В Свете Голубых Огней.

Сон. Ах, этот славный сон. Тишина нежно убаюкивает, как мать. Её ладони тёплые и наполнены любовью. Тело совсем расслабленно и словно течет по течению. А мыслей нет от слова совсем. Лишь полная пустота. Убаюкивающее одиночество. А может, это вовсе не тишина? Может, это смерть? Вдруг это её ледяные касания стараются казаться теплыми объятиями? Может, темнота — это вовсе не сон, а загробный мир, про который ходит столько легенд? Но он вовсе не такой, как считают! Здесь темно и тепло, пахнет благовониями и какой-то смолой с еловыми деревьями. Или даже печью? Каждый запах такой родной! Печь? Смола? Ель? Почему загробный мир пахнет так?? Это шутка, что ли? Дрожь волнами проходит по телу, когда на голове скользит что-то холодное и влажное, словно язык монстра, что собирается сожрать свою добычу. Это ощущение наполнено мягкостью и некой шершавостью в некоторые моменты, но это приносит лишь больше ужаса. Разве во сне настолько реальные ощущения и запахи? Твою мать. Он, возможно, не сдох, так ещё его собираются сожрать. Не так он планировал закончить свою жизнь! У Чуи должна была быть жена, большая семья и наследник. Возможно, он бы совершил что-то, что осталось бы в веках и убило бы его, оставив жену вдовой. О нём бы слагали легенды, как о его дедах и отце! Но все устои разбиваются о камни реальности, что словно насмехается над ним. Столько лет его убеждали, что всё будет так! Он будет героем и умрёт смертью храбрых, а лучше всего на войне за своего императора. Но он вновь дрожит, чувствуя ещё более сильный холод на голове. А яркий свет вдруг возникает в темноте. Звуки вокруг похожи на сплошной звон. Боль в голове кажется невыносима, а тошнота подступает к горлу, что ощущается сухим, как пустыня. Свет, слепящий глаза, кажется, ещё больше влияет на яркость ощущений, выводя их до предела. Всё вокруг сливается. — Чуя, ты в порядке? — раздётся рядом знакомый голос, что отдаётся более яркой трелью. Возможно, стоило бы спросить: «А как по-твоему, раз я тут и в таком состоянии?». Но, пытаясь выдавить из себя хоть звук, Чуя может выдавить лишь стон. Поворачивая голову, Накахара надеется увидеть юношу со светлыми волосами и милой улыбкой, с которой он смотрит на мир. Но видит лишь размытую фигуру, что что-то протягивает ему, и это что-то пахнет травами. И, кажется, его желудок скоро не выдержит. — Выпей этот отвар. Лекарь сказал дать тебе его после пробуждения. Тебе станет легче, — одна из его рук мягко ложится на голову господина и проводит по влажным волосам. Вторая же рука подносит ближе к губам травяной напиток. Лишь сделав глоток, Чуя кривится и с тяжестью допивает его весь, после чего начинает громко откашливаться. Горло ужасно ноет, но кажется уже менее сухим. Напиток, конечно, был мягко говоря отвратителен. Горький и очень концентрированный, словно он жуёт лист какого-нибудь кустарника! — Что за дрянь ты мне дал?— через силу шепчет он, чувствуя неприятный травяной осадок у себя во рту. — Это обычная травяная настойка. Он должна привести тебя в норму. — отодвинувшись, Ацуши стал чем-то немного шуметь, а после это что-то оказалось прямо рядом с лежащей поверх покрывала рукой Накахары. Эта вещь так и сквозила холодом, а при передвижение раздавался металлический звон. Как же Чуя мог не узнать своё собственное оружие, когда коснулся металла слабой рукой и провел по лежащей отдельно от осколков рукояти. Его губы сжались в тонкую нить, а пальцы слегка дрогнули там, где он касался катаны. — Кузнецы сказали, что очень постараются перековать её, но потребуется слишком много времени, — голос друга всё ещё нёс в себе осторожность и сожаление, но выдох, слетевший с его губ после, был совсем как у огорченного наставника. — Я же говорил тебе, что не стоит быть таким самонадеянным. Почему ты убежал от меня? — Я? Это ты испарился! И я знал, на что иду, — грубо, но слишком тихо, с болью цедит Чуя, через силу садясь на футоне, от чего на одеяло со лба падает какая-то мокрая тряпка. — Не тебе меня наставлять, Накаджма. А эта катана…— его взгляд опустился вниз, где лежали осколки. Всё было размыто, но, проморгавшись, силуэт стал чуть более чётким. — Нет смысла из-за неё беспокоится. Раз кузнецы сказали, что вернут её в строй, то это будет быстрее, чем все думают. Мокрое пятно расползается у его бока, что ощущается неприятно, а вязкая слюна в горле кажется отвратной. — Ацуши, воды. Пожалуйста,— шепчет Накахара. Слуга же наливает воду в блюдце и подносит к чужим губам, продолжая разговор: — Чуя, этому оружию много лет. Нету тех людей, что знают, как она была изготовлена. — его свободная рука мягко держала плечо, сжимая его. Но в голосе сквозили странные нотки отчаяния и некой усталости. — Я знаю, как оно было дорого тебе. Думаешь, легко забыть, как ты сиял, когда получил эту катану? Сердце в груди сжимается, а чужие слова попадают в цель, выбивая дух из лёгких. Это оружие было очень дорого молодому господину. Разбить её — то же самое, что и убить самого дорого человека. Эта боль оседает в душе, заставляя изнывать и горевать. — Ацуши, это был подарок отца. Я подвёл всех, — тихо признаётся Чуя, отодвинувшись от уже пустого блюдца, ниже опуская голову к груди. Ему не хочется врать о своих чувствах. Враньё всегда казалось уделом слабых, а враньё близким и вовсе предательством. Какой толк врать? Кому от этого легче? — Ты не подвёл. Просто ошибся. Но всё хорошо! Все ребята живы, и лишь твои родители страдают от переживаний за твоё самочувствие, — осколки исчезают из-под дрожащих пальцев. — А ты тут с нами. Не представляешь, как все переживали. — А что, собственно, произошло? Я мало чего помню, но когда ты исчез, я увидел множество голубых огней, что вывели меня к озеру. То место было поистине потрясающее. — громко вздохнув, на сухих губах появилась легкая улыбка. — Там было очень много цветов, светлячков и рыб! Это выглядело очень необычно. Но потом появился… Этот странный демон. — Чуя отвёл взгляд, стыдливо кашляя. —Предполагаю, что я ошибся, сказав, что его нет. — Может его и нет, — заявил Накаджима, поднимаясь с колен и отходя к сёдзи. — Я нашел тебя в лесу без сознания в окружении ядовитых растений. Некоторые из них могут вызывать галлюцинации лишь своим запахом. — То есть этого всего не было? Как, по-твоему, я тогда сломал катану? — А катану сломал именно Хранитель Голубых Огней? В голосе слуги читалось недоверие, смешанное с некой насмешкой. Конечно же, если это были лишь растения, то такие разговоры звучат как лепет сумасшедшего. Но все прикосновения были слишком реальные. Холод от ледяных рук, шепот на ухо и лязг оружия. Это всё не могло быть простым сном или галлюцинацией! — Ты мне не веришь.— цедит Чуя себе под нос. — Конечно верю, но факт остаётся фактом. Что же там всё же произошло? — тихо просмеялся Ацуши, прикрывая сёдзи, чтобы яркие солнечные лучи, наконец, ослабли. И Чуя рассказал всё. Он говорил о том, как переживал за друга, как голубой огонь вспыхнул впереди, как нашел прекрасное озеро и как встретился взглядом с каре-красными глазами. Возможно, он постыдно долго говорит о демоне, позволяя вдаваться в детали, которые никто не должен знать. И может, не нужно было говорить о том, что этот демон знал его имя, и с его уст оно звучало слишком знакомо и нежно. Румянец покрывал щёки, а Ацуши вёл себя всё тише и внимательнее, не отрываясь от каких-то дел, которые Чуя не мог рассмотреть. Кажется, всё вокруг прислушивалось к этому рассказу. На улице уже начали шуметь слуги, что прибирались в саду или собирались в город за продуктами. А в доме лишь иногда слышался скрип досок и редкие шуршания от слушателя. — И ты так уверен, что это было? — сел ближе Ацуши и улыбнулся. — А как иначе? Это не мог быть просто сон или галлюцинации. Я верю своим глазам. — Хорошо, но не думаю, что нам стоит возвращаться в ту часть леса, — опустив голову, парень немного сжался, сидя на коленях перед футоном. — Я не смог помочь тебе. Прости. — Тебе не за что просить прощения. Я же не провалялся тут без сознания несколько месяцев! — Но неделя — это тоже большой срок! Мы не знали, как тебя кормить или как в принципе обеспечить тебя всем, пока ты без сознания. Лекарь говорил смачивать тебе губы водой и вливать в рот бульон, — лицо слуги приняло ужасно сожалеющее выражение. Казалось, что прямо сейчас он заплачет или будет биться головой об пол, моля о прощение. — Стой-стой! Неделя? — Чуя сжал одеяла, переводя взгляд с Ацуши на небольшую тару с водой, стоящую рядом, и тряпку, что скинул со своего лба. — Да. Ты был тут целую неделю с сильным жаром. Я вызвался следить за тобой. Всё же это ты однажды помог мне, когда я в этом так сильно нуждался. — на губах друга начала цвести нежная улыбка. И Чуя поддался ей, улыбаясь в ответ. — Тебе не стоило. Но я правда благодарен, — немного помотав головой, Чуя вновь лег на футон. — И был бы ещё более благодарен, если бы ты принёс еду. — Ох, точно! Я принесу суп. Лекари говорили, что после такого длительного сна не следует сразу же есть тяжёлую пищу. — быстро встав, Накаджима поправил свою привычную рабочую одежду и ушёл, не дождавшись ответа. Так Чуе и пришлось его ждать. Живот при мыслях о еде чуть скручивало, а голова всё ещё побаливала так, словно изнутри шла пульсация. Конечно, приятного было мало. Это спутывало мысли в усталой голове, но все мысли всё равно возвращались в тот поход в лес. Будучи родом из знатной семьи, Накахара был хорошо обучен и грамоте, и бою, и другим наукам. Но ни в одной книге, ни в одном свитке не было ничего о прекрасных голубых огнях, источающих холод, или о ледяных руках, словно до сих пор сжимающихся у него на плечах. Может, на то городские легенды и городские, что их не записывают, а лишь передают друг другу, коверкая истинность до неузнаваемости? А может, дело в том, что история слишком давняя? Есть у них в семейной библиотеке свитки вековой и более давностей, но юный Накахара всегда считал их скучными и ненужными. Зачем знать прошлое, если нужно как-то разобраться с настоящим? Кажется, ещё ни один урок истории не был ему нужен ни в битвах, ни в бытности. Ацуши вернулся через время с дымящейся плошкой супа. Конечно, самому есть сейчас было ужасно трудно от недельного обездвиживания, но чуть более грубая рука, чем Чуина, помогала есть. Вот что бы он делал без Ацуши? Через время в комнату заглянули и обеспокоенные родители с сёстрами. Радостно было видеть расцветших девушек, что в памяти были всегда такими разными. От маленьких и безмятежных девиц, верящих в сказки, до озлобленных на весь мир красавиц и идеальных счастливых жён. Правда, когда ты видишься с родственниками, которых не видел очень давно, будучи проснувшимся от недельного сна, это… Мягко говоря, неудобно. Матушка всё плакала да ругалась, прижимаясь к главе семьи, а тот, в свою очередь, крепко сжимал челюсти, не желая показывать свою обеспокоенность за сына и жену. Видимо, вышло плохо. Девушки же присели рядом и стали приводить брата в порядок. Младшая из сестёр расчёсывала спутавшиеся волосы гребнем, а старшая смачивала тряпку и обтирала Чуино лицо и плечи с грудью. Коё, как всегда, была нежна и сурова одновременно. Её касания были полны любви, но слова были резкими и точными. Кёка же лишь пару раз вздохнула позади, предпочитая тишину. Конечно, за время разговора они коснулись и темы того, что произошло в лесу, и младший Накахара всё рассказал, умалчивая лишь мелкие детали о демоне. Вряд ли его родителям стоит знать, что их сын так заворожен голубыми огнями или неестественно красными карими глазами. А сёстрам и подавно. — Чуя, это лишь бредни. Ты же знаешь, что демонов и всякой прочей нечисти не существует, — с привычной для себя долей высокомерия и сестринской ласки проговаривает Коё. Она очень похожа на Чую внешне. У неё рыжие волосы, заплетенные в высокую прическу с челкой на бок. Но вот глаза её карие, на свету похожие на плоды вишни. Она достаточно высокая и статная женщина, предпочитающая кимоно вместо более удобной юкаты в повседневной жизни. У Коё с детства достаточно тяжелый характер, но её стойкость, грация и знание своей ценности всегда выделяло её из всех и двигало вперёд. Как говорят: «Встанет – что пион белый, сядет – алый пион, а фигура в походке – что цветок лилии». Может, сейчас эта женщина замужем и имеет детей, но, будучи ещё совсем девицей, она успела натворить дел, за которые она стыдиться. Хоть кажется, что ничего и не было. Однажды, когда ей было всего шестнадцать лет, она позволила себе влюбиться, да так сильно, что стоило мужчине предложить ей сбежать из дома, и та согласилась. Тогда ей казалось, что никого кроме него не существует. Что он будет беречь её и всегда защищать. Но девичье сердце было предано и разорвано на множество мелких частей. — Сестрица, катана сломана и я не поверю, что Ацуши не показал вам это, — достаточно резко ответил Чуя, подхватывая своей дрожащей рукой запястье сестры у своей шеи. — Ты мог сломать её сам,— глаза, смотрящие на него в ответ из-под подкрашенных век, сужаются, вызывая неоднозначное ощущение незащищенности. — За кого ты меня принимаешь? — тон голоса сам повышается, когда рука лишь сильнее сжимает чужое запястье.— Это оружие было подарком мне, и я клялся его сохранить для предков! — Но ты же мог сделать это случайно. — Десять лет я с ней хожу и только сейчас удосужился сломать? — практически шипит Чуя, пока руки Кёки в волосах замерли. Но они оба замолкают, когда матушка садится рядом, кладя руки туда, где младший Накахара сжимает чужие запястья. — Вам не стоит спорить. Мёртвое не цветет, — её мягкая улыбка заставляет детей расслабиться, лишь кивнув в ответ. — Пусть оружие сломано. Оно не так важно. Главное, что наш Чуя с нами. Её глаза все покраснели от того, сколько она плакала, а вблизи видно, как у глаз залегли морщинки. Сейчас она лишь слегка накрашена, но никакой макияж не скроет то, как возраст безвозвратно губит её. — Ты права. Главное, что он тут, — мягко отвечает Коё, отворачиваясь и смачивая тряпку в таре с водой. Комната погрузилась в молчание. Кёка вновь принялась расчесывать рыжие локоны, Коё продолжила обтирать плечи, а матушка склонила голову, позволяя себе лишь слабо улыбаться. — Думаю, нам стоит идти,— тихо заявил глава семьи, кладя свою руку на плечо сидящей на полу жены,— Чуе стоит отдыхать. Не соглашаться с главой было неприемлемо, но они были семьей. Конечно, Чуя сам мог сказать, что не стоит никуда уходить, и он бы хотел поговорить или просто побыть всем вместе ещё… Но он не хотел. Матушка—светлая прекрасная женщина, которая похожа на сакуру, Коё—как, цветок амарилис, Кёка—хризантемы, хоть и молчаливой, а отец… Он часто был более трудным человеком в общение, чем кто-либо ещё из знакомых. Если искать цветы, на которые он похож, то, вероятно, это нарциссы и львиный зев.

***

Реабилитационный период продлился не так долго. Всего пару дней, и Чуя уже полон сил. Конечно, движения всё ещё приносят не самые приятные чувства, но это намного лучше, чем в первые дни, когда при сгибании коленей подступали слёзы. Ходить так же сейчас достаточно неприятно. Мышцы ноют, но сейчас это уже не ощущается. Всё же физическая подготовка Накахары была достаточно хороша, чтобы такие мелкие проблемы, как боль в мышцах, пропали буквально на третий день. При своём обучении он испытывал боли и посильнее. Из-за лекарей со своими: «Нужно больше отдыхать!», Чуя теперь полностью свободен от дел. Даже в поле не помочь! Может это достаточно по-детски, но это отношение ужасно бесит. Накахара буквально готов ногами топать и рыдать, прося не воспринимать его как хрустального. И всё же в отдыхе был свой плюс. Мысли о Хранителе Голубых Огней никуда не исчезали. Они полностью пожирали молодого господина в одиночестве. И ведь он и в правду ничего не знает об этом создание! Говорят, что врага надо знать в лицо, но в этом случае этого недостаточно. И именно чёртов Дазай Осаму привёл Чую в семейную библиотеку, в раздел с самыми древними письменами, что так нелюбимы им. Отец часто говорил, что знать прошлое полезно и что даже самое крепкое дерево не смогло бы стать таковым, не пройдя стадию мелкого ростка. Кэнсукэ ужасно любил историю, и может именно огонь в его глазах заставлял маленького ребенка слушать не вполуха, а чуть более внимательно. Основные моменты остались в памяти, конечно, но дальше своего прапрадеда Ото Накахары он не знает никого. Конечно, увидеть молодого господина в библиотеке не было удивительно, ведь, будучи ещё совсем зелёным, он часто прибегал сюда и по несколько часов мог читать излюбленные сказки. А когда подрос, он брал книги по каллиграфии и усердно тренировался в письме. Но вот странным был его поход в сторону полок с древними письменами. Обычно такие работы им избегались как огня. Теперь же Чуя днями сидит в небольшом строение на другом конце деревни, читая при свете солнца или свечи. Текстов много, и каждый совершенно разный. Некоторые письмена противоречат другим, а некоторые кажутся и вовсе фантастическими. Оказывается, ранее здесь не росло так много клёнов. Они начали расти тут после пожара, что уничтожил всю растительность. И именно тогда жена будущего наследника приехала из-за морей и привезла с собой семена клёнов, что они посадили в день их свадьбы. Или вот ещё была история о том, что их пагода строилась на месте, где раньше были древние тории, что вели в храм в лесу. Их снесли люди, посчитав то место более подходящим для дома, а храм и вовсе уже был заброшен. Но духи были так озлоблены, что деревянное строение постоянно сгорало! И лишь после десятка лет мольбы и смерти новорожденного сына пожары прекратились. Конечно, каждая история казалась по началу скучной, но эти истории про духов, строительство их дома или истории про другие семьи были достаточно занимательны. Хоть это было не то что он искал. Возможно, история всё же интересна, но не из чужих уст, а когда ты сам ищешь информацию. Тело крепло с каждым днём, а чтение давалось всё легче. Разбирался Чуя в истории, начиная с прошлого поколения, а именно своего деда. Читая всё далее, он преодолел сотню, а после и две сотни лет. Минуло уже четвёртое поколение, а никаких Дазаев даже в списках душ в деревне не было! Это так сильно злило, что при чтении очередных документах о выплатах, Чуя чуть не разорвал свиток. Он уже две недели мучается, и ни капли информации! А может это и вправду были галлюцинации? Чуя выдохнул, подходя к полке, забитой свитками. Это место пахнет просто потрясающе, но от каждодневного нахождения здесь уже становится тошно. И это заставляет кровь бушевать в сосудах, подогревая чувство гнева по отношению к этому месту и чтению в принципе. Он вновь старается убрать свиток на его место, приподнимая другие, но, естественно, с первого раза не получается. Он и так и сяк пытался его засунуть меж других свитков, но в итоге лишь со злостью пнул полку, проговаривая слова, полные гнева. Не удивительно, что проявление гнева на бедной полке сказалось ужасно. Она, словно от боли проскрипела и в отместку свалила десяток свитков с верхней полки, больно ударяя юношу по голове. Ругань лилась через край. А бедный мужчина, заведующий этим местом, кажется, свалился в обморок от количества проклятий. Но вот что было странно: все упавшие свитки были из одного времени, и в нескольких раскрывшихся бумагах говорилось о трагедии. Каждый иероглиф был наполнен переживаниями и, возможно, даже страхом. Но самое впечатляюще — пара капель крови на одном свитке. Банально было, если бы именно этот свиток был нужным. И он не был! Но приблизил к ответу. В нём писалось о произошедшей трагедии зимой. Говорилось, что один юноша бесследно пропал во время снегопада, и его родители подняли ужасный шум, молясь всем богам о жизни сына. Вся деревня была в панике! Даже Накахары вызвались на помощь, предлагая тёплую одежду и яркие фонари. Парня искали несколько суток, но в итоге нашли лишь замёрзший труп. В другом свитке писали примерно то же самое, но говорилось, что парень был сыном чиновника. Отец выгнал сына из дома во время ссоры, а тот был слишком упрям, от чего сразу ушёл. Но первое время он жил у знакомых, и лишь в одну снежную ночь он пропал при неизвестных обстоятельствах. Но всё же после нашли уже труп, а не живого человека. В других свитках были и другие противоречивые детали, такие как: жена, которую он бросил, убийцы, демоны или другие нечистые твари. Конечно, от такого начинала болеть голова, но с наступлением ночи он добрался до четвёртого свитка, где, наконец, мелькнуло имя. Сюдзи Цусима. Имя красиво, и, перекатывая его на языке Чуя мог представить, что тот мужчина в лесу и в правду когда-то был из хорошей семьи с хорошей фамилией. Но его внимание привлекла фамилия, записанная в скобках: «Сюдзи Дазай». Вот ты и нашелся. Наконец тяжесть спала с плеч и легкая улыбка блеснула на губах, когда он полностью развернул свиток. В нём была история длинной в двадцать два года. Его родителей звали Танэ и Гэнэмон Цусима. Гэнэмон был одним из военных в отставке после серьёзного ранения. Именно жажда тишины и спокойствия после поля брани привела его в маленькую деревушку, где жили Накахары. Отец Дазая и тогдашний глава семьи Накахар были одногодками, что позволило им быстро сблизиться, находя общие интересы. Они часто охотились вместе или соревновались в драках. Хоть один из них и был калекой, они всегда были наравне. Когда-то их даже назвали душевными братьями! В деревню по пути часто заезжали путники, что останавливались на ночь, преподнося гостиницы из других городов. И в тёплый летний день приехала повозка, в которой путешествовали две семьи купцов. Двое мужчин встретили их и там же встретили своих будущих жён, лучших подруг Танэ и Нэоко. Танэ была старше своей подруги и куда более умной, но ужасно низкой. В свои то годы она умела читать и даже знала написание простых иероглифов. Для всех она была чистым лотосом, цветущим среди книг. Её любимыми были те, что писал её отец. Но девушка была ужасно грубой с мужчинами! Если бы не её подруга, то она наверняка бы прослыла отвратительной невестой. Нэоко же была младше, но вывозила своей внешностью. Она была высокой и статной, с округлыми формами и длинными красивыми волосами. Она была вежлива и добра со всеми и была тем самым эталоном жены: молчалива и послушна. В деревне её кратко называли: лотос, расцветший в тепле мужского внимания. Конечно, писать она не умела, но это не значило, что её любили меньше. Два прекрасных цветка разобрали двое воинов. Каждый любил, словно никогда больше не сможет даже взглянуть в чужую сторону. И через время любовь дала плоды. Первая забеременела глупышка Нэоко, а через два месяца и её подруга. Но вот незадача — мужья разругались в пух и прах по неизвестной им причине и девушки не могли больше видится. Так на свет появился и Сюдзи. Его день рождения выпал на девятнадцатое июня. Мальчик был рождён упитанным, здоровым и ужасно умным, так что через пару лет, когда ребенок научился ходить, отец уже стал уделять внимание его активностям. Ребёнка учили основам боя, чтения и письма… Но Сюдзи хоть и был гениальным ребёнком, всё равно ужасно ленился, и ему проще было сбежать с тренировки, чем несколько часов махать деревянным мечом. Сюдзи рос быстро, но с каждым годом ему жизнь становилась всё страннее. Будучи сыном знатного военного, имеющего высокий чин, всегда выделялся среди других детей. Ему делали поблажки, которые заставляли мальчика лишь больше недоумевать: «а чем я отличаюсь от них?». Пусть их семья была небольшой, но ребенок, как говорят, всегда ощущал себя лишним и даже в найденном дневнике писал о тяжести этих чувств. Его индивидуальность лишала тех детских радостей, в которых нуждается нормальный ребенок. Дети бедняков, боясь репутации семьи Цусима, не осмеливались с ним играть. Резкость и отчужденность семьи сделали его уязвимым и легко ранимым. Ревность и лицемерие посторонних сделали его чувствительным и еще более одиноким. Он не понимал, что он делал неправильно. Но все, чего он хотел, это обычная дружба. С возрастом парень увлекся выпивкой. Он с головой уходил в алкоголь, закрываясь в своей комнате по несколько дней. Его родители ужасно волновались и хотели помочь своему сыну хоть как-нибудь. И благодаря другу семьи, обретенному со временем, у Сюдзи появился первый и единственный друг — Сакуноскэ Ода. Они часто встречались у реки подолгу распивая один злосчастный сосуд саке, и разговаривали до захода солнца. После же они стали часто гулять в лесу, предпочитая выпивке охоту на диких зверей. И это всегда помогало. Во взрослом возрасте юноша сумел заявить, что отрекается от семьи. Как он писал в дневнике: «Фамилия отца тяготила меня и сжималась вокруг горла, как старая лента, на которой недавно повесилась старушка в своём доме. Я видел её тело и с тех пор задаюсь вопросом: «так ли я выгляжу со стороны?». Я хотел отказаться от семьи, чтобы наконец, отречься от клейма наследника какого-то там важного рода.». Тогда они ужасно поругались с отцом, и Сюдзи предпринял попытку самоубийства, кинувшись в Тамаши с восходом луны. К счастью, его спас рыбак, что решил охотиться на раков. Но, увы, это была не последняя попытка. Следующая случилась, когда ему было двадцать, и он допустил непоправимую ошибку. Он смог соблазнить старшую дочь семьи Накахар, с которой он увиделся впервые! А та забеременела, но не смогла выносить плод и лишилась матки. Именно в день "рождения" своего ребенка он попытался повеситься, но лента разорвалась, и родители нашли его с ножом у горла. Это было позором для их семьи. Но двадцать второй год его жизни стал последним. Зимой, десятого января его лучший друг умер, будучи больным туберкулезом. В пылу алкогольного опьянения Сюдзи разругался с отцом и покинул отчий дом, сменив фамилию на следующий же день. Но как бы не была велика ссора, никто не ожидал, что парень пропадёт. А вот уж точно, что ожидали все, кого он знал, так это то, что найдут уже его труп. Так и случилось. После длительных поисков нашли закоченевший труп, повешенный на чёрной ленте в самом удивительном месте, где находилось озеро и цвели цветы. Больше ничего не было написано, что говорило бы о том, что сделали с телом и что вообще могло быть дальше. Но этот Сюдзи Цусима определенно и есть Осаму Дазай. Ну, если судить по истории старушки. Читая биографию того, кто сейчас является ужасным демоном, жаждущим крови, Чуя не мог отвертеться от чувств сожаления. Ему было жаль, что жизнь красивого и умного юноши сложилась так ужасно. Никто не должен забирать свою жизнь сам, даже если не видит выхода из ситуации. Нет, самоубийства вполне распространены, и, конечно, всем не поможешь. Но почему люди идут на этот отчаянный шаг? Этот Сюдзи Дазай мог бы продолжить жить! Он мог бы найти жену, и у него могли бы быть дети. Но он предпочел обесчестить Чуину, какую-то там прабабушку, винить себя в смерти своего собственного ребенка и лишение девушки матки, а так же в смерти лучшего друга, что в итоге свёл его самого в могилу. Тут нет правых и виноватых, но чувство вины явно поглощало парня в те годы. Это звучит очень болезненно. Пальцы сами скользят к горлу, мягко касаясь кадыка, а после к месту пульса, что мягко стучит под подушечками пальцев. Разные мысли крутятся в голове при тёплом свете свечи, и ком сам подступает к горлу. — Так значит, ты считал себя повешенным, будучи ещё живым? — шепчет Чуя одними губами, скользя взглядом по строчкам из дневника. Вероятно, было бы очень неплохо заполучить этот дневник и узнать больше точной информации. Кто знает, где враньё, а где правда? Да и вообще, стоит ли всецело доверять свиткам, которым уже около двухстах лет? Истрия достаточно многогранна, и никогда не знаешь, с какой стороны её интерпретируют, что обозначат как более главное, а что — как вторичное. Поэтому Чуя и не любит историю. Но, возможно, этот свиток он заберет в свои покои и спрячет от всех глаз, позволяя себе перечитывать его раз в пару лет. В библиотеке все ещё тихо. Библиотекарь, видимо уже уснул, судя по тихому хранению в другом конце большой комнаты. Но на улице на удивление светло. Сёдзи, завещанные плотной тканью, пропускают тёплый свет. Но сейчас явно ночь. Чуя идёт к выходу со свечой в одной руке и свитком в другой. Но стоит ему выйти на улицу, как его лицо теряет все краски, а глубоко в душе он мечтает вернуться в библиотеку и вновь зачитаться свитками. А ещё лучше вернуться в глубокое детство, когда всё было так просто.