рядом не было скорлупы, чушпанов и вообще кого-либо, перед кем надо было морду кирпичом держать. Вахиту не то чтобы не нравились нежности, но было как-то неловко. Куда привычнее для прикосновений использовать драку, чем сидеть рядом, притеревшись, а Валера еще и голову свою тяжелую на плечо кладет. Сразу жар к щекам, к ушам приливает — они наверняка краснеют от этого. А тело сковывает негой от такой непривычной приятности. Порой Валера оставался ночевать у Вахита. Тогда оному приходилось раскладывать диван, и спали они вместе. Сначала по разным углам постели, но Валера всегда оказывался в итоге рядом с Вахитом, обнимая руками и ногами, утыкался куда-то в шею и сопел. А Вахит, вечно маявшийся от бессонницы, просто терпел это. Ночь любезно прятала его румянец в темноте. Вахиту думалось, что Валера такой, опытный и уверенный весь из себя, и он сам другой только потому, что перед Валерой девчонки штабелями падали, ведь он, как-никак, высокий, крепкий и складный, с правильными чертами лица, глазами цвета белого налива, такими же бодрящими, вдыхающими жизнь во взглянувшего в них, словно вкушаешь сами эти яблоки. Попробуй тут не устоять перед ним. Вахит старался сопротивляться напору этого взгляда, но все равно трепетал, как девчонка. Но он и перед самими девчонками трепетал, они нравились ему безумно, а им Зима не нравился — нравился Турбо. Вахит ухаживал за девчонками, но особой заинтересованности в ответ не получал, они быстро сливались после танцев, а Зима закрывал на это глаза, успокаивая себя словами «Насильно мил не будешь». Девчонкам не то чтобы хотелось ходить с Зимой, им и обниматься не хотелось, не хотелось его целовать. Раньше, когда Вахит еще появлялся в школе, девчонки то и дело хихикали, глядя на него, может и не над ним они смеялись, но казалось, что именно над ним. Заставлял так думать некогда подслушанный ненароком разговор. Вахит тогда пришел к девчонке, за которой ухаживал, но сунуться к ней не посмел: она с подружками стояла, активно обсуждая, какой он. Страшненький мальчик: лысый, тощий, лицо как у инопланетянина, хорошо в нем только то, что рост высокий. В тот день Вахит яростнее дрался на улице, хотел, чтоб ему в отместку посильнее зарядили тоже, причинили боль этому гадкому телу. Не резать же руки себе в наказание, не по-пацански это, да и у всех вопросов много будет, еще в дурку упекут, на кой хер это ему нужно? Так и повелось у него — в драку лезть чуть что. И чаще на Турбо, причем — его легко было довести: субтильный мальчик, заводится моментально. И эта же субтильность приводит к тому, что Валера быстро поддавался нежным чувствам. То приобнимет, то даже в щечку чмокнет, если пьян, Вахит только пытался вырываться. Это опасным казалось всегда. Ладно бы ему только девчонки нравились, то с Валерой была бы чисто братская любовь. А так не по-пацански получается. На очередной ночевке Валера снова прилип к Вахиту, голову на плечо пристроив, щекой, виском кудрявым потираясь о тонкую, по сравнению с его собственной, шею, пока Замалетдинов замер на десятки секунд, вцепившись своими тонкими пальцами в мощные, стискивающие, ручищи. Когда же Зима смог слегка извернуть голову к другу, посмотреть на него, тот оторвался от плеча, но из объятий не выпустил, только выпрямился и заглянул в карие глаза. Долго смотрел, прежде чем разомкнуть сухие губы: — Вахит, у тебя глаза такие, — тут он взял драматичную паузу. — такие большие! — И собственные глаза шире раскрыл. — И карие! — Валера словно пытался разрушить все ужасные представления Вахита о себе этими дурацкими комплиментами. — Ну ты дурак, — на мгновение показалось, что вместе с лбом наморщилась и лысая голова. Вахит отвернулся. — Я знаю, — вместе со словами вырвалась полуулыбка, легкий румянец. Чайник засвистел и Зима наконец вырвался из тисков, заварить чай и наконец, ставя кружки на стол: сначала Валерину ему под нос, а потом и свою, с парящим еще кипятком — себе он не разбавлял. Обсуждали всё, чай допили, покурили, переместились на диван. По телевизору ничего шибко интересного не показывали, так что кроме болтовни ничего не оставалось. Турбо все жался к товарищу, рассматривал его, как всегда. Вахит старался не смотреть в глаза — страшно быть увиденным. Нить диалога пришла к новенькому видаку, с порнухой, будь она неладна. Зачем-то вспоминали детали. Ну а как не вспомнить, там такие женщины были. С такими просто дышать рядом — уже «вау». Юношеским телам об этом даже смутной картинки в памяти достаточно, чтоб член привстал. Рука Турбо скользнула по худому бедру Зимы. — Зим, а давай подрочим друг другу, так ведь приятнее, когда не сам дрочишь, — пришлось чуть податься вперед и склонить кудрявую голову, чтоб всё-таки заглянуть в карие глаза. Точнее, чтоб тут же получить ладонь в морду, которая оттолкнет подальше, вторая упирается в плечо. Вахит пытается отодвинуться, негодует: — Да пошёл ты нахуй, Валер! — брови хмурит. Турбо хватает за запястье, отводит руку чужую от лица: — А чё ты раскраснелся весь, как нецелованный, стесняешься? — улыбка у Валеры широкая, глаза хитрые. Вахит отвешивает ему пощечину тыльной стороной ладони, чтоб костяшками, чтоб больнее было, отодвигается дальше. Турбо такого не терпит, движется к Зиме всем корпусом, даже на ноги привстает, одна ладонь раскрытая тянется куда-то к тонкой шее, вторая уже на замахе, в кулак сжата. В глазах напротив уже не смущение и не смех, даже не страх, там черти пляшут, губы уже не расслаблены, они в оскале, Вахит рычит: — В отличии от тебя не скачу из дырки в дырку, знаешь ли! Валера ловит эту слабость. Он сам чувствительный, потому, наверное, проницательный: — А тебя это обижает что ли? Ты девственник что ли? — Турбо снова лыбу давит, глаза щурит, даже противно. Оба в боевых стойках, готовы драться, но Вахит взгляд отводит снова. — А тебя это ебать не должно, — повисает молчание и только в нем становится заметно, что на фоне играет музыка, два слова — «большие города», и Вахит вспоминает, как сам пластинку ставил, когда они в комнату только пришли.