А затем целуй меня вечно

Они встречались уже некоторое время. Проводили много времени вместе, делали домашнее задание, каждый вечер встречаясь то в комнате одного, то у другого, ходили на свидания гулять, даже держались за руки, краснея, пыхтя и отворачиваясь с демонстративно громким «что в этом такого?!» (конечно, это делал в основном Бакуго) Единственное, чего они так и не делали, так это то самое, что-делают-смазливые-парочки, стоя на улице, сидя в парке, ныкаясь, — не особо хорошо, потому что Бакуго натыкался на таких с десяток раз, еле сдерживаясь от того, чтобы не взорвать их к чертям, — по углам академии. И нет, Бакуго вовсе не вёл себя так, будто изводился мыслями о том-самом-смазливом каждый раз, когда с, — господибоже, — своим парнем пересекался взглядами. И нет, он злился не от того, что Тодороки, черт возьми, Шото выглядел абсолютно ничего не осознающим. Потому что Бакуго злился от того, что он не просто выглядел так. С Тодороки было тяжело, но Кацуки думал, что простит ему этот промах за то, что с Кацуки Бакуго, вероятно, ещё тяжелее. По крайней мере, он был не прочь оставить этот счёт в 1:1. С Тодороки было тяжело, но Кацуки никогда не боялся трудностей. Глядя на то, как его, — господибоже, — парень сосредоточенно глядит в учебник английского, Бакуго хмурит брови. У Шото брови тоже нахмурены. Чуть-чуть, конечно. Кацуки приходится собраться с духом, мысленно пару раз чертыхнувшись, и протянуть ладонь к чужому лицу. Палец касается несуществующей складки. Разглаживает то, чего нет. Молодой человек от удивления расширяет глаза. Чуть-чуть, конечно. Это не то, что можно было бы заметить, сиди он хоть на метр дальше. Разноцветная голова поворачивается. Бакуго не даёт ему сказать ни слова. Хмуро тыкается губами в чужие, коротко, — господибоже, — целуя. Сухо. Слабо. Неловко. И очень мило, по мнению самого Шото.