soundcloud

***

1

      Вот так иногда бывает, что какая-то, если говорить уж совсем честно, убогая квартира, в которой нет ни межкомнатных дверей, ни нормальной мебели, но зато есть постоянные перебои с электричеством, становится вдруг самым надёжным убежищем. И занавесок тут не имеется, но Минхо это нравится очень. Ничего не мешает ему смотреть в окно, встречать зарево рассвета, внимательно следить за тем, как город, минута за минутой, утопает в зимних лучах утреннего солнца. Но ещё лучше — смотреть точно в потолок, потому что в этой квартире можно курить даже не у окна — Джисон разрешает ему всё. Смотреть на то, как, будто масляный, дым спотыкается о потолок и растворяется, пропитывая воздух запахом шоколадного табака.       По полу разбросаны листы пожёванной бумаги. Джисон лежит растянувшись, качая из стороны в сторону согнутым коленом, левую руку он подложил под голову, а в правой у него сигарета, тлеющая медленно, почти незаметно. Минхо расположился перпендикулярно, только голову положил Хану на бедро. На животе у него лежит пепельница, и пока он внимательно смотрит на струящийся дым, обводит кончиком пальца керамический ободок.       В квартире сверху постепенно стихает музыка, кажется, вечеринка подходит к концу. Интересно, Сынмин заметил их отсутствие? Или, может, кто-то другой заметил, что из кухни пропало ещё пару бутылок алкоголя?       Минхо очень старался не отпускать это чувство пьяной качки, и, кажется, успешно с этим справлялся. Сейчас главное не заснуть. Удивительно, но, оказывается, становится так легко, когда просто поговоришь, выскажешься обо всём, что гложет. Давит только тревога, потому что он не привык выкладывать всё вот так. Но в остальном, когда проблемы обрели голос, они вдруг перестали быть такими большими. Он глубоко вздыхает, сминая окурок в пепельнице, и поворачивает голову, чтобы посмотреть на Джисона. Тот кажется совершенно расслабленным. Не трясётся, не переживает, просто прикрыл глаза и время от времени потягивает сигарету. Пепел, по его пьяной рассеянности, падал ему на чёрную футболку, оставляя на ней серые полосы.       Они говорили очень, очень-очень долго. До той степени, что прервал их только занимающийся рассвет. А ведь Минхо надеялся напиться и наконец заснуть. Но кажется, что всё, что произошло сегодня, было просто жизненно необходимо.       —Так что же получается, — голос у Джисона тихий, глубокий и с хрипоцой, — ты бросил её только потому, что в отношениях не было никакого прогресса?       Минхо смотрит на то, как Хан смачивает губы языком после очередной затяжки. Он рассказал музыканту абсолютно всё: и о своей тоске за бывшей девушкой, и о той обиде, которая кажется на первый взгляд совершенно беспочвенной, и о том, как жалеет о своём решении расстаться, и о том, что это его первые серьёзные отношения, а он наивный дурак, потому что поверил, что это «раз и навсегда».       —Получается, —согласился Ли. Рядом стоит почти пустая бутылка текилы. Та самая, с которой он уже успел выстроить эмоциональную связь. Честно говоря, Минхо упился уже до той степени, что даже не чувствует алкогольной горечи. Он переставляет пепельницу на пол рядом, неуклюже принимает сидячее положение и допивает всё залпом. Джисон отреагировал на эти передвижения, лишь разлепив сонные глаза, и наблюдал за парнем.       —И когда ты меня заигнорил, получается, у тебя был mental breakdown? — он тоже садится и оставляет недокуренную сигарету догорать в пепельнице.       — Не знаю, как ещё это назвать, — вздыхает Минхо, — говорю же, я трус. У меня и совести-то нет.       — А мне кажется, что тебе просто не достаёт внимания, — Джисон чуть качает головой, и это явно было ошибкой, потому что тело начинает кренить в сторону. Он же пьяный совсем, наверное, от этого и говорит так прямо, — если бы у тебя не было совести, ты бы не рыдал мне тут полчаса назад, — он грузно упирается на локоть, всё ещё пытаясь туловищем найти баланс.       Ли молчаливо обнимает колени и укладывает на них щёку так, чтобы смотреть на Джисона. Немного опухшего, со слипающимися глазами парня, у которого кожа в рассветных лучах — чистое золото. Сам Минхо бледный, как смерть. Солнце мягко целует Хану румяные щёки. Он тоже смотрит в ответ, моргает медленно, но глаза не закрывает. Странный он, этот Хан Джисон. Такой вроде простой парень, на метафоры и двойные смыслы не разменивается, но вот если вглядеться в листы с его стихами на полу, то оказывается, что он полон подростковой романтики. И чего его так тянет к Минхо?       Ли чуть шмыгает носом: и правда, плакал на эмоциях, ведь без слёз не может говорить о ней. Интересно, как она? Тоже скучает за ним так? Или выбрала вздохнуть полной грудью и просто жить дальше? Не хочется говорить о ней плохо или искать изъяны там, где их нет, но пора бы уже принять всё то, что послужило точкой невозврата. Например, слушала ли она так же его плаксивое нытьё, как это делал Джисон сегодня ночью? Нет, она и сама-то не особо плаксивая. Было ли у них с ней так много общего, как оказалось с Джисоном? Нет, она даже в музыкальных предпочтениях с Минхо не сходилась. А Джисон вот — сам музыкальное предпочтение Ли Минхо. За этими мыслями он не замечает, как взгляд расплывается. Вместо Хана взгляд упирается на стену позади него. Там старые обои расклеиваются по швам точно так же, как это происходит с Минхо. На них проглядывается много вздувшегося воздуха, и вот-вот будет заметна голая стена. Ли хмурится.       —Давай переклеим обои?

***

2

      Откровенно говоря, Хан Джисон — редкостный идиот. И об этом он вспоминает каждый раз, как заходит в собственную квартиру. Дело в том, что с той славной ночи прошло уже больше двух недель, а вот напоминание о том, что Ли Минхо переночевал здесь, излив душу и текилу, остаётся до сих пор, но не так, как хотелось бы. Вместо чарующего шлейфа парфюма квартира Хана пропиталась табачным запахом. Чёрт бы побрал эту романтику и глупое сердце, которое полностью заглушило голос разума, разрешив гостю курить прямо в квартире. И нет, Минхо совсем не против был выходить на общий балкон этажа, морозясь там, чтобы нервно покурить. Это Джисон был тем, кто по пьяной дурости испугался, что Ли возьмёт и уйдёт. Он тогда схватил его за локоть и сказал: «Похуй, давай тут покурим». Ну а сейчас, скидывая ботинки в прихожей, Джисон измучено стонет, потому что, сколько бы не проветривал, всё равно в квартире стоит этот запах.       Он устал. Сессия уже началась, и сегодня Джисон сдавал очередной экзамен. Своей заслуженной тройкой был доволен, но это никак не отменяло эмоциональной усталости. Сначала его выбесило то, что пришлось стоять в огромной очереди в деканат за зачёткой, а там и духота, и люди толпятся, и внутри всё сжимается от иррационального страха перед экзаменом. Хан не гнался за хорошими оценками, рад был просто получить заветное «удовлетворительно», но всё же где-то глубоко внутри иногда кололо, что не «хорошо». Потом его выбесило то, что особо активные заняли все места в первых рядах, от этого пришлось торчать перед кабинетом на нервах лишний час. Ну и, в конце концов, сам экзамен. Тут и говорить о нервах не нужно. Честно говоря, Джисон с тоской вспоминает времена, когда он сдавал выпускные экзамены в школе, которые, казалось бы, решали всю жизнь наперёд. То ли тогда был подростковый похуизм, то ли он в принципе не особо понимал, что с жизнью происходит, но вот, к примеру, когда он сдавал в выпускном классе корейский, его так не трясло, и вообще не было сильного напряга. А тут, будучи уже студентом, он вдруг столкнулся с приступами тревоги, трясущей его за грудки. В общем, за сегодняшний день он не просто устал, он натурально заебался.       В подтверждение своей усталости парень даже с чувством пинает ботинок, просто чтобы выпустить пар. Глубоко вздыхает, стягивая куртку, выдыхает. Осталось не так много сдать. Прорвёмся, похуй. Теперь нужно только пережить ещё одно эмоциональное потрясение на сегодня — разговор с матерью. Джисону даже думать об этом не хочется. В какой вообще момент общение с семьёй превратилось в обязанность? Наверное, это случилось давно. Он, честно говоря, сам не до конца понимает, как ему удалось вырасти относительно нормальным человеком. Эти проблемы «отцов и детей», они… отврат. Мать Джисона, на которую он иронично очень похож внешне, не просто «железная леди». Она буквально смогла выстроить в их семье самую нездоровую систему, такую, что эмоциональный климат в родном доме можно смело назвать резко континентальным. Из наглядных примеров: нельзя закрывать двери ни в одну из комнат, иначе: «Что ты скрываешь, Хан Джисон? Почему ты прячешься за закрытой дверью?». Нельзя показаться матери на глаза с телефоном в руках или, того хуже, чтобы она увидела, что он с кем-то переписывается, иначе: «Опять в своих гаджетах. С кем ты там переписываешься, показывай». И это не просьба — приказ. А лучше вообще при ней телефоном не пользоваться никак, а то может и отобрать, чтобы просмотреть все переписки и фото. От данного факта до сих пор глаз дёргается. Нельзя защищать себя, когда у матери найдётся повод для ругани, иначе: «Закрой рот! Кто-то дал тебе команду «голос»?». Джисон без иронии ощущал себя собакой, у которой уши к голове жмутся и лапы от страха дрожат. Нельзя сидеть в комнате, не занимаясь совсем ничем, просто рефлексируя или думая о какой-нибудь хуйне, чтобы разгрузить мозг, иначе: «Как так можно? Почему ты как амёба?». Собственно, именно по этой причине Хан до сих пор музыкой и занимается. На тот момент найти хобби было единственным вариантом, чтобы создать эффект занятости. Просто постепенно он начал всё больше втягиваться в это дело и видеть всё больше плюсов. Но на самом деле как будто можно было бы сподвигнуть ребёнка и не таким способом… Несложно догадаться, что в такой обстановке не сложилось какой-то тесной эмоциональной связи и что Джисон с раннего подросткового возраста перестал делиться своими мыслями, прячась от родителя за фразами, типа «Ничего интересного в школе не было», ну а типичные, но в то же время такие ценные подростковые переживания всегда оставались в нём. Потом он наловчился выражаться по-другому, через музыку. Не научившись выражать свои мысли, как это принято, он начал писать песни, от этого они и получались такими душевными и пробирающими до костей. Ну а к двадцати он имеет то, что имеет: тревогу, когда на дисплее мобильного высвечивается «мама», панцирь из лжи и недоговорок, чтобы у неё сложился образ идеального сына, который не гуляет, не пьёт, не курит, ходит на все пары и каждый вечер готовит себе поесть, чтобы в холодильнике всегда были контейнеры с заготовками.       Джисон неаккуратно повесил куртку и поплёлся на кухню, сразу же включая электрочайник, в котором воды удачно на одну кружку, доползает до холодильника, а там, хах, хуй на постном масле. Недоеденный кимбап, молоко, четыре яйца и заветренный кусочек сыра. Лапша закончилась ещё вчера, а зайти в магазин у дома он неудачно забыл. Пока стоял и смотрел в холодильник пустым взглядом, чайник успел закипеть, со звоном выключаясь. Что ж, кимбап, так кимбап, выбирать не приходится. Сегодня четверг, значит, завтра он поест утром яичницу, потом в вузе сходит в столовку, как раз на обед хватит. А в субботу мать скинет 72 тысячи, от них он 21 тысячу отложит в копилку на аренду, потом надо пополнить проездной, там и на продукты на неделю хватит, вроде… Джисон не жалуется, ему и так нормально, привык уже. Он хватает кимбап, хлопком закрывая холодильник, и тянется к шкафчику с кружками и тарелками. Сейчас заварит зелёного чаю. Обед заканчивается за пару укусов, а щёки у парня раздуваются, потому что, когда еда вот так за щеками, кажется, будто чувство насыщения приходит быстрее. Дымящийся чай остаётся на кухонном столе остывать, пока сам он дожёвывает ужин и идёт в спальню, чтобы переодеться. На выходных ещё нужно заняться стиркой, об этом прямо кричит куча грязных футболок и носков у кровати. Да и прибраться бы… В спальне табачный запах будто пропитал всё: от постельного белья, до вещей в шкафу. Позвонит матери попозже, сейчас хочется просто расслабиться и завалиться спать. Телефон парень кинул на постель и пока стягивал водолазку и джинсы, мобильный пиликнул новым уведомлением. Минхо написал. Уголок губ сам собой тянется наверх, когда Хан берёт в руки телефон, пытаясь одной ногой стянуть с другой штанину.       Их общение, оно интересное. И неоднозначное. Кто они друг другу сейчас? Да в общем-то никто, наверное. Джисон не уверен. Но он флиртует. Собственно, он не видит причин этого не делать. Минхо ему нравится с каждым днём всё больше и больше, ведь с той самой вечеринки у Сынмина, где Джисон натурально поймал пьяного Ли, чтобы выяснить отношения, они стали общаться теснее и чаще. Минхо знает, что нравится Джисону. А Джисон знает, что Минхо позволяет с ним флиртовать. Хан просто такой человек, он своих чувств не стыдится, а поэтичная натура подкидывает нескончаемое количество подкатов. Он не дурак, понимает, что в ближайшее время вряд ли у них что-то сложится, но отчего-то же Ли скидывает селфи, иногда очень даже интересные. Например, как сейчас. Джисон ранее пожаловался на то, как заебался на экзамене, а Минхо возьми и скинь ему фото из зала, где он красуется своим бицепсом и трицепсом, ещё и подписал: «награда за успешную сдачу экзамена». Блять. Засранец крутит Джисоном, как хочет. Этот Ли Минхо, он не так прост, как кажется. Не зря же говорят, что самые сексуальные парни с депрессией? Хан звучно вздыхает, открывая фото на весь экран, чтобы приблизить и рассмотреть все плавные переходы мышц под кожей, а потом разглядеть сетку синих вен на предплечье. Помимо всего прочего, Джисон ещё и очень прямолинейный человек, это ему от матери досталось. У него ни одна мышца на лице не дёргается, когда он делает весьма откровенный комплимент парню. Пишет: «сохранил». Пишет: «не обижайся, если подрочу на твой светлый образ».       В последнее время он смог заметить много всяких приятных изменений в Минхо. Например, парень стал реже пропадать с радаров, а если и случалось, писал сам и извинялся, мол, что-то я опять в тильт ушёл. Но, кроме этого, он стал сам чаще проявлять интерес, не давая никаких ложных надежд или что-то типа этого. Наверное, время и правда лечит, а ещё лечит человек, который тянет из болота за шкирку. Не сказать, что Джисон делал это намеренно, просто он чуть проще к жизни относился. Минхо грустно? Ох, чёрт, расскажи почему. Из-за бывшей? Чувак, бывает, правда, понимаю. Скучаешь за ней? Ну, а как без этого. Боишься того, что мы становимся друг другу ближе с каждым сообщением? Что ж, мои намерения прозрачны, как видишь, ебусь с твоим дерьмом, уж очень ты мне в душу запал. Что-что? Спасибо? Лучше скинь фотку, раз благодарен, хочу посмотреть на тебя сейчас.       Ли рассказал мельком о своём соседе по комнате, который, по мнению Джисона, добрейший человек, ведь каждый божий день сталкивается с эмоциональной развалюхой Минхо и не бросает. Повёл его в зал. А Минхо, оказывается, ещё в школе танцами занимался, оттуда и мощные бёдра, которые, видит бог, Хан ненамеренно на каждой фотке высматривает. Сейчас Ли выбрал для себя вот такой способ справляться с эмоциями — ебашить в зале до талого. От этого мышцы пришли в тонус, голова тоже стала легче. Ну а на улице Джисона праздник, потому что фотографии из зала, они реально джекпот. А ещё Минхо, оказывается, странный, что просто пиздец. Но и это Джисону в нём нравится. Бывает, что они болтают о чём-то конкретном очень-очень увлечённо, например, о системе образования, о том, что она сосёт и надо срочно всё менять, а Минхо педагог, на секундочку, его эта тема волнует. А потом он резко вкидывает пару строк из рандомной песни и пишет: «что это за песня, я не могу вспомнить». Как будто его забанили в google, ей богу. А ещё он любит американо с лимоном. Что это за гремучая смесь вообще? Даже не бамбл. Джисон бы не стал пробовать эту бурду, если бы Минхо не уверял в смсках: «это очень вкусно, а ещё полезно». Последнее скорее звучит, как неуверенное оправдание того, что кто-то додумался кинуть лимон в кофе, но у Хана выбора не было. Попробовал, оказалось очень даже ничего, но странно пиздец. И таких вот мелочей тысяча и одна штука. А Джисон, дурак влюблённый, находит это очаровательным.       От того, что он стоит в одних трусах и носках уже минут пять, по телу начинают бежать мурашки, собственно, это и заставляет Джисона отложить телефон и наконец закинуть вещи в кучу «для стирки». Какой бы ни была квартира, имелся в ней один очень существенный плюс — ванная. Она небольшая, под раковиной стоит стиралка, туалет рядом, маленькая полочка для бытовухи и сама ванная. Перед тем, как взять в охапку всё грязное, парень снимает постельное, намереваясь застелить свежее, а ещё открывает окно на зимнее проветривание, чтобы, когда вернётся, комната была прохладной — в самый раз для сладкого сна. Из шкафа на край кровати он кидает сложенный комплект чистого постельного белья. Думает несколько секунд, раздражённо жмёт плечами и заставляет себя сразу заправить постель. Вот так. Теперь он точно с кайфом выйдет из ванной, чистый, разгорячённый, расслабленный, ляжет в холодную постель и уснёт до завтрашнего дня.       Прежде чем начать наполнять ванну водой, Джисон выливает в неё немного геля для душа. Не может он деньги тратить на отдельную пену для ванны, но и в удовольствиях отказывать себе не намерен. Поигравшись со смесителем, находит идеальную температуру воды, закрывает слив. Пока в ванную набирается немного вспененной воды, закидывает белое в стирку. Сам не заметил, как на автопилоте начал делать то, что хотел отложить. Джисон ненавидит эти домашние хлопоты, но уж лучше так, чем в доме, где нельзя закрывать двери.       Дверь в ванную комнату он тоже не запирает. Зачем? Некому прийти в самый неловкий момент. Он в этой квартире совершенно один, может делать, что захочет, да хоть голышом ходить. Ну, до таких крайностей он, конечно, не доходит, но, допустим, иногда когда забывает взять с собой чистое нижнее бельё в душ, может и без одежды за ним сбегать. Прелести жизни отдельно от родителей. Уровень воды в ванной потихоньку становится всё выше и выше, как раз чтобы сесть в неё и с комфортом понежиться. Кожа покрывается мелкой рябью, когда она вступает в контакт с мыльной горячей водой. Волоски на всём теле встают дыбом, что заставляет погрузиться в воду как можно быстрей.       Не зря говорят, что на огонь и воду можно смотреть вечность. У всех же случается такое, когда сидишь, смотришь на бесконечную струю воды, уши закладывает от монотонного шума, и забываешь даже моргать, потому что сознание уносится в какие-то абстрактные дали, чувство единения с реальностью пропадает. Остаются только мысли, но не те, которые белым шумом роились в голове целый день, а те, о которых не дозволено думать в каких-то более формальных обстоятельствах. Вот и Джисон сейчас сидит и ловит сигналы, потому что всё тело постепенно расслабляется вместе с мозгом. В сухом остатке в голове лишь последняя впечатлившая его сегодня вещь — фотография Минхо. Тепло, окутавшее голое тело, постепенно концентрируется где-то под пупком. Хану всего-то девятнадцать, его гормоны в самом активном состоянии, не считая подростковых лет. Нет ни капли удивительного в том, что он чувствует притяжение, в том числе и сексуальное, к такому красивому парню, как Минхо. Он ведь нарочно шлёт ему такие фотографии… Наверное, поэтому Джисон и не чувствует никакого укора, когда в его воображении рисуется столько деталей чужого тела, сколько он вообще смог выудить из всего фотоматериала, который у него был.       Парень ложится в ванну, опираясь на тёплый бортик, прикрывает глаза, чтобы представлять было проще. Слава богу, с воображением у него всё отлично. Зачерпнув в ладонь немного мыльной воды, он проводит по задней стороне шеи. Но перед глазами лишь изгиб напряжённой шеи Минхо. У Ли красивая шея, которая плавно переходит в широту плеч. Крепких, даже на первый взгляд, плеч. А ещё у Минхо крепкие руки, на которых частенько выступает узор синеватых вен. Джисону это кажется безумно сексуальным. Он уверен, что парню не составило бы большого труда лишить его воздуха, если бы эти руки сомкнулись на его шее. Об этом думает Джисон, когда ведёт кончиками пальцев от собственной шеи к груди, чувствуя, как сердце стало биться тяжелее, толкая грудную клетку. Что ж, Хан не уверен, есть ли у Минхо рельеф на торсе, когда он мягко оглаживает собственный напряжённый живот. Не может быть уверен, потому что никогда не видел его топлес. Но в чём он точно не сомневается, так это в том, что у Ли Минхо мощные и плотные бёдра. Совсем не такие, как у него. Джисон закусывает нижнюю губу, когда разводит ноги чуть в стороны и проходится плавным движением по внутренней стороне своего худого бедра. Не то. Совсем не то. Его ноги худые, на палки похожи, ну, он так думает. А вот у Минхо… Даже когда он просто стоит, между ляжками просвета нет, и Хана это возбуждает безумно. До той степени, что даже немного дыхание спирает.       Зеркало в ванной мутнеет от жара и пара горячей воды. Воздух в целом становится намного тяжелее, от этого и дышать приходиться через рот. От кафельных стен отбиваются звуки томных вздохов и мычаний. Интимность обстановки не позволяет стонать, только глубоко и жадно дышать. Джисон жмурит глаза и хмурит брови, по вискам стекает пот, потому что градус тела становится выше не только от ванны, но и от разливающегося изнутри тепла, которое заставляет вены на руках взбухать, когда он обвивает узловатыми пальцами затвердевшую плоть. Это простой и варварский способ повысить уровень эндорфина, но рабочий, сука, способ. В какой-то степени это даже интереснее, азартней рисовать образ Ли Минхо только в голове так, как хочется Джисону. В том, что он не знает всех «подробностей» чужого тела, тоже есть плюсы. Можно представить Минхо любым. Но больше всего Хану нравится то, что даже на первый невооруженный взгляд Ли крупнее и крепче его. Словом, ноги совершенно по-блядски разводятся сами собой от одной только мысли, насколько Минхо смотрелся бы там идеально.       Джисон до боли закусывает нижнюю губу, ведь в процессе его мысли становятся всё сумбурней, надуманный образ рассыпается на осколки отдельных частей тела Ли, которые вызывают самую бурную реакцию ниже пояса. С одним резким движением ладонью, за закрытыми веками мелькает образ крепкой шеи. Со следующим — плотные бёдра. Широкие плечи. Угловатые губы. Тяжёлый томный взгляд усталых глаз.       Тело сводит в мимолётной судороге, удовольствие настигает пика, а чужое имя тает на губах Джисона, подобно сливочному маслу. В моменте Хан чувствует непреодолимое желание прикоснуться к желанному телу, но в гонке за оргазмом ему хватает и фантазии. На этот раз.

***

      Одна станция метро, пять минут ходьбы, и вот, Минхо уже в съёмной квартире своего друга детства. Тут маловато места, на небольшой кухоньке еле-еле разминутся два человека, но и в этом есть свой шарм. Кухонный гарнитур старый, холодильник тоже древнейший, он вообще, по ощущениям, живёт собственную жизнь: то рычит, то пыхтит, то ещё какие-то звуки издаёт. Хёнджин говорит, что это нормально, что там какие-то проблемы с морозилкой, а Минхо верит на слово.       Скромный ужин не претендует на помпезность, но и Ли не то чтобы ресторанный критик. Салат, нарезанный на скорую руку, вчерашнее мясо, видимо, остатки ужина Хёнджина и его соседа, который уехал на работу чуть ранее. Самый острый рамён и две бутылки ягодно-травяного бальзама по 0,25. Ну и чтобы уж совсем прилично, разломанная на дольки плитка ritter sport с орехами.       Хван Хёнджин интересный персонаж. Вот так думает Минхо, когда усаживается за небольшой кухонный стол, переодевшись в домашнее. Хёнджин учится в гуманитарном вузе на историка, любит разглагольствовать, и, вообще, он душа компании. Обычно носит плащи, пальто, шёлковые рубашки, отутюженные брюки и беретки. Эдакий парижский мальчик. Надо также упомянуть, что у Хвана длинные, выкрашенные в идеальный блонд волосы, которые он то и дело то за ухо заправит, то в хвост соберёт. Хёнджин высокий с широкими плечами, от этого спорить с ним — одно удовольствие. Всё время создаётся ощущение, что вот-вот дойдёт до рукоприкладства, но никогда на деле. Ещё у парня уши дырявые, уж очень он любит всякие цацки на себя вешать. Словом, Хван Хёнджин выносит все луки dark academy из pinterest в люди.       Но мало кто может видеть его таким, каким видит его сейчас Минхо. На Хване какие-то нелепые носки, пижамные штаны в клетку, на коленях растянутые, какая-то странная футболка с надписью на спине, которая гласит: «Сон Сим Данский хлебокомбинат» — бог знает, откуда он её вообще достал. На вопрос, нужна ли им тара, Минхо ответил, что хуй бы с ней, перед кем выделываться, и из горла попьют. Хвану этот ответ очень понравился, так как это означало, что придётся мыть меньше посуды.       —Ну, — Хёнджин усаживается на свой стул, потирая ладони о колени, — говоришь, ухажёр появился?       Минхо как-то мнётся. В общем-то, да, появился. Нежданно-негаданно, но Джисон совершенно точно делает какие-то поползновения в его сторону, при том даже не нарушая его личных границ. Общение у них сбалансированное, будто по наставлению диетолога. Ли кидает участливое «угу», пока режет мясо, чтобы разложить его поровну по тарелкам.       —Быстро ты, — Хван говорит это, а изо рта у него валит дым от электронки. Сигарет в квартире он не курит, по крайней мере, не тогда, когда чуткий на запахи сосед должен прийти домой завтра днём.       —Да у нас всё как-то непонятно, — Минхо услужливо открывает обе бутылки настойки, — флирт какой-то, тудым-сюдым, — протягивает другу его напиток.       Без лишних слов они бьются тёмным стеклом, выдыхают и запрокидывают головы, чтобы сделать по глотку настойки. Хёнджин очень забавно корчит рожицы и дёргает плечами, когда терпкий и вязкий алкоголь обжигает горло. Ли же стойко держит лицо, только жмурится запоздало, тут же хватаясь за палочки, чтобы заесть.       —Ну, слушай, саншайн, — это прозвище как-то нелепо повисло на Минхо в неясный момент. Он что угодно, но не «саншайн». А Хван, скорее всего, метаиронично продолжал называть так друга, — я знаю тебя много лет, так что меня ты не наебёшь. Тебе нравится это «тудым-сюдым», иначе бы он давно был нахуй послан.       —Ебать, ну конечно, нравится. Чел, да он мне песню написал!       В ответ Хван хрюкает со смеху, приступая к ужину. С Хёнджином комфортно. Вообще, в том что Минхо был таким труднодоступным для социума, было много всяких плюсов. Например, он окружил себя только теми людьми, с кем мог поговорить на любую тему, при том не чувствуя потом груза вины, по типу, «ну вот, нагрузил человека своими проблемами». Таким был Хван Хёнджин. Их беседы текли плавно как по маслу, одна тема перетекала в другую незаметно, сверху была гора шуток, а откровенность разговора могла бы ввести кого-то постороннего в тупик. Таким был Бан Чан. С ним, в целом, история очень личная, потому что именно он был у истоков депрессии Ли, подставлял своё виртуальное плечо тогда, когда вообще никого рядом не было. Таким был Ян Чонин. Не лез не в своё дело, много молчал — это Минхо в нём особенно ценит — а когда сам Ли терял бдительность и превращался в груду разбитого стекла, очень ненавязчиво давал отрезвляющего пинка и молчаливо протягивал руку. Таким был Ким Сынмин. Ким Сынмин, с которым в последнее время Минхо стал всё реже общаться. Тут и сессия, и расставание, и новый человек в лице Джисона. Словом, много всего, на что Ли тратил непозволительно много энергии. Ещё и Чонин в зал затащил, и хоть ему нравилось, на социальную активность сил совсем не оставалось. И если сравнивать, то общение с Сынмином всегда было яркой вспышкой для Минхо. А сейчас пороху для этого фейерверка у него заметно поубавилось. Скоро будет последний на этой сессии экзамен, и Ким поедет к родственникам в Пусан. Эта мысль немного угнетала Ли. Он ведь скучает за другом, но не имеет никакого права лишать того времени с семьёй. То, что в рассказах Минхо стало реже мелькать имя друга, Хёнджин ловко подметил.       —Погоди, — уже ближе к концу ужина и бутылки уточнил блондин, — а ты с Сынмином поругался, что ли?       Настойка, зараза, крепкая, по голове даёт достаточно быстро, но мягко. Минхо чувствует, что у него горят уши и щёки, но не из-за стыда или смущения, а просто потому что пьяный уже. Он плавно жмёт плечами, подмечая, что и картинка перед глазами тоже плывёт.       —Да вроде, нет. А что?       —Да так, — Хёнджин громко разгрызает орех в шоколадке, — просто ты о нём почти не говоришь.       И правда. На самом деле если совсем не приувеличивать, а говорить по факту, то Сынмин играл огромную роль в жизни Минхо. Не говорить о нём просто странно. Но тут процентное содержание ингредиента «Ким» вдруг стало сильно ниже, настолько, что даже Хван это заметил. Ли задумался на пару секунд. Поругались? Нет, не было такого. Последний раз когда виделись, общались, как обычно: шептались, осуждали взглядами одногруппников, повторяли билеты перед экзаменом, шутили, пили невкусный кофее. И всё. Ах, точно, Сынмин ещё звал гулять недавно, но Минхо отказался, потому что у него по расписанию была скорбь по отношениям и ненависть к себе.       Стрелка разговора как-то плавно снова переводится на Джисона, когда они переместились уже на диван в комнате. На самом деле это потому что на телефон Минхо переодически приходят новые уведомления от Хана, а тот, ослабив из-за настойки бдительность, не скрывает улыбку, когда видит их. Хёнджин и это замечает. Вообще, для пьяного человека Хван уж очень наблюдательный.       —Ну ты с ним переспи хоть, — деловито говорит блондин, садясь в сторону друга полубоком, закидывая ногу на ногу и упираясь головой на подставленную ладонь, — тебе надо отвлечься, саншайн, отсутствие отношений не делает тебя импатентом.       —Дорогой, моя роза однополого секса цветёт только для тебя, — ну вот опять. Напились и флиртуют друг с другом. Как обычно.       —Да-да, конечно, — отмахивается Хёнджин, — заебал уже завтраками кормить. Ты когда мне его пообещал? Ещё лет пять назад, — звучит обиженно и почти не наигранно. Минхо задумывается на мгновение. Не соврал. Когда-то в подростковом возрасте и правда обещал.       —А ты думаешь, нашим отношениям это пойдёт на пользу?       — «Нашим»? Твоим с Джисоном или со мной? Наши, — он специально выделяет это слово голосом, — уж точно не испортит.

3

      Минхо тихо хихикает, опять отвлекаясь на уведомление. Его так разморила настойка, что он не с первого раза смог разблокировать телефон, а когда читал чужое сообщение, буквы разбегались в разные стороны, поэтому Минхо прикусил губу, стараясь сосредоточиться. Он умудряется написать что-то в ответ, медленно, чтобы без ошибок и глупых опечаток. На удивление, это срабатывает, и Джисон на том конце даже не подозревает, что Ли еле-еле мысли в кучу собирает, чтобы ответить. Хёнджин же в это время тяжело вздыхает, смотря на румяное и довольное лицо друга. Хван медленно моргает, думая о том, что сам бы сейчас с радостью прикусил пухлую верхнюю губу Ли. То ли случается какой-то прыжок во времени и пространстве, то ли Минхо и впрямь нашёл валидным предложение Хвана о «переспать». Так или иначе, Хёнджин уже оказывается на его коленях, выдыхая горячо в рот.       Странным образом пару шотов настойки запускают всевозможные метаморфозы в людях, которых прежде тяготили какие-то моральные барьеры или чёрт знает что. Минхо непривычно широко открывает рот, когда чувствует хвойное дыхание на своих губах. У него румяные щёки, и глаза блестят в свете ночника. У Хёнджина губы мягкие-мягкие, пухлые, и он узнаёт это чувство, сам же учил его когда-то целоваться. Да и в горячих прикосновениях ладоней нет ничего нового, только где-то в затылке колыхаются старые воспоминания о том, что, когда Хван был подростком, он был чуть ниже, и ладони у него были чуть меньше. А сейчас блондин ещё больше вытянулся, и ему приходится выгибать спину и шею, чтобы и дальше влажно целовать Минхо, который уж очень охотно раскрывает рот для чужого языка.       Ему не стыдно ни разу, он всегда считал Хёнджина жутко привлекательным парнем, а сейчас он с чистым сердцем и грязными помыслами может цепляться за чужую футболку, чтобы несдержанно провести ногтями по его спине. Хван такой же пьяный и неуклюжий, а ещё не менее напористый. Минхо подбешивает, что его длинные светлые волосы лезут в лицо, поэтому он неаккуратно зарывает пятерню в копну, оттягивая чёлку назад. Хёнджин шипит и смеётся прямо в поцелуй. Что там Минхо говорил? «С этим парнем у него столько подростковых секретов, что сейчас всё их общение состояло из полуфлирта, который в каждую секунду грозился вылиться в активные действия»? Всё пиздёж, всё-таки вылилось в смешанные слюни с привкусом алкоголя. И, правда, дело вовсе не в настойке, они бы, так или иначе, оказались в таком пикантном положении, просто настойка немного сделала этот процесс быстрее.       Так уж сложилось, совершенно удачно, что они, будучи уроженцами одного города, поступили в столицу, и пока Минхо кантовался в общежитии, Хёнджин снял на пару с ещё одним парнем однушку на соседней станции метро. Минхо вообще находит это очень приятным — шататься по квартирам друзей. Не менее приятным, чем сжимающая его горло ладонь Хвана. Где сосед Хёнджина, Минхо было кристаллически похуй. А как может быть иначе, когда уже трусы промокли от того, как Хёнджин касается его, как хрипит на ухо всякую возбуждающую хуйню и дышит горячо? Сложенный диван, стоящий у стенки, совсем не годится для всех этих телодвижений, особенно тогда, когда качает из стороны в сторону не только от алкоголя. Хёнджин так плотно прижимается всем телом, пытаясь не свалиться с колен парня, что Минхо просто выбора не остаётся, как вцепиться ему в бёдра и прижимать ещё теснее. Хёнджин возится, пытаясь сжать Минхо бёдрами, но это добавляет только больше трения, от которого оба мычат и стонут.       Ли дышит достаточно тяжело, чтобы откинуть голову на спинку дивана, облизывая и так влажные губы, пока блондин сжимает руку на горле крепче и игриво прикусывает кожу возле вздувшейся вены. Он клацает зубами прямо возле уха, а Минхо слышит, как вместе с этим металлический шарик пирсинга Хвана бьётся о зубы. Голова кругом, в череп, вместо мозгов, будто ваты наложили. И Минхо так нравится это ощущение. Он просто не может думать ни о чём, кроме горящей кожи и блестящего от слюны аккуратного подбородка Хёнджина. А последний, ей богу, будто дорвался, ещё раз трётся о чужую промежность, перед тем как сползти плавно с колен на пол.       Хёнджин смотрит своими блестящими глазами на очерченный домашними шортами контур чужого члена, не разменивается на игры и ласки. Там на серой мягкой ткани уже вульгарное пятно смазки, поэтому он стягивает с Минхо шорты и бельё одним движением. Хёнджин всегда говорил, что бёдра Минхо просто созданы для того, чтобы быть ими задушенным. Он выпутывает ноги парня из одежды лишь с той целью, чтобы кинуть её куда-то в сторону и развести плотные ляжки шире, сжать их ладонями до болезненных следов. У Минхо кожа на бёдрах чувствительная, легко появляются следы и синяки. Но это возбуждает ещё больше.       —Какая же ты шлюха, Хван, — усмехается Минхо, без стеснения разводя ноги, пока Хёнджин прижимает своё кукольное личико к внутренней стороне его бедра. В ответ он получает только неопределённо вздёрнутые плечи, мол, да, ты прав, и что?       Хёнджин показательно проводит языком по раскрытой ладони широко, мокро, а затем сжимает этой рукой налитый член. Минхо мычит и хмурит тёмные брови. Штанга во рту блондина игриво поблёскивает каждый раз, когда Хван высовывает язык. Как-то они уже дрочили друг другу, но это было давно и почти забылось. А сейчас у Хёнджина хватка крепкая, уверенная. Он точно знает, как выкрутить запястье, чтобы по голым бёдрам друга побежали мурашки. Всё, что тут происходит, не несёт никаких последствий, может, только совесть завтра будет щекотать нервишки, но это уже проблемы Минхо из будущего, ведь Минхо из настоящего совершенно бесстыдно вскидывает бёдра, пытаясь продлить плавное движение чужого кулака. Естественная смазка только хлюпает меж пальцев Хёнджина, подтверждая, что да, сейчас Ли очень хорошо. Интересно то, как его либидо подскочило с момента, как он начал ходить в зал. А может, дело было в том, как часто Джисон писал ему всякие двусмысленные сообщения? Ох, Джисон… От мысли о нём Минхо протяжно стонет, и ему даже не стыдно, хоть между ног сидит Хёнджин и дрочит ему так сладко. Что ж, сейчас Ли находится в весьма подвешенном состоянии. Он думает о своём недопарне, пока передруг со вкусом берёт его член в рот. Так бывает. Его ничего не связывает, ничего не запрещает поблядовать в узком кругу, ведь дальше пошлых намёков и фоток с подтекстом Джисону в личку пока ничего не дошло. Да и дойдёт ли?       Минхо вздрагивает, когда чувствует шарик штанги, проходящийся с языком по длине влажного члена. Это приятно. Хёнджин точно знает, что делать и как использовать язык по назначению, а не для пустой болтовни. Светлая чёлка упала ему на лицо, и Минхо зачёсывает её услужливо, придерживая пальцами, спустя пару плавных движений чуть надавливает на чужую голову, чтобы Хван взял стабильный ритм. Он иногда выпускает член изо рта, чтобы совершенно по-блядски оставить на головке густую каплю слюны, но от этого сосать не только удобнее, но и приятнее. Между тем, Хёнджин ладонями сжимает чужие бёдра с внешней стороны, направляя их. Минхо и без намёков понимает и делает так, как Хван хочет — укладывает ляжки ему на плечи, чуть сжимая. Длинные волосы друга игриво щекочут чувствительную кожу с каждым новым движением головы. Минхо не может сдержать дрожи в бёдрах, стискивая голову Хвана между ног. А последнему слишком нравится, это понятно по его учащённому дыханию. Вопреки всем представлениям, во рту не так влажно, эти ощущения просто нельзя различить в куче остальных. Там горячо и приятно. А ещё пирсинг Хёнджина — божья благодать, которая добавляет щекочущее удовольствие до кучи.       Брошенный где-то рядом на диване телефон загорается новым уведомлением, Минхо скашивает туда взгляд. Дышать он начал через рот, потому что воздуха в лёгких постепенно начинает не хватать, от этого ещё больше кружится голова. Трахаться по пьяни зачастую веселее и приятней, это факт. Ли тихо постанывает, когда, дотянувшись до мобильного свободной рукой, видит, что Джисон материализировался из мыслей сообщением. В голове проскальзывает шальная мысль сфоткать сосущего Хёнджина с его членом во рту и отправить Хану, но Минхо всё ещё в своём уме, он не станет так мудачить. Хан записал какое-то голосовое. Чёрт. Минхо знает, что когда Джисон записывает голосовые, намеренно или нет, но его голос такой низкий и приятный, что член во рту Хвана реагирует только на мысль об этом. Ли звучно сглатывает. Он взял себе за правило не игнорировать сообщения Джисона. Совместить приятное с приятным? Да, пожалуйста. Одним движением он открывает переписку и включает голосовое, поднося динамик телефона к самому уху. У Хёнджина всё в полном порядке, он очень увлечённо обсасывает покрасневший член, помогая себе рукой. Голосовое начинается с тяжёлого вздоха, а Минхо жмурит глаза, потому что даже так слышно, какой сонный и разморённый голос у Хана. Чёртов музыкант. Хёнджин как раз вовремя обводит головку кончиком языка, когда Хан на том конце телефона лениво тянет о том, что собирается ложиться спать и того же советует Минхо. Рука с волос соскальзывает на щёку Хвана, чуть похлопывая, и пока Джисон вкратце рассказывает о планах на завтра, Ли собирает влагу со своего члена, чтобы потом начать водить рукой по напряжённому стволу. Пальцы ног предательски сжимаются, да и опухшие губы довольного и разморённого Хвана никак не снижают градус. Блондин послушно прикрывает глаза и открывает рот, высовывая блядкий язык. Джисон мычит что-то непонятное на ухо, а уголки губ Хёнджина отказываются опускаться вниз даже тогда, когда Минхо кончает ему на лицо, пачкая нос, щёки и светлые волосы, протяжно выстанывая и запрокидывая голову. Пара завершающих движений, и Ли дышит загнано, засовывая испачканные в сперме пальцы прямо Хвану в рот.       Хёнджин слизывает сперму, без тени брезгливости глотая её, но только для того, чтобы сказать:       —Ты ебучий мудак, Ли Минхо, — задорно посмеивается, хрипя горлом, — кончаешь на голосовые своего бойчика, пока я сосу твой член.       Минхо однобоко ухмыляется, наклоняясь к другу, чтобы грязно слизать сперму с его подбородка, в итоге влажно целуя его. Он отбрасывает телефон куда-то на диван, тянет Хвана за ворот футболки, падая спиной.       — В следующий раз накормлю салфетками, а не спермой, допиздишься, — должно было звучать как угроза в любой другой ситуации. Но Хёнджину смешно от этого, и он хихикает пьяно, неуклюже стягивая пижамные штаны, пока залазит на диван.       Он правда писал бы оды ляжкам Минхо, если бы был поэтом. Но, к сожалению, эта участь перепала только Хан Джисону, о котором Минхо весь вечер не затыкался. Поэтому Хёнджин довольствуется тем, что может физически ощущать то, насколько они плотные и горячие, когда хватает друга за лодыжки, чтобы свести ноги вместе, а сам пристраивается аккурат позади. Межбедренный секс — это кайф, особенно тогда, когда Минхо так ревностно относится к своей заднице, храня её хуй знает для кого. А, точно, для Хан Джисона, пф. Ну, Хёнджин не такой уж и гордый, если совсем честно. Как говорит Минхо, просто выёбываться любит. И где он не прав?       Хван выдыхает уж слишком облегчённо, наконец освободившись от одежды. Минхо насмешливо фырчит на это, будто бы не он минутой ранее кончил с судорогой в бёдрах. И тем не менее, он сводит колени теснее, когда чувствует влажное трение чужого члена между ляжек. Хёнджин чертовки красивый с этим масляным взглядом и закушенной губой, пока толкается, делая бледную кожу скользкой и липкой своей смазкой. Он замечает, что Минхо внимательно следит за тем, как налитый член появляется между его ног, и видит, как вздымается его грудь.       —Ответь ему, — хрипит Хван, кивая в сторону отложенного телефона.       По какой причине Минхо слушается — не ясно. То ли ему так нравится этот командный тон, то ли он ебанутый на голову. Интересно, а Джисон догадается, по какой причине голос Минхо, говорящий: «спокойной ночи, Хани» такой томный и разморённый?

***

4

      Нервный срыв. Такое идиотское и обыденное понятие. Сейчас каждый второй, если не первый, сидит в этой лодке в эпицентре эмоциональной бури. Сорваться куда проще, чем кажется, особенно тогда, когда уверен, что с тобой точно такого никогда не случится, у тебя же всё под контролем, и ты знаешь свои лимиты. Но это, как и ожидалось, глупая иллюзия, лишь одна из многих, в которой живёт Хан Джисон. И, возможно, всё было бы не так плачевно, если бы он хоть раз в жизни сталкивался с чем-то подобным, но… Вот он, третьекурсник, выходит из кабинета, прижимая к груди зачётку так, будто это что-то да изменит, пытается не расплакаться у всех на виду. Даже на тройку не набормотал. Да какой там, весь тест перечеркнули и сказали: «Встретимся в феврале». Первый в его жизни незачёт. За спиной у него закрывается дверь за кем-то, кто тоже пошёл испытывать удачу, а сам он пытается дышать глубже, но не так, чтобы сразу стало понятно, что он на грани.       Что ж, Джисон почти слепо хватает с пола рюкзак, который оставил у двери в кабинет и, не видя и не слыша ничего вокруг, идёт прочь. Возможно, именно первобытный страх перед неизвестностью делает такое с его тяжело бьющимся сердцем. А может, страх того, что он в очередной раз облажался и расстроил мать? Точно, надо же будет ей сказать об этом… В любой другой ситуации Джисон бы с абсолютной трезвостью пропустил мимо ушей всё, что скажет родитель, но сейчас он просто панически боится услышать, какой же он всё-таки никудышный сын и, вообще, что он там делает в этом своём Сеуле? Прожигает молодость и деньги? А если ты не сдал этот экзамен, значит ли это, что ты совсем на учёбу хуй забил?       Он держится. Тянет уголки губ насильно, чтобы на лице не отражалась паника и страх. Продержаться бы до дома. Он даже толком не помнит, как вышел из вуза, как нацепил наушники, включив музыку на 100% громкости, как сел в автобус и за десять минут доехал до дома. Только вот не обращать внимания на то, что вся картинка перед глазами от слёз расплылась, он уже не может, поэтому кое-как попадает ключами в замок входной двери домой. Кажется, поцарапал замок, да и чёрт с ним. У него руки трясутся от невыраженной эмоции, и дышать тяжело, а щёки горят от каждой упавшей на них слезы. Как же так? Он же вчера до одури сидел учил всё это дерьмо. Над губой скапливается лужица из слёз и соплей, он пытается шмыгнуть носом, но там всё забито, приходится дышать через рот. Он упирается спиной в закрытую дверь и чувствует, что даже ноги дрожат. Как же быть-то?       Быть разочарованием для кого-то — привычка. Он просто всю жизнь так жил, но вот быть разочарованием для самого себя… Это уже что-то новенькое. В голове вакуум, и бьёт по вискам, нервные клетки лопаются, как воздушные шары, оседая звоном в ушах. Честно говоря, он, когда шёл на экзамен, был уверен, что готов к этому «встретимся в феврале», но вот громкие рыдания в пустую квартиру прямо-таки кричат об обратном. И его больше пугает не тот факт, что придётся попыхтеть ещё и сдать ебучий экзамен заново. Его панически пугает мысль о матери. Но где-то глубоко внутри Джисона всё же тоненько пищит маленький мальчик, которому очень хочется услышать мамин голос, который скажет, что всё хорошо, родной, такое случается, не ты первый, не ты последний, кто уходит на пересдачу. Он старается дышать глубоко, но грудная клетка горит. Не сразу, но он слышит дефолтную мелодию звонка. Шестым чувством знает — мама. И это правда ненормально, что каким-то неведомым образом 8 раз из 10 он точно знает, что это она ему звонит. А кто бы ещё звонил Джисону? Сейчас просто не принято звонить, а если что-то надо, то просто напишут смс.       Вместо «алло», шмыгает носом в трубку. Он всё ещё надеется, что слёзы смягчат родительский шквал эмоций.       —Что случилось? — без лишних приветствий говорит женщина. Голос у неё, будто специально тихий и спокойный, ни одной цветной эмоции. Это плохо.       —Я…— Джисон бьётся затылком о дверь, — Мам, я не сдал…       На том конце тишина. Даже тяжёлый вздох сошёл бы за достаточный ответ. Но она молчит. Слёзы накатывают с новой силой.       —Почему?       Да откуда Джисону знать?! Просто не сдал, и всё тут. Как он, блять, должен ответить на этот вопрос? Он мычит что-то невнятное, сказать-то нечего.       —Не молчи. Ты не готовился?       —Готовился, — тут же выдаёт Хан и не врёт.       —Да как же ты тогда готовился, раз не сдал?       —Мам, это…— он утирает запястьем сопли, — Это, правда, сложный экзамен…       —Мне плевать, Хан Джисон, — слова острее, чем свежезаточенный нож, — если не сдал, значит, не готовился. Кто ещё не сдал?       Ох, а это просто Сектор Приз. Кажется, с самого детского сада она гнёт эту линию — сравнивает сына со всеми вокруг. А ведь это самое отвратительное. Когда Джисон был ребёнком, это обижало его больше всего. Почему, мама, почему? Зачем тебе сравнивать меня с другими? Я другой и никогда не буду, как кто-то там, кого ты считаешь «идеальным» ребёнком, потому что учится на «отлично» и не плачет, когда родители расчёсывают волосы. А Джисон плакал. Потому что у него волосы густые и вьющиеся, и каждое утро перед детским садом была истерика, потому что больно, правда, больно продирать копну расчёской. Но дело вовсе не в волосах. «Почему все дети, как дети? А ты воешь, как будто тебя бьют этой расчёской?».       —Без понятия, я не спрашивал…       И сейчас, хах, то же самое:       —Почему у всех всё нормально, один ты не сдал? — и вот она начинает повышать голос, — Бездельник.       Да что ты вообще знаешь обо мне? Так хочется ответить ей, ведь Джисон и правда уже давным-давно спрятался от матери, закрыл ей доступ к своей настоящей сути. Как-то раз она даже поняла это. Кажется, это было на выпускном году школы, тогда она сказала: «Ты двулинчый и неблагодарный. Дома ведёшь себя так, чтобы казаться хорошим ребёнком. А что происходит в школе?». Он тогда долго хохотал с друзьями, потому что мать буквально назвала его Ханной Монтаной, которая живёт две жизни, но вот только в этом нет и толики юмора. Вместо того, чтобы хоть как-то оправдать и защитить себя, он просто молчит. Раз считает его бездельником, то пусть. Она же мать, ей лучше знать. Было бы ещё славно, если бы он не всхлипывал в трубку, не раздражал её своим нытьём.       —Поговорим, когда успокоишься.       И звонок завершён. Джисону выть хочется, и он даже себе в этом не отказывает, сжимая в пальцах погасший мобильный. Вроде бы и должен был уже привыкнуть к такому общению, но отчего-то слова её всегда ранят больше, чем Джисон готов вынести. Он не хочет с ней говорить, «когда успокоится». Он вообще не хочет с ней говорить. Опытным путём выяснил, что чем реже они общаются, тем меньше у Хана тревог. Всё, чего он правда хотел бы сейчас — что-то сладкое, горячий чай и крепкий сон. Возможно, чтобы кто-нибудь обнял его, погладив по спине и сказав, что всё образуется. Пересдача — не конец света.

***

5

      Интересная штука — защитные механизмы. Их так много, и они всегда такие разные. Минхо даже и не понимал, что у него всё ещё такие могут быть. Он просто думал, что похуизм тёк по венам, вместо крови. О каких вообще защитных механизмах может идти речь при таком-то раскладе? Может быть, он и правда начал делать неуверенные шаги, чтобы пережить расставание, но вот совершенно спонтанный перепихон с Хваном не слишком вписывается в этот маршрут. Минхо вспоминает свои подростковые годы, когда сидит на одинокой скамеечке в самой гуще лесопарка. Недалеко есть беседки, где, может быть, не так всё занесено снегом, но ему тут нравится больше.       Ему бы очень хотелось верить, что только избранные знают об этом небольшом озере, но на деле только дураки да собачники доходят до него зимой. Минхо, очевидно, дурак. Кончики пальцев рук покраснели и почти не двигаются, но это такие мелочи. Он сжимает в правой руке стеклянную бутылку гранатового сидра, его любимого, а левой рукой бездумно водит по скамейке, откуда не стряхнул снег. Алкоголь никак не помогает наводить порядок в голове, но сидр достаточно сладкий, чтобы просто расслабиться и созерцать замерзшее озеро и голубое, почти безоблачное небо. Он перестал гулять по ночам. За это спасибо нужно сказать Чонину, потому что в зале он из него все соки выжимает так, что встать с кровати не остаётся никак сил. Помогало бы это ещё с бессонницей… Тогда было бы совсем хорошо. Но гулять Минхо очень любит. В урне недалеко от скамейки лежит уже полпачки окурков, а от скуренного табака вяжет язык. А может, не в табаке дело, а в не высказанных словах?       В последнее время Минхо почти не видел Сынмина, не считая проведённого времени в институте. Как он там? Минхо почти потянулся за мобильным, чтобы написать другу, но одёрнул себя. Экзамены закончились несколько дней назад, и на две недели каникул Ким укатил к родственникам на юг. У него там двоюродная сестра, Минхо с ней знаком, она как-то раз приезжала в Сеул, и они все вместе обедали. Минхо бы очень хотелось, чтобы и у него были братья или сёстры. Это же так круто, типа, у тебя есть кто-то, кто никуда от тебя не денется, с кем у тебя куча крутых детских воспоминаний. Минхо вот своё детство почти не помнит. Ни плохое, ни хорошее, ни-че-го. Поэтому Ли рад, что Сынмин там отлично проводит время с сестрой. Навязчивая мысль о том, что он помешает или потревожит, связывает руки.       Минхо любит проводить время наедине с собой. Может, это звучит немного по-старчески, но это правда так. Сидр закачивается, сигареты тоже — вот и все причины, по которым Ли наконец встаёт со скамейки. Отряхивает зад, на джинсы налипло много снега, топчется на месте, потому что, задвигавшись, чувствует, что пальцы на ногах тоже замёрзли. Пора бы уже домой. И всё же… Там Чонин, опять никакого уединения. Да-да, спасибо Ян Чонину за то и за сё, но всё-таки личного пространства не хватает. Через пару дней Минхо уедет в родной город, а там надо будет проводить время с семьёй, тоже никакого личного пространства. Он шагает по деревянному настилу прочь от озера, под ногами хрустит снег, а следом за ним тянется шлейфом пар от дыхания. Где-то в глубине кармана побрякивает мобильный. Минхо быстро проверяет — Хёнджин шлёт какие-то рилсы. Потом посмотрит где-нибудь в тепле.       Изменилось ли что-то между Минхо и Хёнджином? Не-а, ни капли. Этот дурак, Хван, давно намекал Минхо на подобное пикантное времяпрепровождение, а иначе и быть не может. Между ними эта передружба ещё с самых шестнадцати лет. Шутки с намёками, неоднозначные касания, долгие взгляды и нахальные улыбки. Кажется, это именно тот случай, когда «сексом дружбу не испортишь». Ну, а Минхо будто зажилось легче. Он отчаянно отгоняет от себя все мысли о неловкости, скребущие череп где-то со стороны затылка. Лишь очередной их секретик в копилку к остальным. Правда ведь?       Грусть, которая стала ему вместо воздуха, почему-то стала заканчиваться. На самом деле с каждым глубоким вдохом морозной свежести становится и правда легче. Только вот не хватает чего-то. Какого-то стороннего присутствия, что ли. Такого абсолютно тёплого и комфортного, такого, какое друзья дать не могут. Минхо боится одиночества ровно так же, как и любит его.       Когда Минхо проходит через КПП к общежитию, чувствует, что сидр наконец разыгрался. Тело стало чуть легче, а картинка вокруг чуть более масляной. Как будто весь мир превратился в арт-объект, плывущий и медленный. Редкие студенты, идущие мимо, кажутся Минхо безликими манекенами, впрочем в этом виноват не сидр, он всегда так воспринимает чужаков. Ему, если честно, глубоко плевать, у кого за плечами какая история, насколько тяжёлая судьба или тяготы. Всё это становится значимым только тогда, когда он проникается к человеку. По приходе к общежитию рука сама собой выуживает пачку шоколадного chapman. Осталось пару сигарет. Он опирается на растущее неподалёку дерево, прикуривает. Ещё пять минуточек и пойдёт домой.       Наконец Минхо понял одну очень важную вещь — он устал от дешёвых драм. Если так подумать, то вся жизнь — это не что иное, как сериал. Вот только он почему-то подумал однажды, что в этом сериале он второстепенный персонаж. Как будто именно в этом и заключается вся проблема. Ну, а с хуя ли он второстепенный? Сейчас, вот, стоит и курит совершенно как главный герой. Ведь всё, что нужно делать, это видеть маленький и глупый смысл. И тогда можно будет продолжить полёт. Он же умеет это делать, всегда умел, смотря на рассеивающийся дым, находить в нём формы и грацию. Может, и сейчас так нужно сделать? Просто взять, да и найти смысл в чём-то ещё, кроме печали. Поступить как самый настоящий главный герой, взять себя в руки и…       —Привет, — доносится через толщу его расплывчатых мыслей. Минхо поворачивает голову, провожая глазами уносящийся дым, и видит её.       Вот это да. Вот так совпадение. Столько времени судьба не сталкивала их, хотя это казалось почти невозможным, потому что они соседи. И именно сейчас тайминг совпал с желанием Минхо покурить и с тем, что она вышла из общежития. У неё в руках такая же пачка шоколадных сигарет, с тем лишь отличаем, что она почти полная.

***

6

      Каникулы, если так можно назвать жалкую неделю «отдыха» от учёбы, прошли слишком быстро и крайне неприятно. Джисон крутился как белка в колесе, потому что всем резко потребовались треки ко дню всех влюблённых, а он не то чтобы сильно располагал временем, чтобы заранее нарабатывать биты в таких количествах. Да и обычно не бывает такого притока заказчиков. Поэтому всю неделю каникул Джисон сидел, согнувшись над ноутбуком, пару раз ездил к Чанбину, чтобы записать гитару, плюс ещё было три заказа на лирику, слава богу, без претензий на гениальность. Да и от лишних денег он никогда бы не отказался, особенно тогда, когда за срочность заказов предлагали неплохую надбавку в 30%. Однако было при всём при этом одно большое, нет, просто гигантское «но». Времени на то, чтобы подтянуться по экзамену, просто не было. К большому сожалению, Хан не многозадачный робот, он не может переключать режим деятельности мозга так просто, чтобы одновременно и качественно работать, и усердно учиться. Справедливости ради он даже тексты собственных песен наизусть почти не знал, настолько у него была слабая память.       Тут и учёба подкралась. Пересдача всё ближе и ближе, но, помимо этого, нужно ещё и к обычным парам готовиться. Джисон всё ещё не гениальный студент с отменной памятью, он просто физически не успевал делать все накопившиеся задания. И нет, он совершенно точно не тупой. Иногда просто ресурсов не хватает на всё, везде и сразу. Но вот до пересдачи остаётся всё меньше и меньше дней, и он принимает волевое решение забить на некоторые предметы, где может себе это позволить, и потратить время на ебучие билеты. В голове чёрти что.       Окей, это всего лишь пересдача. Ничего страшного в этом нет, совсем. А с кем не бывало? Ну, наверное, с какими-нибудь чуваками, помешанными на учёбе, не бывало, но вот с Джисоном случилось. Он просто сядет сейчас, откроет весь материал — все, блять, двадцать листов теории — освежит в памяти свои знания и чуть-чуть поднатаскает тестовую часть. Это же всего лишь пересдача. Ничего страшного в этом нет… Вообще-то есть. Во-первых, насколько он успел узнать, на пересдачу отлетело всего четыре человека с потока, а это значит, что для пересдачи им дадут мелкую аудиторию, в которой он, Хан Джисон, будет как на ладони у препода. И в этом нет ничего страшного, он всё равно списывать не собирается, но вот фактор невроза никуда не испаряется. Всё совсем наоборот, он вырастает настолько, что уже склоняется над Джисоном тёмной и угрюмой тучей. А ведь он только-только сел зазубривать билеты по новой. Хан, слава богу, может вполне трезво прикинуть всю картину, которая вырисовывается. Обычно когда проходит любой экзамен, он просто в ебучей тряске, но это только полбеды. Когда он садится перед преподом для того, чтобы вытянуть билет, у него всегда — ни разу ещё не было исключения — начинает щекотать нос и щипать глаза. Это защитная реакция на стресс — спасибо, мама — ведь обычно преподы всегда молча смотрят в упор и ждут, что ты либо крупно обосрёшься, либо намяукаешь им более-менее сносный ответ. И смотрят они все так выжидающе, пристально, нередко с прищуром, словом, так, что Джисон начинает ощущать себя не больше хомяка по размерам. Да и по умственным способностям тоже. Когда он начинает отвечать, если хоть немного уверен в своих знаниях, то голос просто дрожит. А если градус давления достигает верхней отметки, то совсем теряет голос и шепчет. От того, насколько сильно всё тело напрягается, у него появляется тошнота. Если в таком состоянии начинают допытывать дополнительными вопросами, то тут же появляется и головокружение. Это уж точно никак не способствует хорошей и продуктивной работе мозга. Как итог, он просто превращается в идиота, который и пары слов связать не может и сидит, замерев как вкопанный. Итак, сложив все данные, получается, что вероятность начала панической атаки прямо во время пересдачи почти равна ста процентам. А если он завалит пересдачу, то его отправят на комиссию. Ну, а тут уже…пиши пропало.       Всё это время Джисон сидел за своим письменным столом, подобрав к груди колени. В лицо светил экран ноутбука с отрытыми билетами, а ручка, которую он специально взял, чтобы делать пометки в тетради, постепенно выпадала у него из пальцев, потому что он весь сжался и, не мигая, прокручивал в голове всю эту безумную логическую цепочку. Итого во всей этой последовательности было два варианта. И тут совсем не подойдёт поговорка «из двух зол выбирай меньшее». Если его отчислят, то по первому сценарию ему придётся идти в армию. Во-первых, потому что он призывного возраста. Во-вторых, потому что он не готов возвращаться домой. Ну, а по второму сценарию его отчисляют, он берёт академ и едет восвояси. А это очень страшно. Мать ни в коем случае не даст ему шанса остаться в Сеуле и хотя бы работать.       В ловушку собственного (бес)сознательного Джисон попадает часто. На самом деле почти каждый божий день. Но когда стрессовых факторов меньше, ему проще контролировать себя. Когда-то давно, он учился ещё в школе, ему довелось побывать на нескольких приёмах у психолога. Школьные психологи не прослыли самой хорошей репутацией, но Хану повезло. Приступ панической атаки настиг его прямо во время урока. Тут всё сошлось: напряжённая обстановка дома, эмоциональное истощение, давление по поводу оценок и его неспособность в точных науках. Был урок алгебры, и его вызвали к доске. Отношения с учительницей математики тоже были «так себе», ведь на нём сразу поставили крест, сказав, что он дурак, раз не может применить выученную теорему. Навязчивые мысли о том, что весь класс шепчется и хихикает над ним, пока он дрожащей рукой записывал на доске уравнение, строгий взгляд педагога, в котором читалось откровенное пренебрежение, пульсирующие виски, ведь он проплакал всю ночь после очередного конфликта дома. Итог: брусок мела сломался в его пальцах единомоментно с его нервами. Джисон ненавидит плакать при ком-то, но если бы хоть кто-то из окружающих его тогда людей знал, каково это — испытывать паническую атаку, никто бы не посмел насмехаться. В конце концов он оказался в кабинете у школьного психолога. Женщины, выглядящей настолько мило и дружелюбно, что в голове не укладывалось, как она вообще могла оказаться в школе. Ему дали валерьянки, стакан воды и шоколадную конфету. И пару советов впридачу. В общем, он пользуется ими до сих пор. Самый действенный — это встать по середине комнаты, закрыть глаза и начать медленно ходить, прислушиваясь к своим ощущениям. В комнате точно найдётся уголок, где тревога отступит назад. Каждый раз это были разные места. Иногда после такого слепого брожения по комнате он мог усесться на пол в дверном проёме, обнимая себя и поглаживая по рукам. Иногда мог присесть рядом с кроватью, иногда под окном. Но как сделать такое во время экзамена в институте? Конечно, никак. Да и вряд ли кто-то воспримет его всерьёз, если он скажет «простите, у меня начинается паническая атака, я не могу продолжить». Так уж сложилось, что общество, в особенности старшее поколение, не воспринимает подобные проблемы серьёзно. Совсем в точности как и его родители. Откровенно говоря, отец вообще почти не играл в его жизни никакой роли. Не потому что он не любил Джисона, просто он оказался слабее характером, чем жена, и как итог — она взяла узды правления в свои руки, подчинив его. Да и признаться честно, Джисон не знает, какого это, когда отец может вступиться или решить твою проблему. Он до сих пор помнит, как отец подошёл к нему однажды и совершенно серьёзно спросил: «Сын, а сколько тебе лет?». Это показалось Хану смешным, но всё же просто обидным. Почему он спрашивает такое? Неужели он даже не помнит, в каком году у него родился ребёнок? Ну, а с матерью и так всё понятно. Казалось, что она любит всех вокруг, но только не свою семью. Почему-то для неё все дети вокруг были хорошими, а Джисон нет. Почему твой одноклассник получил пять за контрольную по математике, а ты нет? Почему все дети моих подруг просто слушаются и ложатся спать вовремя, а ты нет? Почему все дети, как дети, и не плачут, когда мамы расчёсывают им волосы перед детским садом, а ты нет? Почему у всех есть хобби и интересы, а у тебя нет? Почему все «да», а ты — нет?       На каждый из этих вопросов у Джисона был ответ. Но слушал ли его кто-нибудь? Даже озвучивать не хотелось. Сейчас Хану двадцать лет, и он не хочет чувствовать себя таким беспомощным, потому что это как-то совсем некруто. Казалось, что подростковые проблемы с родителями решаются тогда, когда ты становишься достаточно взрослым, чтобы совершать такие сложные дела, как работа, покупка мебели и заполнение бумаг на съём квартиры. Но в реальности всё, конечно же, совсем не так. Эскалация конфликта продолжается и продолжается, а выхода так и не видать.       Джисон не заметил, как снова начал плакать. Это так убого. Он отмирает, понимая, что сидел всё время неподвижно, даже экран ноутбука успел погаснуть. Стирает рваным движением слезу с подбородка и запрокидывает голову назад, чтобы удержать плачь хотя бы физикой. У него опухли глаза, и болят веки. Как же Джисон ненавидит это. Свои глупые эмоции, свои глупые проблемы, свой глупый универ, глупого себя. Из-за шума в ушах он почти не слышит ничего, что происходит вокруг, но вдруг мозг переключается на далёкий гомон в квартире сверху, скорее всего, из-за того, что он смотрит в потолок. Раздаются вполне знакомые крики. Это же квартира Сынмина, верно? Ох, как же Джисону жаль. Он совершенно точно может сказать, что сейчас там происходит семейная драма. Что ж, Сынмину, наверное, сейчас хуже, чем ему, он ссорится с родителями лицом к лицу, а не как Джисон, по телефону. Хан знает, что не имеет никакого права влезать в чужую жизнь, но он бы с радостью приободрил Сынмина после, оказал бы какую-нибудь поддержку. По крайней мере, Джисон хотел бы, чтобы эту поддержку оказали ему.       Рука сама собой тянется к телефону. Совершенно очевидно, почему он дрожащими пальцами набирает вполне конкретный номер человека, о котором ему приходится думать в последнее время чаще всего. Это унизительно, и он обязательно пожалеет о том, что вообще посмел потревожить по такой ерунде, но всё это будет позже, тогда, когда эмоции перестанут быть такими удушающими и болезненными. Несколько протяжных гудков, и на том конце раздаётся удивлённое:       —Алло?       —Привет, — голос дрожит, выдавая Хана с потрохами.       —Сони, ты плачешь? — у Минхо голос тихий и встревоженный.       —Угу, — он зачем-то кивает, хотя прекрасно знает, что этого никто не увидит.       —Что стряслось? — на фоне у Минхо слышно, как он идёт куда-то, скорее всего, по улице, потому что издалека доносится шум мотора машин.       —Ты можешь приехать? — он всхлипывает и до боли сжимает кулак. Блять, это просто невыносимо. В груди всё сжимается от того, как Джисону противно от проявления собственной слабости. Не надо было звонить, не надо было этого спрашивать. У Минхо и своих проблем хватает, на кой хер ему сдался нытик Хан Джисон?       —Да, конечно могу, — заверяет его Ли. И это звучит так, что плакать хочется ещё сильней, — буду минут через десять, вызову такси. Тебе что-нибудь нужно?       Это просто невероятно. Да. Джисону нужно. Ему нужно обняться с кем-нибудь, нужно, чтобы его погладили и пожалели, сказали, что всё будет хорошо, что он не один, что его защитят от всех проблем в мире. А ещё ему до ужаса хочется чего-нибудь сладкого, желательно чизкейка, потому что он любит их слишком сильно.       —Можно мне сладкого? — почти что шепчет Джисон, потому что слёзы душат горло.

***

      В этом маршруте привычно всё, начиная от потоптывания на месте, пока ждёшь машину, заканчивая видами за окном, знакомыми многоэтажками, светофорами и автобусными остановками. Даже адрес привычный. Но вот финишная прямая на этаж ниже. Прежде чем зайти в подъезд, Минхо поднимает голову и вглядывается в окна. Свет горит, но только тусклый очень. На плече висит спортивная сумка, в ней весу чуть больше, чем обычно, потому что после зала Ли зашёл в магазин. Прикупил кое-что, прежде чем ехать сюда.       Когда вошёл в лифт, чуть было не нажал на этаж Сынмина, но быстро отдёрнул палец на кнопку ниже. И в груди почему-то зароилось какое-то чувство вины за то, что он едет в гости не к другу, с которым не получалось встретиться уже достаточно долгое время, а домой к Джисону, который совершенно спонтанно позвонил ему. А они ведь никогда не созванивались раньше. И в этом звонке нет ничего странного или необычного, просто Ли не ожидал услышать на том конце такой печальный и плаксивый голос Хан Джисона, который, оказывается, не только виртуозно подкатывает, но и прячет все свои проблемы глубоко внутри, не давая окружающим ни единого повода усомниться в его благополучии. А тут вот как получается. Не один Минхо плавает в луже собственных слёз и соплей, на самом деле все так делают, включая Джисона.       Подобные звонки, когда на том конце кто-то хлюпает носом и просит приехать, никогда не требуют дополнительных разъяснений. Тут уже только два варианта остаётся: либо ты оперативно едешь и не спрашиваешь причин, либо ты выбираешь себя и свой комфорт, свою лень и равнодушие, пытаясь «закомфортить» на телефонной линии. Конечно, эта аксиома действительна не в ста процентов случаев, но сам Минхо жил именно так. Он же выбрал быть главным героем своей жизни, не стоит об этом забывать. Вот и примчался к Джисону за рекордные сроки. Вот и стоит сейчас напротив его двери и чисто для себя переводит дыхание, не зная, к чему готовиться, перед тем как постучать.       За порогом стоит совершенно не тот Хан Джисон, которого он привык себе представлять. Там стоит заплаканный, с тревожно бегающими из угла в угол глазами мальчик, лирический герой из песен j.one. И у Минхно нет синдрома спасателя, но крепко обнять Джисона сейчас было самым верным, на его взгляд, решением.       Он самовольно решает открыть в спальне окно, чтобы проветрить, замечая бардак на рабочем столе и потухший ноут. Закрывает его, собирает листы и тетради в стопку, стягивает с кровати плед, выключает в комнате свет. Джисон сидит на кухне, утирает нос салфетками и вздрагивает, когда Минхо накидывает на его плечи плед. На полу рядом лежит его спортивная сумка, и Ли чуть пинает её в сторону Джисона, когда подходит к раковине, чтобы помыть руки. На самом деле в голове у Минхо сейчас судорожно бегает белка из угла в угол, пытаясь найти самый правильный паттерн поведения с парнем.       —Сони, вытащи продукты из сумки, — мягко просит он, заглядывая в шкафчики и полки в поисках подходящей посуды.       Хан тихо угукает и нерасторопно расстёгивает спортивную сумку, чтобы выложить из нее на стол упаковку сливочного масла, несколько пачек мягкого творога, немного сливок, печенье, пачку клубничного джема и какие-то пакетики с сухими ингредиентами. Джисон ума не приложит, что это за набор такой. Правда, пытается понять, оглядывая продукты на столе, но не получается.       —Что ты хочешь приготовить? — тихо спрашивает Хан, снова хлюпая носом. Его самого раздражает это хлюпанье, поэтому он скручивает салфетку в жгутик и запихивает её в ноздрю. Минхо, включивший чайник, смотрит на него и с теплотой хихикает.       —Приготовим чизкейк? Вместе.       На заплаканном лице Джисона вырисовывается такая странная палитра эмоций. Он будто и рад, и не верит в одно и то же время. Всё-таки слова о том, что он хочет именно чизкейк сорвались с уст? Или, может, между ним и Минхо есть какая-то связь, о которой они прежде не догадывались, раз всё так совпало?       На самом деле, правда, просто совпало. Совпало то, что Минхо любит готовить, и в его арсенале сладких рецептов не так уж много позиций, да и чизкейк этот, который они собираются готовить — одно название. Он его не выпекает, да и каких-то колоссальных кулинарных сил не прикладывает. А ещё совпало то, что Джисон готовку не уважает ни в каком виде, но от домашней еды никогда в жизни не откажется. И то, что он за чизкейк душу продать готов, особенно, если он будет с клубникой, тоже всего лишь совпало. Джисон, вообще, мальчик клубничный, как бы это не звучало. Клубничное молоко, клубничное желе, клубничные конфетки из всей упаковки «frutella», клубничный чизкейк.       Хану, конечно, невдомёк, но вся эта идея с готовкой пришла в голову Минхо спонтанно. Он просто по голосу услышал, что всё совсем плохо, предположил, что у Джисона истерика, может, паническая атака. По себе знает, что это полный отстой. Как и любой другой человек, он подумал: «А что мне помогает в такой ситуации?». Опыт-то у него достаточный. И на ум пришёл один ответ — отвлечься. Тем более сама ситуация, можно сказать, из ряда вон выходящая. Но Ли определённо грело душу то, что в такой момент Хан позвонил именно ему. Может, не всё ещё потеряно, и у Минхо есть надежда на то, что в нём видят нормального человека? Человека, на которого можно положиться. Человека, которому можно довериться. Человека, который на самом деле слишком много думает о других, но слишком мало показывает это. В общем, он и сам удивился, что в груди ещё теплится что-то, кроме тоски и суетливых мыслей.       Джисону было вверено ответственное задание: измельчить всю пачку печенья в абсолютную крошку, чтобы было как можно мельче. Пока Хан дрожащими руками ломал печенье, слишком сосредоточенно следя за всем этим процессом опухшими глазами, Минхо уже налил им чаю и смешивал в отдельной миске прочие ингредиенты — разминал ложкой творог, чтобы потом влить туда погретые в микроволновке сливки. Рядом в стакане завязывался желатин.       Если бы между ними сейчас стояли весы, то чаша Джисона точно перевалила бы в весе информации и мыслей. И это некомфортно, ведь в голове Минхо этих мыслей стало непривычно мало. Все они сводились к одному единственному вопросу: а что случилось? Ладно, на самом деле были и другие вопросы. Например, как много Минхо на самом деле знает о жизни парнишки напротив? Как долго он держит Минхо под куполом сахарной ваты неведения? Ли намеренно громко сёрпает горячим чаем, привлекая к себе внимание, а потом аккуратно спрашивает:       —Расскажешь?       Джисон дышит через рот, потому что, во-первых, у него салфетка в носу, а, во-вторых, он слишком очевидно делает какое-то дыхательное упражнение.       —У меня проблемы с учёбой, — тихо говорит парень.       —Насколько всё серьёзно?       —Через несколько дней пересдача, но я не готов.       Сливки вмешиваются в творог неохотно, в кисломолочной жиже плавает много комочков, а Минхо чувствует усталость в ногах, поэтому двигает бедром стул чуть ближе к Джисону и присаживается. Ли внимательно смотрит за хозяином квартиры, подмечая, что с крошением печенья он справляется отлично, вот только руки у него чертовски трясутся.       —В самом деле? Или это твои внутренние ощущения?       —Не знаю…— обречённо выдыхает Хан, а из рук выскальзывает надломленное печенье, —Просто всё это… Слишком много давления. Я был совсем не готов.       —Нельзя быть готовым абсолютно ко всему, — вздыхает Минхо, — тем более некоторые вещи нам просто неподвластны, — говорит он философски, но только от того, что не знает, какие слова сейчас лучше всего подойдут. Но лучше так, чем просто сидеть молча.— А причина какая? Ты плохо подготовился или что-то другое?       Джисон слишком заметно напрягся в плечах. На самом деле всё его тело сейчас — одно сплошное напряжение как внутри, так и снаружи. Горло пережимает удушающе, а вокруг глаз снова горит. Вот-вот расплачется. Совсем неожиданно и совершенно мягко Минхо касается коленом ноги Джисона под столом. Жест странный, необычный, но почему-то в нём отчётливо читается «я здесь».       —Я тревожный, — тихо произносит Джисон, а у Ли какое-то чувство дежавю, — места себе совсем не нахожу. Но что хуже всего — я не могу контролировать себя и начинаю делать всякую хуйню от нервов.       —Например?       —Плачу, — с силой разламывает печенье на две части, — блюю, — ломает на четыре, — падаю в обмороки, — дальше уже даже посчитать нельзя, насколько становятся мелкими кусочки, — ловлю панички.       И так Джисон начал открываться Минхо в этот вечер всё больше и больше. Открываться с тех сторон, какие обычно люди прячут, ведь это нечто неприятное, например, как признание собственных неудач и абсолютного бессилия. Джисон просто не хотел быть таким. Пожалуй, его защитным механизмом было игнорирование, вот к какому выводу приходит Минхо. Игнорирование очевидных проблем, игнорирование собственных чувств, игнорирование всего, что добавляет ложку дёгтя в жизнь. Это всё равно, что игнорировать ноющий зуб. В конце концов если слишком долго закрывать глаза на эту боль, можно и вовсе остаться без зуба.       За разговором они успели полностью собрать воедино десерт. Минхо влил растопленное масло в крошку, Джисон же скрупулёзно примял всё это ложкой ко дну круглого контейнера. Пока он этим занимался, Ли довёл до ума творожную часть — вмешал туда готовый к использованию желатин, а после залил этой молочно-творожной жижей спрессованное печенье. Теперь дело за малым — подождать часа два-три, чтобы желатин схватился, тогда можно будет украсить джемом. Минхо оставил чизкейк «отдыхать» в холодильнике, а оставшееся печенье они доели вприкуску к чаю.       Минхо прежде бывал в этой квартире лишь однажды, поэтому сейчас подмечал всё больше и больше мелочей, которые просто кричали о том, что здесь живёт музыкант. Они уселись в обнимку у стены на кровати. Джисон, завернувшись в плед, казался совсем маленьким в его руках. Эти объятия не претендовали ни на какую интимность. Так обычно обнимают близких в тяжёлый момент. Минхо и сам не заметил, как начал аккуратно гладить Хана по лопаткам, пока вкрадчиво слушал его бубнёж о несправедливости и дурацких преподавателях. Слушал молча. Глазами же изучал обстановку вокруг. На стенах висели старенькие плакаты с музыкантами, некоторых Минхо узнавал, некоторых нет. Над кроватью висела гирлянда из самодельных разноцветных бумажных флажков. Уютно. Даже несмотря на то, что кое-где обои отходят от стены. Так вот какой Джисон человек — он создаёт уют во всём, к чему прикасается. А может, Минхо просто надумывает, ведь уже давным-давно не было такого, чтобы в комке объятий с кем-то его сердце билось так ровно и спокойно. На рабочем столе, что уже успел заметить раньше, был тревожный бардак: раскрыты какие-то тетради, лежат распечатки, разбросаны ручки. В сторону отставлен микрофон на штативе, который крепится к краю стола, в отдельной стопке лежат смятые нотные листы. А рядом со столом на специальных подставках покоятся две гитары. Одна акустическая, другая электронная. Ли опускает глаза вниз, чтобы увидеть то, как трепещут ресницы Джисона, когда он кутается плотнее в плед, двигаясь чуть ближе к чужой груди.       —Знаешь что, Джи, — тихо говорит Минхо, когда бубнёж Хана сходит на нет, превращаясь в сопение, — я знаю, что это за чувство, когда ты настолько в панике от своих же мыслей, что буквально всё из рук валится. Если нужно, буду с тобой сидеть учить твои билеты. Ну или делать вид. Короче, тебе необязательно переживать это в одиночку. Бояться — это нормально. Так что… — он замолкает на несколько мгновений, а потом кивает сам себе, — Будем бояться вместе, да?       И аккуратно щёлкает по кончику носа парня. А ещё думает о том, что в этой квартире точно надо переклеить обои.

***

7

      Это утро не отличалось от прочих почти ничем. Джисон по привычке вытянулся на кровати, как кот, разминая тем самым затёкшие мышцы. Широко зевнул, потёр кулаками слипшиеся глаза и вдруг подметил, что ему уж слишком жарко. Такого, как правило, не случалось: он мерзлявый очень на самом-то деле. Следом подмечает, что почти вплотную прижат к стене, а в районе живота тяжелеет что-то, ничуть не метафоричное. По первости Хан даже испугался, но потом вдруг стали накатывать смутные воспоминания о прошедшей ночи. Он медленно поворачивает голову на бок и видит физическое доказательство того, что ему ничего не приснилось. На подушке рядом, смешно открыв рот, спит Минхо, а тяжесть на животе — это всего лишь результат его перекинутой через Джисона руки. С такого близкого расстояния Ли кажется совсем незнакомым человеком. Нет, черты его лица такие же, как и обычно, но сейчас Джисон может в мелочах разглядеть парня. В глаза сразу же бросается, что у Минхо кожа склонна к жирности: за ночь на носу, лбу и подбородке образовалась блестящая плёночка. Её хорошо видно, потому что окна спальни выходят на солнечную сторону, и лицо напротив ловит каждый солнечный блик. А ещё на щеках хорошо видны рубцы от акне, чего не заметишь, если стоять на расстоянии вытянутой руки. Но вот так, лёжа совсем близко, в голове Джисона вырисовывается простой, даже очевидный, факт: Минхо — обычный. Просто человек. Он даже не сдерживает смешка, когда замечает, что у Ли чуть отросла щетина над губой. Так забавно. Обычный человек. Никакой не идеал. Ни по внутренним качествам, ни по внешним. Просто человек. И так хорошо становится от осознания этого факта.       На ночь Минхо надел одну из футболок Джисона. Вот эту картину наблюдать очень непривычно. Хан соскальзывает взглядом с лица на шею, потом на руку. Ночью Джисон стянул всё одеяло на себя, оттого ему сейчас и жарко. А Минхо остался без ничего, и, видимо, именно поэтому мелкие волоски на руках стали дыбом. Хан с интересом рассматривает предплечье парня, невольно даже сравнивает со своим собственным. Интересный факт — Джисон куда более волосатый, чем Минхо. У него волосы на руках темнее и длиннее, а ещё усы гуще, да и на подбородке быстро образуются намёки на бородку. У Минхо совсем не так. Ладонью Ли забрался под краешек футболки Джисона. На том месте кожа горит больше, чем где-либо ещё. Делая вдох, парень чувствует, как до него легонько докасаются кончики чужих пальцев. Если акцентировать на этом внимание, то становится щекотно.       Он вновь смотрит на лицо Минхо. У него такие густые и длинные ресницы, вау. Очень красиво. А ещё почти на самом кончике его носа есть родинка. Маленькая такая, аккуратная. Если честно, хочется её поцеловать. Минхо нежный очень, думает Джисон, так и не решившись коснуться родинки губами. Ему кажется, что это было бы жутко неправильно с его стороны — вторгаться в личное пространство человека, пока он спит. Хотя они вроде как обнимались всю ночь, да и сейчас формально обнимал его. И всё же…       На него накатывает непреодолимое чувство нежности. Ли, лежащий рядом и прижимающий к себе, кажется Джисону самым родным и самым близким. Такого с ним прежде никогда не случалось. Он смотрит на то, как мерно поднимаются и опускаются чужие плечи, и не может сдержаться — двигается ближе и обнимает за шею. Минхо ворчит во сне, но не просыпается. Сколько же он не спал нормально, раз сейчас не подскочил с кровати даже от этого жеста? Но сейчас Джисону это неважно. Сейчас ему важно сентиментально прижаться к Ли как можно теснее, ведь тот взял и приехал, стоило ему всего лишь позвонить, не объясняя причин. Минхо выслушал, будто бы в его собственной жизни не случилось никакого дерьма, будто его не мучит собственное сердце. Он развеял тревогу, завязав, казалось бы, совсем ненужный разговор о том, что происходит и почему Джисон в такой панике. И в таких мелочах Хан видит смысл. Наверное, это их и отличало, по большей части. Пока старший маринует тревогу в своей голове, Джисон проживает её яркой вспышкой, но только для того, чтобы потом вздохнуть с облегчением и двигаться дальше. Но какой бы не была тревога, её неизменно нужно озвучить, проговорить вслух и оценить реальный её масштаб.       Минхо не просыпается даже тогда, когда Джисон перелазит через него на пол, прикрыв парня одеялом. Хан поймал вдохновение за хвост. Прямо сейчас. Ему надо записать хотя бы пару строк на листе, чтобы потом вернуться к этой мысли. Однако нутром чует, что в ближайшее время новая лирика, которая родилась вместе с нежностью этим утром, не покинет его. мы — пустыня и дождь, бумага и стих, мое сердце сияет, ведь ты в него проник. дом, дыхание, бог — всё в твоих руках как таковых, поймай меня, тогда полечу, ведь ты мой проводник.       На столе находится забытый телефон. Джисон даже усмехается от подтверждения мысли, что, когда проводишь время с человеком важным сердцу, напрочь забываешь о внешнем мире. А Минхо важный. Теперь уж без сомнений. Он совсем не удивляется, когда, включив мобильный, видит целую кучу непрочитанных сообщений от Феликса и ещё большее количество от матери. То ли солнце за окном заслоняет облако, то ли так на Хана действует осознание, что перезвонить всё-таки придётся, а от новой порции негатива по причине того, что он слишком много о себе возомнил, раз позволяет не брать с матери трубку, никуда не деться. Оборачивается мельком на спящего Минхо, услышав тихое копошение. Видимо, во сне он ощутил смену окружения и завертелся, переворачиваясь на другой бок и сжимая одеяло между коленок. Джисон выходит из спальни бесшумно. Прикрыл бы за собой дверь, чтобы не тревожить Ли, если бы она была.       На кухне он ставит греться чайник и садится за стол. Что ж. Феликсу ответит позже, это может подождать, а вот с матерью… Мобильный источает тёмную ауру тревоги, его вообще в руки брать не хочется. Экран загорается сам по себе, реагируя на жесты, и в глаза бросается дата. Сегодня уже вторник, а пересдача в четверг. Нагнетает. Как говорится: перед смертью не надышишься, вот и Джисон решает не тянуть, этот звонок всё равно неизбежен. Несколько коротких гудков ожидания заставляют живот тревожно скрутиться, а дыхание замереть. И вот он слышит её голос. Такой непривычно светлый, лёгкий, она улыбается. А на фоне кто-то говорит с ней в таком же тоне, и Хан предпочёл бы не знать, кому этот голос принадлежит.       Тревога принимает форму зарождающейся агрессии, по-другому быть не может. Парень готов прощать матери все её закидоны в его сторону, но этого он точно никогда в жизни не примет. На самом деле в их динамике бывают и спокойные периоды. В основном тогда, когда и в универе ничего не происходит, и на работе у женщины никаких потрясений. В такие моменты их связь «мать-дитя» становится максимально похожей на здоровую, на ту, о которой Хан грезит всегда. И секретики могут обсудить, и кости кому-то перемыть. И в один из таких периодов затишья, примерно год назад, мама поведала ему один свой секрет. Сейчас Джисон тот день проклинает.       Как уже можно было понять, отношения в их семье далеки от адекватных, и так было всегда. С годами становилось всё хуже и хуже. Скандалы не только с ним, но и между родителями. Иногда бывало и так, что Джисон с улицы мог слышать крики из собственной квартиры, доносящиеся из окон. Страшно представить, сколько там было децибел. Однако потом всё постепенно стало сходить на нет, превратившись просто в холодное молчание и полное отсутствие коммуникации между родителями. А причиной этому стал появившийся у мамы любовник. Возможно, она надеялась на «взрослость» Джисона, когда доверчиво смотрела в глаза и говорила: «Я стала чуть счастливей, у меня появился кое-кто». А потом она вновь превратилась в привычную глыбу льда и сказала, что у сына нет права её осуждать. А он и не осуждал. Но и не понимал. И всё же определённо почувствовал себя брошенным. Зато всё это помогло осознать одну очень важную вещь — он никогда в жизни не простит и не допустит измены. Хотя на самом деле это не осознание, а лишь очередная травма и новый страх в копилку.       Она прикладывает телефон к уху, и из голоса пропадает теплота. Говорит жёстко. Джисону обидно. Почему же родному сыну ты так не улыбаешься и не щебечешь? Как и ожидалось, она спрашивает, по какой такой причине Хан не отвечал на её звонки вчера, и звучит это всё больше, как угроза. Джисон падает в согнутый на столе локоть головой и чуть отстраняет мобильный от уха, потому что с каждой фразой она начинает звучать всё злее и злее, громче. Он пытается сказать хоть что-то в ответ, но выходит только понурое мяуканье вместо чётких фраз.       Всё хорошее настроение как рукой сняло. Вновь хочется свернуться калачиком и плакать, хотя глаза и так опухшие. Изнутри разъедает кислотная обида и чувство несправедливости. И вот голос матери срывается на крик с помехами телефонной связи. Он и вовсе откладывает мобильный в сторону, потому что даже так может каждое слово услышать с точностью до буквы. Ты виноват. Ты плохой сын. Ты эгоист. Ты неблагодарный. Ты разочарование. Ты…       Хан вздрагивает, когда на плечи ложатся чужие горячие ладони. Он и не заметил тихих шагов проснувшегося Минхо. Тот не говорит ни слова, только проводит ласково по плечам и в итоге склоняется над Джисоном, обнимая того со спины. Так проходит пару минут, и Хан не видит, но кожей на шее чувствует, как хмурится парень. Он отнимает руку от младшего и одним коротким движением сбрасывает вызов, прекращая гневную тираду о том, какой ничтожный Хан Джисон. Наступает глухая тишина.       —Расскажешь мне об этом, — кивает на замолкший телефон Минхо, — обязательно расскажешь, — и утыкает носом в изгиб шеи. Тон его голоса мягкий: не приказной, а просящий, хоть и говорил он утверждениями.

***

8

      В металлической змейке, тянущейся по дорожному сообщению Сеула, почти ничем не выделяется старенький седан 2001 года. Надо отметить, что сохранился он отлично. Ни видимой ржавчины, ни вмятин, ни царапин на кузове. Да и в салоне всё тоже чинно-благородно. Под стать Хван Хёнджину. Дорожная ситуация в столице в будний вечер отврат, машина стоит почти без движения в пробке вот уже минут сорок. Благо сейчас не знойное лето, да и печка спасает, а в падающих с мглистого неба хлопьях снега есть своя романтика. Хёнджин вообще склонен во всём искать эту романтику. Хотя, если говорить честно, то ему зима надоела порядком: от праздничного настроения уже не осталось ни следа, только салаты да закуски отложились парой лишних кило, но об этом знает только он. В целом-то у Хёнджина внешность модельная. Тут тебе и ноги от ушей, и широкий раскат плеч, и мягкие светлые волосы, которые он то и дело зачёсывает за ухо. О привилегии красивых он знает не понаслышке, вот только, когда смотрит на себя через зеркало заднего вида, вздыхает, потому что толку от этого нет никакого.       При нём, казалось бы, есть всё, чтобы не вздыхать так тоскливо от мыслей о собственном одиночестве. Юность, внешность, да и мозги на месте, разговор он поддержит любой, проблем никогда не возникало. Учится на историка, это кодом вписывает в его личность любознательность и некоторую дотошность. Но последнее, скорее, результат синдрома отличника, отчего он тоже страдает. Каким образом? Да вот взять хотя бы сегодняшний день. С самого утра настроение ни к чёрту. Он почти проспал утреннюю лекцию, пришлось впопыхах собираться. Потом ещё машина не заводилась, но благо он проскочил в универ без пробок. Оттого, что опаздывал, не успел покурить перед лекцией. Плюс один к раздражительности. А ведь, казалось бы, ну нахуй эту лекцию, это же даже не семинар, где можно оценку получить. Но Хёнджин не такой. Он просто не может себе позволить прогулять пару. Такое отношение к учёбе, безусловно, ставит его на ступень выше в глазах преподавателей, это льстит. Но ему чисто по-человечески хочется иногда просто взять и проебать какую-нибудь пару. Ну просто взять и не пойти на беспонтовую лекцию. Так ведь все делают, верно?.. Проблема подобной гиперответственности приводит Хвана к тому, что его требования к самому себе совершенно точно можно назвать завышенными, ну а это неизбежно отражается и на людях вокруг него. И пусть фраза «по себе других не судят» звучит сейчас из каждого утюга, как песня «queencard», на деле в реальной жизни всё далеко не так. От людей вокруг Хёнджин, честно, многого не ждёт, но всё равно каждый раз бесится, если в групповом проекте кто-то решает схалтурить. Впрочем учёба это одно. С ней какие-то нездоровые отношения у каждого первого студента, просто в разных проявлениях. В последние несколько месяцев Хёнджина волнует кое-что другое. У этого «кое-чего» есть дефиниция. Но Хван даже думать об этом слове, которое начинается на «о», а заканчивается на «тношения», не желает.       Возможно, фанатичность в учёбе была лишь предлогом, чтобы сил на подобные мысли не оставалось. Но вот так, сидя в тёплом салоне своего Hyundai, пазл в голове сам собой складывается. Хёнджин влип. В этот раз хуже, чем когда-либо. Как оно всегда бывает, в каждом правиле есть исключение. Вот и в высоких стандартах Хван Хёнджина нашлась подобная брешь, куда очень ловко вписался Ли Минхо. Он, как таракан, пригрелся там и сидит тихонечко, только изредка шевелит усами и триггерит. Но каждый раз, когда это случается, по телу Хёнджина пробегает крупная дрожь.       «Что же я наделал?», — думает блондин и сильнее сжимает в пальцах руль авто. Чтобы понять Хёнджина, нужно начинать распутывать этот клубок с самого начала. С тех самых подростковых лет.       Ну, для начала стоит обозначить тот факт, что Хван, хоть и был заядлым отличником всю жизнь, чопорный белый воротник не носил. Если намечалась тусня, он уже был на месте, дайте только домашку на коленке дописать. А зачастую он и был тем, кто организовывал в компании весь движ, потому ответственно подходил не только к домашке по алгебре, но и к выбору запивки для водки. Да и потом, по стечению жизненных обстоятельств, квартира, в которой он жил с матерью, располагала тремя комнатами, не считая рабочий кабинет, что позволяло ораве подростков устраивать там не только пьянку, но и гулянку с песнями, танцами и прочими непотребствами. В такие моменты Хёнджин чувствовал себя не меньше, чем организатором какого-то фестиваля, и его эта должность устраивала. Многих ответственность пугала, Хван же видел в ней возможность взять контроль над жизнью в свои руки, даже если это касалось ответственности за выбор выпивки и закуски. Люди, окружавшие Хёнджина, они же друзья, они же одноклассники, полностью поддерживали его порывы, потому что среднестатистическому подростку нахуй не сдалась никакая ответственность.       Поскольку родной городок Хвана — плевок на карте страны, совершенно неудивительно, что косвенно все знали всех, а если и не знали, то хотя бы раз слышали. Поэтому очевидно, что однажды — кажется ему было лет 12-13 — поехав в летний лагерь, Хёнджин встречает некого Ли Минхо. Это как раз тот случай, когда большой взрыв запускает упавшая фишка домино. Взрослеть вместе — дело нехитрое, но, по мнению Хвана, это очень круто, когда, смотря на своих друзей, ты можешь в мелочах вспомнить то, какими они были в средней школе. И смотря на Минхо сейчас, спустя столько лет, у Хёнджина тепло становится на душе от воспоминаний. Когда они только встретились Ли был маленьким, пухленьким, прыщавым и неказистым. А сейчас… А сейчас это совсем другой человек, только грусть в глазах с годами не меняется. Возможно, Хёнджин не отрицает, что это и стало одним из пусковых крючков. Буквально на его глазах парень менялся, пластилиновые подростковые тело и мозг принимали форму, обрамлялись в личность. Личность, на первый взгляд, закрытую и колючую, но он то знает, кто такой Ли Минхо. Он то знает, что заставит его глупо хихикать. Он то знает, о чём тот часто думает. Он то знает.       Поначалу Хван регистрировал всё это как крепкую дружбу. Так оно и было. Их компания друзей была достаточно большой, но в силу всяких разных обстоятельств Минхо всё равно был ощутимо ближе именно с ним. Никогда не было расплывчатых недомолвок, они доверительно говорили обо всём: и о влюблённостях, и о проблемах дома, и о мечтах, и о планах. А потом наступил тот период, который, как правило, отпечатывается в памяти, как что-то ненастоящее и мало поддающееся разумному объяснению — пубертат. На этом этапе все подростки одновременно задумываются о далёком будущем и планах на завтра. Первое кажется пугающим, но обозримым, а вот во втором ты не уверен. В это время большое значение имеет итоговая оценка в году по физике, и совсем не стоящим внимания кажется серьёзный разговор с родителями о высшем образовании. В это время самым важным становится крутящая желудок любовь, и совсем незначительной становится боль в том же желудке от дешёвой выпивки. Это прекрасное время, которое остаётся воспоминанием на жёстком диске в виде смазанных фото и праздничных открыток в нижнем ящике стола.       Таким образом, проблема Хёнджина в том, что он до сих пор остаётся подростком, пытающимся пережить те же самые волнения, борясь с теми же бурями и проклятыми чувствами, которые пугают его больше всего. Только теперь ситуация усложнилась, потому что в центре всего этого внезапно оказался Минхо. Долгие годы дружбы и взаимного понимания привели к тому, что Хван стал ощущать к Ли нечто большее, чем просто дружескую привязанность. Эти чувства, планомерно всходящие год за годом, стали испытанием, которое он не знает, как пройти. Ведь ревность и собственничество грызут каждый божий день, но он понимает, что нельзя.       Они столько раз ходили по самому краю между дружбой и чем-то большим, что каждое сообщение от контакта «саншайн» отдаётся тупой болью в груди, а мысли спутываются, как пряжа. Надежда на любовь была тогда, когда им было по шестнадцать, но точно не сейчас. Чувствовал ли Хёнджин себя использованным? Да, возможно. Мог ли он винить Минхо? Нет. У Ли никаких обязательств, никаких планов, никаких надежд. И Хёнджин с горечью принимает и понимает, что для Минхо он опора, крепкая, фундаментальная. Всё то, чем могут быть друзья. А вот в чужое раненное сердце успел проникнуть кто-то другой. И Хван всё ещё обыкновенный человек, и никак свою ревность к этому, прости господи, музыканту он утопить не может. Его бесит Джисон одним своим существованием и его бесит то, какой тёплой улыбкой это имя отпечатывается на губах Минхо. Но такова реальность, в которой он вынужден существовать: Хёнджин для Ли добрый друг, с которым случилось переспать по пьяне, но это ничего не меняет. Бой Хан Джисону заведомо проигран.       За такими грузными мыслями проходит ещё полчаса, за которые Хван всё-таки добирается до дома. Уставший и удручённый, он надеялся, что сосед будет на работе или ещё где, но, к сожалению, съёмная квартира встретила его запахом варящегося риса и чужой суетой на кухне.       Блондин кидает сумку с ноутбуком прямо в прихожей и медленно проходит на кухню. Его сосед, Пак Сонхва, кружит по маленькому пространству, мечась от холодильника до плиты. Почему-то он сразу кажется Хёнджину взвинченным. А когда Сонхва замечает появившегося дома соседа, на его лице рисуется какое-то виноватое выражение.       —Привет, Джинни, — кривовато улыбается он.       —Ага, — устало вздыхает Хван и усаживается за стол, — привет.       —Голоден? — спохватился Пак. Не дожидаясь ответа, он начала раскладывать по заранее подготовленной посуде дымящийся рис. Выглядит так, будто готовился.       Когда Хван был младше, он часто слышал, что те, кто переезжает в столицу учиться, снимают себе комфортные комнаты или квартиры, живут в приятном одиночестве и всё в таком духе. Сейчас же он с уверенностью может сказать, что всё это пиздёж, ну или у всех этих рассказчиков ахуеть какие богатые родители. Ещё есть вариант, что раньше жить было дешевле, ведь не было такой инфляции, цены на продукты в магазине не заставляли волосы на голове вставать дыбом, а про стоимость недвижки и говорить не стоит. В нынешних реалиях самому потянуть съём однокомнатной квартиры в прилегающих к центру Сеула районах просто невозможно, нужен либо сосед, либо sugar daddy. Ну или какой-то более-менее постоянный доход. Последнего Хёнджин себе позволить не мог, а в папиках он не заинтересован. Поэтому у него есть Сонхва. Вьючный парнишка, с которым он делит быт из исключительно корыстных соображений. Не сказать, что всё совсем уж плохо, но, допустим, позволить себе две кровати они не могли — спали на раскладном диване и не жаловались. В отличие от Хвана, Сонхва не чурался прогулов в угоду денег. Что ж, тут скорее уже идёт разговор о том, что Хёнджин надеялся своей безупречной успеваемостью и высшим образованием обеспечить себе хороший доход в будущем, в то время как Сонхва испытывал нужду в деньгах здесь и сейчас, а не в какой-то там перспективе. Хёнджин знал, что Пак упорно откладывает на что-то деньги, возможно, даже на машину. У самого Хвана тачка появилась благодаря щедрому жесту его деда, который был так рад тому, что внук теперь на колёсах, что подарил ему свой автомобиль. Старенький и повидавший не меньше дерьма в жизни, чем сам дедуля, но тем не менее на ходу и в хорошем состоянии.       Иногда Хёнджину казалось, что нет такого понятия, как «взросление», что всё это какая-то хитроумная выдумка властей, чтобы заставить общество крутиться в этом капиталистическом колесе. Иначе неясно, почему в школах учат решать уравнения и разбирать слова по составу, но не дают гайд о том, что такое «взрослая» жизнь, как снимать показания со счётчиков и как не оказаться в долговой яме по кредитам. Лучше бы учили решать проблемы, а не задачки по физике, потому что за горячим и вкусным ужином, приготовленным Сонхва, Хёнджин узнаёт, что…       —Джинни, тут такое дело… Я уезжаю на следующей неделе. Насовсем. Тебе придётся искать нового соседа.       И вот таким незамысловатым образом Хван Хёнджин узнаёт за ужином, что он остался без соседа, кварплату теперь тянуть нужно в одиночку. И чувствует он себя при этом настоящим дураком, будто его где-то обманули, а он этот момент проморгал. Узнаётся, что Сонхва, буквально окрылённый любовью, сматывается в Штаты, преследуя голубую мечту об американском гражданстве и жене-иностранке. И всё же Хёнджин приходит к выводу, что это не он дурак, а Сонхва, потому что со своей, как оказалось, уже невестой он знаком от силы пару месяцев, но уже сидит на чемоданах, готовый поставить штамп в паспорте. И разговор даже не о том, что Хван не верит в долговечность таких отношений, а о безответственности, ведь в конце концов не у дел остаётся именно Хёнджин, которому теперь ломать голову не только над проблемами типа Минхо, но и над денежным вопросом. Придётся искать нового соседа, желательно адекватного и более ответственного, чем Сонхва. В голове рисуются мрачные сюжеты о том, что питаться придётся ближайшее время рисом и водой, чтобы были деньги на бензин и квартиру. Короче говоря, это полный пиздец, и Хёнджин ни разу на такое не подписывался.

***