Мой ужасно прекрасный нянь (Как (не) надо растить своего шицзуня)

      — Природный талант к заклинательству — ещё не гарантия успеха.       — Тому, кто начал совершенствоваться в шестнадцать, как некоторые — и природный талант не поможет!       Шэнь Цинцю лишь скрипнул зубами, ни единым дрогнувшим мускулом не выдав своего омерзения: подумать только! Ему читает нотации избалованный молодой господин, с рождения обласканный небожителями и не изведавший никаких испытаний в жизни, серьёзнее порезанного пальца!       Благородный Лю Цингэ!       Героический Лю Цингэ!       Непревзойдённый Лю Цингэ!       И как же это ему удалось взлететь столь высоко, несмотря на отсутствие голода, холода и тот факт, что всё его окружение с самого рождения только и делало, что способствовало его возвышению и развитию его таланта!       Шэнь Цинцю с презрительным фырканьем наблюдал, как тот отступил, поддавшись мягким увещеваниям Юэ Цинъюаня, (терпеливым, с пониманием, ведь тот снова повёлся на провокацию своего невыносимого шисюна, "Змеи Цинцзин", разве ж можно его за это винить, бедного?), и едва не сплюнул себе под ноги от досады.       — Лю-шиди просто не умеет как следует объясняться словами, ты же знаешь, что не стоит обращать внимание на его речи...       Если б существо, нацепившее личину его Ци-гэ, не было бы таким трусливым, то без обиняков сказало бы ему в лицо: "ты всегда во всем виноват, а потому должен безропотно терпеть все унижения и побои в свой адрес."       Веер в его руке затрещал, и он уже открыл было рот, чтобы привычно плюнуть ядом, как вдруг в бок ему ударила знакомая тяжесть, а за ней последовал веселый смех и теплые детские руки обхватили его поясницу. Он постоянно твердил ей, что она уже слишком взрослая для такого неподобающего поведения, но, похоже, юной Инъин все его нотации и нарочитая строгость были нипочём, и она продолжала раз за разом всё столь же открыто демонстрировать свою искреннюю привязанность, нисколько не стесняясь и не смущаясь.       Он помнил её целеустремленность на вступительных испытаниях, с какой она безропотно принялась копать землю, ни единым словом не высказав недовольство таким скучным занятием, чем сразу привлекла его внимание. Её руки, лицо и одежда с каждым мгновением становились все грязнее и грязнее, но улыбка продолжала сиять, как солнце.       Пик Сяньшу не принял бы её: по их меркам, ей не хватало красоты и изящества, она обладала простоватой внешностью и простым же происхождением: её родители были торговцами, не имеющими возможности дать ей ту изысканную образовательную базу, которую Ци Цинци требовала от своих потенциальных учениц, поэтому Шэнь Цинцю подошел к ней, нежно потрепал её по голове своим веером и приказал следовать за ним.       — Шицзунь, шицзунь, у Инъин будет новая шимэй или новый шиди?       Возможно, она была единственным человеком в этом проклятом мире, который был искренне рад его видеть.       — Ты хочешь шиди или шимей? — спросил он, чувствуя, как его лицо смягчается, глядя на эту широкую, искреннюю улыбку и ямочки на пухлых щечках. Девочка с радостью закивала.       Она действительно была для него единственным лучиком света в этом забытом небожителями проклятом месте.       Он снова перевел взгляд на тварь с лицом Ци-гэ, и указал на мальчика, на которого она все время смотрела, и от надежды её глаза засияли, как звезды.       — Я беру этого мальчишку.       Шэнь Цзю проснулся от запаха жасминового чая и ещё чего-то, в чём угадывался аромат печенья, к которому примешивалась незнакомая, но приятная нотка. Зевнув, он приподнялся и сел среди кучи разбросанных подушек, в которой задремал. На соседнем столике исходил паром чайник со свежей заваркой. Тут же стояла тарелка с чудесными пирожными цвета слоновой кости, политыми глазурью.       На вкус пирожные оказались хрустящими и рассыпчатыми, с молочно-ореховым привкусом. Таких он никогда в своей жизни не пробовал и даже не видел, и лишь подивился, какой стране мог принадлежать этот рецепт.       Краем глаза он увидел, как маленькая лужица чернил закручивается в спираль рядом с книгами, которые он читал перед тем, как заснуть: Мошуймо не тронул его, даже несмотря на его уязвимое состояние.              — Гэгэ вернулся? — спросил он. В ответ поверхность лишь подернулась рябью, что, как он понял, было равносильно пожатию плечами. Шэнь Цзю уставился на книги, которые он просматривал перед тем, как заснуть: он все ещё чувствовал фантомное ощущение пары детских рук, обнимающих его. Ощущение слишком реалистичное для обычного сна.       "Нин Инъин всегда слишком уж беспечно относилась к соблюдению приличий", — подумал он вдруг ни с того ни с сего, тут же удивившись собственным мыслям, ведь улыбающаяся девочка из его снов не была кем-то, с кем он был в реальности знаком.       — Старейшина? — позвал он и, дождавшись, пока черная жидкость подтечет ближе, обратился к ней со следующей просьбой: — Есть ли в библиотеке что-нибудь о снах и воспоминаниях?       Чернила Мошуймо ещё раз коротко мазнули по ножке стола, словно сделав знак следовать за собой, и потекли в нужном направлении.

      ******

      — В этом нет никакого смысла!       Первое, что бросилось в глаза вошедшему Ло Бинхэ — разбросанные тут и там по полу и наваленные горами книги и свитки. Привычных мягких подушек и одеял нигде не было видно. Шэнь Цзю стоял на коленях прямо посреди этого бардака, яростно пялясь на стену перед собой с нарисованными на ней иероглифами.       — Если нужно их систематизировать, то хотя бы по общей теории! Или по временному периоду! — продолжал он, раздражённо жестикулируя и совершенно наплевав на всякую вежливость и почтение к малознакомым старшим. — Может мне кто-нибудь объяснить, как можно в здравом уме и твёрдой памяти найти хоть что-то по указаниям вроде "такие люди, как эти" и "много слов, мало сути"?       "Описания отражают суть".       Судя по неровному почерку на стене — дрожащему, словно написанному рукой смеющегося — Мошуймо откровенно забавляла эта вспышка юного перфекциониста.       В отсутствие Ло Бинхэ мальчик и старейшина демонов перебрались вглубь библиотеки, и полудемону пришлось прибегнуть к помощи своей крови для поиска точного местонахождения юноши. Дело осложнялось ещё и тем, что библиотека имела обыкновение видоизменять пространство внутри себя, освобождая место для новой информации.       Судя по тому, что он узнал в прошлом, когда он ещё жил в своей старой вселенной и иногда наведывался там в библиотеку в поисках уникальных знаний — сама библиотека была намного старше Мошуймо, и даже он не знал точно, когда и как она возникла. Так получилось, что его привёл туда другой демон, решивший порыться в её недрах, пока он сам отдыхал в книге, которую тот принес с собой, а проснувшись, просто решил захватить это место и сделать его своим новым домом.       — Эти описания — бред сивой кобылы!       Осторожно минуя ругающегося Шэнь Цзю, Ло Бинхэ на цыпочках пробрался вглубь комнаты и опустился за один из тех столов, что ещё не пали жертвой внезапно возникшей страсти его воспитанника к наведению порядка в одной отдельно взятой демонической библиотеке. Он налил себе вина из кувшина, любезно возникшего тут же на деревянной поверхности стола, и рядом с ним образовалась лужица чернил.              — Спасибо Старейшине, что развлёк господина Любителя-Всё-Упорядочивать, — не удержавшись, хохотнул он. Пригубив вино, он бросил на стол цянькунь, ожидая, когда "фонтан" кипучей деятельности его воспитанника иссякнет. В сумке ждала своей очереди Паучья Лилия Рассвета и Заката из-за которой Ло Бинхэ и затеял это путешествие. Среди демонических растений этот вид был уникален: он не только не был приспособлен к выживанию в суровых условиях Царства Демонов, но и был одним из немногих цветов, безопасных в обращении. К тому же, само растение очень ценилось за свои особые свойства: дважды в месяц, когда солнце заходило за горизонт, роса на его лепестках превращалась в бусины конденсированной чистой энергии, которые можно было проглотить, дабы усилить духовное или демоническое совершенствование.       Ло Бинхэ подумал, что это растение станет прекрасным дополнением к постоянно пополняющейся коллекции Шэнь Цзю в Фэн Лине.       "Он интересный человек".       Чернильное пятно разлилось скоплением смеющихся ртов, прежде чем вновь слиться воедино.       Удивленный в глубине души такой реакцией древнего демона, Ло Бинхэ вновь воззрился на предмет их обсуждения: Шэнь Цзю, похоже, всё ещё не замечал его присутствия, слишком занятый спором с отделившейся частью Мошуймо, письменно излагавшей свои аргументы на стене.       Его взгляд сверкал, а на лице появился румянец, наполняя жизнью резкие черты.       Не заметив, как губы при виде этой картины сами собой растянулись в улыбке, Ло Бинхэ спросил: — Что же он такое изучал, что привело его в столь хорошее расположение духа?       Старый демон долго не отвечал: чернильная поверхность то покрывалась рябью, то снова выравнивалась. Несмотря на отсутствие у собеседника глаз, Ло Бинхэ вдруг ощутил, что его прожигают взглядом. Наконец, перед ним появился ряд аккуратных, тщательно выведенных иероглифов:       "Переселение душ".

******

      — Хм, Гэгэ?              Прошло несколько дней с тех пор, как они вернулись в Фэн Лин из своего путешествия в Блуждающую Библиотеку. Вся поездка заняла немного больше времени, чем ожидалось, и Ло Бинхэ достаточно было сделать один шаг в дом, чтобы понять: надо немедленно браться за уборку. Он как раз вытирал пыль и драил пол в гостиной, когда из их общей спальни нерешительными шагами вышел Шэнь Цзю с спрятанными за спину руками.       — Дело в том, что..., — начал он смущённым тоном, которого бывший повелитель демонов не слышал уже давно и который обычно предвещал только одно — "Ци-гэ".       Как ни странно, на этот раз дело не имело никакого отношения к ещё несостоявшемуся главе Цанцюн. Ло Бинхэ уже настолько привык к тому, что разговор в этом тоне идёт по накатанной, что ему потребовалось время, чтобы осознать, о чём говорит мальчик.       Оказалось, Шэнь Цзю хотел сделать ему подарок.       Ло Бинхэ никогда не видел, чтобы его воспитанник что-нибудь кому-нибудь дарил.       Этот ребенок всегда с жадностью брал и ревностно оберегал то, что дарили ему, но никогда не умел ответить взаимностью — подобное отношение объяснялось многолетними лишениями в прошлом, когда приходилось ограничивать себя в еде и одежде, чтобы выжить на улице. Даже теперь, когда полудемон заботился о том, чтобы все его потребности были удовлетворены, мальчик сохранил склонность прятать подарки в укромном месте и ни с кем не делиться. Он по-прежнему набивал свой тайник под половицей сладостями и монетами.       Полудемон нередко спрашивал его об этом, и Шэнь Цзю всегда неизменно отвечал "на всякий случай", что выглядело как простая рачительность. Ло Бинхэ понял, что этой привычке мальчик обязан тому иррациональному уголку своего сознания, который не до конца верил в перемены к лучшему в его судьбе и всё еще ждал подвоха и катастрофы.       Поэтому, держа маленькую коробочку из полированного дерева, которую ему сунули в руки, он испытал одновременно и смущение, и гордость: сердце счастливо забилось, от сознания того, что он — первый, ради которого Шэнь Цзю переступил через свои страхи и многолетние привычки.       — Так вот зачем Шэнь Цзю учился премудростям резьбы по нефриту, — улыбнулся он, открыв крышку и обнаружив подвеску для меча, лежащую на темной ткани. Он узнал белый кусочек нефрита, из которого она была вырезана — один из тех двух, что они купили много недель назад на ярмарке в Фэн Лине.       Очевидно, все было давно и хорошо продумано, не так ли?       — У Чжэнъяна нет подвески, — пожал плечами юноша, его поза была нарочито расслабленной, но это лишь выдавало скрытую нервозность. Проведя кончиками пальцев по орнаменту лотоса, Ло Бинхэ почувствовал, как его кожу закололи всполохи знакомой духовной энергии.       На ней был выгравирован небольшой массив, бывший повелитель демонов видел, как Шэнь Цзю работал над ним раньше, долгое время кропотливо пытаясь воспроизвести его по книге, которую Ло Бинхэ дал ему несколько месяцев назад. Он был призван собирать и передавать информацию о состоянии своего владельца, в том числе и о его местонахождении.              Проглотив внезапно вставший в горле ком, он тихо прошептал "спасибо", и уголки его губ дернулись вверх, когда Шэнь Цзю в ответ расслабился, а в чёрных глазах вспыхнула какая-то новая эмоция, которую Ло Бинхэ не совсем понимал, как истолковать. Это не могла быть привязанность, потому что мальчик никогда не проявлял ее так открыто, но, тем не менее, это затрагивало какие-то глубинные струны в душе.       Чжэнъян был в полном восторге от новой подвески, его дух снова и снова вился вокруг неё, словно узнавая знакомую энергию, исходящую от нефритового украшения. Мечи покоились на специальной подставке, которую полудемон раздобыл для них, после того, как Синьмо выразил возмущение тем, что его вечно швыряли то тут, то там без всякого уважения, как какой-то убогий нож для резки овощей. Пришлось организовать упрямцу-хозяину особо запоминающуюся головную боль, после которой того несколько дней не покидал запах крови, пока он наконец не смирился и не исполнил это, в общем-то, невинное желание своего могучего оружия.       Разделяя одно и то же пространство, три духа меча вскоре достигли взаимопонимания друг с другом, не возражая против близкого соседства, и иногда наполняли весь дом тихими песнями Чжэнъяна и веселыми мелодиями Сюя.       Синьмо стал гораздо менее требовательным после того, как получил двух компаньонов, которые развлекали его, когда ему было скучно.       ...Ровно до тех пор, пока что-то не вывело его из себя, задев его самолюбие и жадную натуру: как только он понял, что Чжэнъян получил подарок, демоническая ци меча наполнила комнату, густая и тяжелая, ощущаясь словно кошка, поднявшая дыбом шерсть. Ло Бинхэ вздрогнул, почувствовав, как по его рукам скользит фантомное ощущение кровавых кишок, выдираемых из чьего-то тела.       Шэнь Цзю, должно быть, тоже почувствовал раздражение Синьмо, потому что закатил глаза и недовольно уставился на меч.       — Ты хуже ревнивой наложницы..., — проворчал он, словно отчитывая незрелого капризного юнца. Обиженный меч с возмущением выпустил ещё одну волну темной ци, в ответ на подобное дерзкое обвинение.       — Я приберегал её для другого раза...       Ло Бинхэ смотрел, как он вновь выходит из комнаты и вскоре возвращается с очередной деревянной шкатулкой. Открыв её, он обнаружил точно такую же подвеску, как ту, что подарили Чжэнъяну, только не шелковисто-белую, а сделанную из черного нефрита: кулон в форме лотоса был идентичен своему более светлому собрату, вплоть до выгравированного на нём рисунка.       Два подарка.       Это были два подарка, которые мальчик так старательно приготовил для него.       Взгляд затуманила влага от эмоций, которые он боялся назвать, а сердце вновь заколотилось в груди, и Ло Бинхэ наблюдал, как Шэнь Цзю по-хозяйски прикрепляет кисточку к рукояти Синьмо, не испытывая ни малейшего трепета перед демоническим мечом.

      ******

      Только после того, как Синьмо успокоился и затих, получив знак благосклонности, Ло Бинхэ осенило: за исключением возможности разрывать и вновь воссоздавать тела, эти нефритовые подвески, которые Шэнь Цзю так тщательно вырезал и наполнял своей духовной энергией, наделяли мальчика той же силой отслеживания, что и кровь Ло Бинхэ.

      ******

      Его окружали тяжелые каменные стены. Их цвет потускнел за многие века от густого и влажного воздуха в этом огромном каменном мешке. Возможно, когда-то они выглядели гораздо ярче и красочнее, но сейчас в мягком свете они казались лишь тоскливо серыми.        Шэнь Цзю наблюдал, как свеча загорается жутким пламенем от его тихого дыхания, завороженный этим зрелищем,. Он протянул руку, намереваясь проверить, исходит ли от неё хоть какое-то тепло...       Шэнь Цзю моргнул и проснулся, словно всё ещё находясь во сне.       Коридор, в котором он стоял, показался ему знакомым по описаниям: Ло Бинхэ рассказывал об этом месте, о Священном Мавзолее. Тогда, говоря о Свечах последнего вздоха, разбросанных по всему зданию, он, похоже, не понимал, к чему может привести упоминание о том, что доступ сюда имеют только высшие повелители демонов, и признание, что он уже однажды исследовал весь комплекс Мавзолея.       Иногда Шэнь Цзю задавался вопросом, сколько лет его Гэгэ.       Насколько он мог судить, Незрячих остовов поблизости не было. Подняв руку и глядя на свои пальцы, мальчик наблюдал, как их контуры расплываются, двоятся, а затем вновь фокусируются в четкие линии. Он случайно наткнулся на этот трюк, когда читал о снах в библиотеке Мошуймо. Это был простой способ отличить реальность от сновидений: если только кто-то специально не заманивал вас в хитроумную иллюзию, в самых обыденных деталях всегда можно найти несоответствия и изъяны.       Сны Шэнь Цзю никогда не были такими, как сейчас: образы не были такими размытыми и нечеткими.       (Сны Шэнь Цзю и за сны-то считаться не могли.)       "—Куда на этот раз вляпался Гэгэ!" — мысленно выругался он, проходя по коридору, следуя по дорожке из полированных камней. Коридор привел его к большой арке, отделявшей огромную комнату с возвышением посередине в виде платформы.       Возле этого алтаря из белого камня на коленях притулилась знакомая фигура: голова опущена, а вьющиеся черные волосы рассыпались по плечам. Тело Гэгэ вздрагивало от каждого тихого всхлипа, подвывания перемешивались с бормотанием и мольбами, едва слышными и неразборчивыми. Обманчиво изящные пальцы полудемона сжимали безжизненную бледную ладонь: так нежно, словно это было крыло бабочки.       Шэнь Цзю уставился на тонкое запястье, выглядывающее из шелкового рукава, расшитого узором бамбуковых листьев и перевел взгляд на лицо лежащего. На своё собственное лицо.       Он выглядел немного старше своих нынешних лет. Глаза были закрыты. Пепельные губы сливались с мертвенно-бледной кожей. Чёрнильный водопад тщательно уложенных в причёску волос обрамлял мёртвые черты. При виде этой картины в груди что-то сжалось и заклокотало.       Одеяния цвета цин, в которые был облачен покойник, Шэнь Цзю никогда бы не надел: слишком пышные и вычурные, не в его вкусе.       Под ложечкой засосало от ярости и злости.       Скрипнув зубами от внезапно нахлынувшей ревности, Шэнь Цзю наблюдал за согбенной спиной своего Гэгэ, сотрясающейся от сдавленных рыданий. Он хотел протянуть руку и положить ему на плечо, чтобы вывести из состояния беспросветного отчаяния, в котором тот, очевидно, сам себя запер, но не успел сделать и шага, как его разум захлестнула волна чужой боли.       Что это за неприглядное зрелище?       Разве не ты сделал это со мной?       Не ты ли упивался моими страданиями, разрывая меня на части, отрывая конечность за конечностью?       Что-то злобное и горькое закипало в глубине существа Шэнь Цзю, поднималось в груди и тянулось к его разуму острыми ядовитыми когтями. Оно обволакивало его мысли, как густая смола, заполняя легкие и удушая изнутри...