Мой ужасно прекрасный нянь (Как (не) надо растить своего шицзуня)

             Шэнь Цинцю резко пришёл в себя, судорожно хватая воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба. Он лежал на спине, в висках словно ухал колокол, а на шее застыло ощущение сдавливающих тисков пальцев. Он перевернулся на бок, пытаясь выровнять сбившееся дыхание и отогнать наваждение.       Выворачивающий наизнанку кашель бил его, а руки и ноги тряслись, словно в припадке. Стянув с себя одеяло, он огляделся. Вокруг него была незнакомая комната: ни успокаивающего шелестения бамбука, ни осклизлых, пропитанных едкими испарениями камней Водной тюрьмы — только деревянные стены, от которых шел тёплый, напоённый солнцем аромат. Повсюду были развешаны изображения диковинных животных, которых он видел только в бестиариях: чернильные штрихи на рисунках были точны и чётки, но не имели той вдохновенной красоты, которой он требовал от собственных учеников, будучи лордом Цинцзин.       Небольшая стопка наполовину обработанных нефритовых заготовок валялась на низком столике, в ожидании возвращения мастера. Шэнь Цинцю никогда бы не позволил себе подобной небрежности: в его хижину могли в любой момент ни с того ни с сего нагрянуть с визитом его боевые братья или сестра, чтобы лишний раз ткнуть его носом в несовершенство и несоответствие его званию горного лорда школы Цанцюн.       Раздавшийся рядом с его собственной кроватью шорох заставил его повернуть голову...       Ненавистные тёмные глаза, проклятые кудри, отвратительно красивое лицо, исполненное фальшивого беспокойства, словно это могло обмануть Шэнь Цинцю в истинном отношении к нему полудемона.       — Шэнь Цзю?       Как же он, должно быть, жалко выглядел, если даже голос этого монстра дрогнул, окликнув его. Впрочем, этот монстр был такой же двуличной тварью, как и сам Шэнь Цинцю: что-что, а этот урок он усвоил хорошо!       — Как ты смеешь так меня называть?! — выплюнул он, спускаясь с кровати, путаясь в собственных нижних одеяниях.       Ему срочно нужен был свежий воздух.       Он должен бежать отсюда немедля.       Ему было плевать, что это могла быть лишь очередная иллюзия, созданная этим чудовищем для развлечения: он слишком давно не чувствовал своих ног. Он просто хотел ещё раз ощутить собственные ступни и возможность ходить.       Опираясь на конечности, которых не должно было быть, он попал в гостиную. Её убранство было не особо примечательным и довольно скромным, а аккуратный вид в сочетании с непритязательностью абсолютно не вязался с вычурными, нарочито богатыми одеяниями императора, когда тот заявлялся к нему в темницу, как последний болван выпячивая своё новоприобретённое богатство.       Его мысли лихорадочно метались, пытаясь разгадать нынешний коварный замысел демона, когда чья-то рука обхватила его запястье, заставив развернуться, вновь оказавшись лицом к мерзкому лицу чудовища, упорно продолжавшего держать его в плену, вместо того чтобы раз и навсегда избавить от страданий.       — С тобой всё хорошо?       Да как он смеет!       Как он смеет прикидываться таким взволнованным, когда именно он лишил Шэнь Цинцю всякого достоинства, унизив его, запечатав его ци, связав Вервием бессмертных и подвергая его искалеченное тело непрерывным пыткам. Словно он вновь был беззащитным маленьким рабом...       Шэнь Цинцю с отвращением вырвал руку, глаза его полыхнули ненавистью, в голосе зазвенела сталь, а рука со всей силы хлестнула по ненавистной щеке.       — Не трогай меня, зверь!       Реакция монстра удивила и обрадовала его: тот отпустил его руку, его лицо вдруг стало мертвенно бледным, в глазах появилась паника, а губы затряслись.       — Ш... шицзунь??       Шэнь Цинцю никогда не называл его иначе и был, честно говоря, озадачен таким обескураженным видом своего мучителя, не зная, что и думать. Либо это была часть очередного издевательского представления, либо этот дурак настолько сам погрузился в собственные созданные им фантазии, что спятил и поверил в их реальность: в то, что Шэнь Цинцю может чувствовать к нему что-то, кроме ненависти и презрения.       Ну, что ж: коли так, то...       — На колени, недостойное животное!       Зверь мелко задрожал под его взглядом, колени его подогнулись, а полные губы на пепельно-бледном лице бессмысленно задвигались, не в силах произнести ни слова. В груди Шэнь Цинцю зашевелилось злобное удовлетворение от вида этих влажных отчаянных глаз.       Чего же ещё ты ожидал?       Ему хотелось расхохотаться в это лицо.       Неужели ты думал, что после всего, что ты со мной сотворил, в моей душе осталось хоть что-то, кроме ненависти к тебе?       Он снова открыл рот, готовый нанести последний решающий удар, разрушая все идиотские фантазии этого монстра о "семье", в которую тот заигрался...       — А-Цзю?...       Шэнь Цзю резко вдохнул и уставился на своего Гэгэ. Тот стоял на коленях у его ног, его глаза были полны страха. На левой щеке Ло Бинхэ темнело ярко-розовое пятно, а его собственная ладонь горела, как после удара о чью-то тёплую кожу.       Приступ внезапной головной боли был таким сильным, что его затошнило и голову повело, он едва добрался до стула на дрожащих ногах, чтобы не упасть, и без сил рухнул на него.              Мысли путались, пока он пытался отделить его собственные от чужих. Ло Бинхэ подполз ближе, всё также по прежнему не смея подняться с колен без позволения.       Его обычно яркий и уверенный взгляд потускнел, выражение лица стало по-детски растерянным, а покрасневшие глаза заблестели от непролитых слез.       — А-Цзю? — еле слышно пролепетал он.       Шэнь Цзю смотрел в это отчаянное, до боли знакомое — вдвойне знакомое — лицо своего Гэгэ, на изящно очерченные брови, по-девичьи пушистые ресницы и пухлые дрожащие губы. И его сердце отозвалось состраданием, а то яростное и горькое, что рвалось изнутри его сознания, наконец разжало свою когтистую хватку и погрузилось обратно в тёмные глубины, откуда пришло.       Во рту появился привкус железа, и он понял, что, видимо, испытал своего рода отклонение ци в том состоянии раздвоения сознания, в которое впал.       Должно быть, Гэгэ тоже это понял, потому что пальцы нерешительно обхватили его запястье, чтобы поделиться с ним успокаивающей духовной энергией. Когда Ло Бинхэ увидел, что его прикосновения больше не вызывают отторжения, в его по-прежнему неуверенном взгляде затеплилась робкая надежда.       — Я помню..., — Шэнь Цзю нахмурился, стряхивая с себя фантомное ощущение крови, стекающей по лицу из разодранной глазницы: — Я помню, как мне отрывали руки и ноги, как вырвали глаз, а за ним — язык, когда тебе стало невмоготу выносить его яд.       Рука, обхватившая его запястье, задрожала. Опустив взгляд, он увидел распахнутые черные глаза, в которых стоял ужас, и побелевшее, как мел, лицо. Губы Ло Бинхэ тряслись, а из горла вырывался лишь нечленораздельный тихий хрип.       Глядя на него сейчас, Шэнь Цзю не мог не задаться вопросом: неужели Император Трех Миров, гроза демонов и людей, всегда был не более чем испуганным ребенком?       — Я также помню, как ты учил меня читать и писать, — продолжил он, голос его смягчился, — я также помню, как ты позволил мне заниматься совершенствованием и экспериментировать с ци на моё усмотрение, помню, как ты готовил мне танхулу, даже когда я убеждал тебя, что в этом нет необходимости.       — Как же, нет необходимости?! — в его взгляде появился новый, испуганный огонек, и слова сорвались с языка быстрее, чем он смог осознать сказанное: — Ведь а-Цзю любит сладости!       То темное и горькое, что тонуло в глубине разума мальчика и все ещё цеплялось за его сознание, дрогнуло от этого искреннего и проникновенного тона, словно поняв, что эти слова были сказаны от самого сердца, и, наконец, отпустило, вновь растворившись в полной тишине и ясности.       — Эээ... — Шэнь Цзю чуть скривил губы: — Наверное, хорошо, что ты подобрел...              Пара ярких глаз, сверкающих, как звезды, смотрела на него с такой отчаянной надеждой и благоговением, словно он зажёг в небе солнце.       Краем глаза Шэнь Цзю заметил чашку с холодным чаем, оставленную с вечера на столе. Он медленно поднял руку, наблюдая за тем, как на лице Ло Бинхэ проступает обреченная готовность к вскрытию старых ран.       Рука, вместо того, чтобы взять чашку, легла на пушистую макушку, зарываясь пальцами в теплую густоту кудрей.       — Ох, сколько же с тобой хлопот! — устало выдохнул Шэнь Цзю, про себя довольно отмечая, как в темных глазах напротив проступает удивление, а лицо приобретает совершенно детское выражение.       — И какой же ты, все-таки, рёва, хоть и завоевал когда-то себе империю, — тихо добавил он, когда эти глаза вновь заблестели непролившимися слезами. Его сердце смягчилось от нежности к тому, кто опекал его половину жизни.       Задушенный всхлип вырвался из горла взрослого мужчины, стоящего на коленях у ног юноши, и плотина, сдерживавшая его эмоции десятилетиями, наконец, прорвалась, в одночасье превратив это прекрасное лицо в бесформенную распухшую маску, исказившуюся от рыданий и залитую рекой слёз.       Это было нелепое и жалкое зрелище, но Шэнь Цзю не отстранился, когда его глупый Гэгэ обхватил его за талию и уткнулся мокрым лицом в его ханьфу.

******

      — Я вижу эти сны уже много лет, — начал рассказывать Шэнь Цзю, когда бывший повелитель демонов, положив голову ему на колени, затих. Его пальцы медленно и успокаивающе перебирали пушистые волосы, отчего из горла старшего вырывались тихие и счастливые вздохи. Веки Ло Бинхэ были полузакрыты от удовольствия, тело расслаблено, и каждый раз, когда Шэнь Цзю задевал пальцами мочку его уха, он закрывал глаза и только что не мурлыкал.       Было захватывающе ощущать такую полноту власти над этим могущественным существом, которое вырастило Шэнь Цзю, и которое теперь так покорно и мирно лежало, обняв его колени и полностью доверившись его ласкающим рукам.       — Сначала я думал, что это просто сны, — продолжал мальчик, — но через какое-то время понял, что что-то тут не так: они ощущались слишком реальными: все чувства, запахи, звуки, прикосновения — были точь-в-точь, как в обычной жизни.       Он сделал паузу, наморщив лоб: — Иногда мне приходили в голову странные мысли о людях, которых я никогда не встречал: "Вот опять Нин Инъин не соблюдает приличия и лезет в компанию мальчишек." или "Да что понимает этот избалованный павлин Лю Цингэ в том, что такое "нечестно": его и на улице-то не избивали ни разу".       Или, проснувшись посреди ночи, он ощущал несуществующие побои, и с тоскою думал: "Ци-гэ! Ци-гэ, возвращайся скорее! Я больше так не могу!", и потом удивлялся, что за чушь пришла ему в голову, ведь Ло Бинхэ всегда был добр к нему, а его друг детства даже не знал, где он находится.       — Но вчерашний сон был не моим, — добавил он, глядя в прекрасные темные глаза Гэгэ.       Старший смущенно заелозил, чувствуя неловкость за собственную потерю контроля над подсознанием: — Знаю, я случайно втянул тебя в одно из своих сновидений...       Шэнь Цзю задумался над тем, что увидел тогда — его собственное взрослое лицо, мертвенно-бледная кожа, бездыханное тело — и нахмурился. Ло Бинхэ никогда не рассказывал о том, как именно умер его учитель, и Шэнь Цзю никогда не спрашивал его об этом, не желая давать ему лишнего повода воспринимать их одним и тем же человеком.       Умом он понимал, что смерть должна была наступить после всех тех пыток, которым, по признанию его Гэгэ, тот подвергал своего бывшего учителя, но он никак не мог выкинуть из головы образ всемогущего императора демонов, свернувшегося калачиком возле мертвого тела, подобно потерянному ребенку, умоляя покойного не оставлять его.       — Это было тогда, когда ты убил своего шицзуня? — спросил он, получив в ответ лишь горький, горький смех.       — Нет, это то, что было потом. Я пытался вернуть его к жизни. Как видишь, безуспешно.       "Ты мечтал его убить, но в то же время не желал его смерти. Ты притворялся, что тебе наплевать на его внимание, но на самом деле жаждал этого", — Шэнь Цзю не стал озвучивать очевидное, лишь про себя вздохнув: "Ты вообще когда-нибудь задумывался, чего на самом деле хотел от этого человека?"       Отношения между Ло Бинхэ и его шицзунем были слишком сложными и запутанными: какая-то сплошная череда обид, страданий и противоречий.       Им давным-давно стоило разорвать этот порочный круг.       — Гэгэ, ты — абсолютный идиот. Чего ты хотел добиться этим воскрешением? — наконец покачал он головой. — Он бил тебя, когда ты был ребенком, ты мучил и пытал его, когда вырос. Что хорошего могло ожидать вас, если бы ты вернул его, а?       Ответом ему был лишь очередной смешок, и Шэнь Цзю решил не заострять внимание на том, сколько боли было в этом смехе.

******

      — Значит, ты понял, что это были не просто сны. А что потом? Просто решил не обращать на них внимания? — спросил Ло Бинхэ, когда они сели завтракать. Стол ломился от блюд, но Шэнь Цзю ни словом не обмолвился, зная, что готовка успокаивает расстроенное сердце его Гэгэ, как ничто иное.       Набивая рот конджи, мальчик пожал плечами: — Мне приснился подобный сон, когда я заснул в библиотеке, — пояснил он. — Я подумал, что, раз они не похожи на обычные сны, то может это отголоски прошлой жизни, — медленно отложив ложку, он поднял глаза на старшего. — Они не могли быть моими, ведь в некоторых из них я был старше, чем сейчас, так что, должно быть, то, что я видел — были чьи-то воспоминания.       Рука Ло Бинхэ замерла на полпути, стиснув палочки для еды так, что костяшки пальцев побелели.       — Гэгэ..., — продолжил Шэнь Цзю: — Я попросил старейшину Мошуймо помочь мне сделать Массив защиты души, мы зарядили его кровью, которую ты оставил мне для рисования талисманов. Я хотел узнать, сможем ли мы выяснить, что происходит. Я подумал, что, возможно, мне мерещатся воспоминания из прошлой жизни. Я думал, что причина твоей привязанности ко мне в том, что я — реинкарнация твоего шицзуня.       Бывший император закрыл глаза, его красивое лицо исказилось, и он лишь покачал головой: — ...Нет... Ты — не он... Это даже не та же самая вселенная...              А, так вот оно что.       Он — не реинкарнация, а другая версия его учителя, которую его Гэгэ нашел после того, как не смог вернуть свою.       Его Гэгэ действительно был просто потерянным дураком.       — Я — не он, это правда, — согласился мальчик, голос его смягчился от внезапно нахлынувшей жалости к человеку, сидевшему рядом с ним, так близко, что их плечи соприкасались при каждом движении. — Но знаешь, Гэгэ: причина, по которой мне снятся воспоминания твоего учителя в том, что осколки его души прикрепились к моей.       Палочки в руках полудемона хрустнули и сломались. Мальчик осторожно протянул руку, чтобы вынуть их из замерших длинных пальцев, на всякий случай проверив подушечки на наличие заноз, и нежно погладил Гэгэ по руке. Глаза напротив, не отрываясь, пораженно смотрели на юношу.       — Как? — только и смог вымолвить Ло Бинхэ.       — Старейшина Мошуймо говорил, что души притягиваются к подобным себе, поэтому так трудно извлечь душу из тела, не повредив её, — спокойно объяснил мальчик, прижав большой палец к точке пульса на запястье, чтобы убедиться, что ци его Гэгэ по-прежнему течет ровно.       — Гэгэ, я думаю, когда душа твоего шицзуня разбилась, её осколки сначала прикрепились к тебе, а только потом через тебя — ко мне.       Шэнь Цзю мог бы назвать с точностью до мяо, когда до его Гэгэ дошел смысл сказанных им слов: губы задрожали и скривились, он сглотнул, а глаза снова заблестели, наполнившись влагой.       Прошло ещё несколько мгновений, прежде чем из них полились беззвучные слезы, а затем судорожный всхлип сотряс мощную грудь.       И что же Шэнь Цзю было делать с этим его плаксой-Гэгэ?       Кто тут вообще из них взрослый?       Но он лишь притянул к себе кудрявую бедовую голову, позволяя мокрому от слез лицу уткнуться себе в шею.