Чудовище в Тени Красавицы

      Кларк сидела за кухонным столом, уставившись в одну точку на стене. Её взгляд был расфокусированным, пустым, как у человека, который слишком долго всматривался в абсолютную темноту.       Перед ней на столе стояла тарелка с едой — тёплой, аккуратно разложенной, с лёгким паром, который уже начинал рассеиваться в воздухе. Но Кларк не притронулась к ней.       Вилка лежала рядом, ровно, как будто её специально положили туда, чтобы она выглядела идеально. В этом был какой-то болезненный символизм: всё вокруг выглядело так, как будто должно было быть в порядке, но не было.       Аделаида сидела напротив, опершись локтем о стол, держа ложку в руках, но даже не пытаясь есть. Она смотрела на Кларк, и в этом взгляде читалось что-то неуловимо сложное — смесь усталости, понимания, раздражения и желания достучаться до неё.       Она выдохнула, опустила ложку, скрестила пальцы, задержав взгляд на её лице.       — Кларк, — тихо сказала она, но та даже не моргнула.       Тишина. Глухая, плотная, неестественная.       — Ты понимаешь, что это было интервью, где на тебя специально давили? — Ада говорила спокойно, ровно, будто объясняла что-то очевидное. — Они не собирались сломать тебя. Они проверяли, как ты реагируешь. Это часть их работы.       Кларк не отреагировала. Она слышала звук её голоса, но он проходил мимо. Как будто находился в другом измерении, в другой плоскости реальности, которая не имела к ней никакого отношения.       Ада смотрела на неё ещё несколько секунд, затем провела рукой по лицу, будто собираясь с мыслями, а потом продолжила:       — Я написала о тебе много хорошего. Все твои достоинства, твои сильные стороны. Если бы я сделала из тебя идеального кандидата, они бы заподозрили, что что-то не так. Они знают меня, Кларк. Они знают, что я не стала бы рекомендовать человека, у которого нет слабых мест. Никто не идеален. Никто.       Кларк моргнула. Медленно, почти лениво. Глаза были сухими, покрасневшими, тяжёлыми.       — Они зацепились за твои слабости, потому что хотели понять, как ты будешь на это реагировать. Они не отказали тебе из-за меня. Это было не из-за меня, Кларк. Ты понимаешь?       Она понимала.       Но не принимала.       В груди разливалось странное ощущение — вязкое, отталкивающее, раздражающее, похожее на обиду, но с привкусом предательства. Это не было рационально. Это было глупо. И всё же она чувствовала именно это.       Ада ждала.       Кларк медленно моргнула второй раз, но взгляд остался прежним — тяжёлым, пустым, отрешённым. Внутри неё всё будто сжалось в плотный комок, который невозможно было разорвать.       Она понимала, что говорит Ада. Понимала её логику.       Но её разум отказывался принять это как истину.       По её мнению, её не взяли в ФБР из-за Ады.       Её сердце было убеждено в этом, независимо от того, какие аргументы приводила реальность.       Она пыталась хотеть слушать, но не могла слышать.       Где-то в другой жизни, в другом раскладе событий, она могла бы спокойно разобрать ситуацию, признать, что, возможно, всё действительно было не так, как кажется. Но не сейчас. Не после этого. Не после того, как её сломали, разобрали на части, показали, что она недостаточно хороша.       Тарелка перед ней остывала.       Ада смотрела, изучала, пыталась понять, как подойти, как пробить этот барьер. Кларк залипала в одну точку.       Тик-так.       Часы на стене отбивали время, но оно не двигалось.       Она была здесь, но её не было.       Ада устало выдохнула, откинулась на спинку стула, сцепила пальцы, словно собираясь сказать ещё что-то, но замолчала. В комнате повисла густая, напряжённая тишина, наполненная глухим тиканьем часов и едва слышным шумом города за окном.       В этой тишине было что-то давящее, проникающее под кожу, оставляющее после себя ощущение гравия во рту. Она смотрела на Кларк, и в её взгляде было всё сразу — усталость, раздражение, сочувствие, понимание, но больше всего — ожидание.       Она ждала реакции, хоть какой-то. Хоть одного слова. Хоть мельчайшего движения, которое бы означало, что Кларк её слышит, но та продолжала сидеть недвижимо, замирая в своём собственном коконе отстранённости.       Тарелка перед Кларк уже давно остыла, но она даже не замечала этого. Еда так и осталась нетронутой, но она больше не казалась аппетитной — в ней было что-то чуждое, будто это просто предмет интерьера, не имеющий никакого отношения к действительности.       Она не чувствовала голода, не ощущала вкусов, запахов, тепла или холода. Всё слилось в одну вязкую, мутную массу, в которой не было ничего, кроме оглушительного звона в голове и ощущения пустоты, разливающейся внутри неё ледяными волнами.       — Я пыталась помочь тебе, Кларк, — голос Ады прозвучал мягко, но в нём сквозила напряжённость, будто её терпение висело на последней нитке. Она медленно покачала головой, глядя на неё с лёгкой обречённостью. — Но ты даже не пытаешься это понять.       Кларк не ответила. Она слышала слова, но они пролетали мимо, как шум далёкого радио, которое включено в соседней комнате. Где-то на периферии сознания она знала, что Ада права, что в её словах есть логика, но логика не имела сейчас значения.       Это было бессмысленно. Ничего из сказанного не могло изменить того факта, что её не взяли. Не могло изменить того, что все эти месяцы подготовки, изнурительные тренировки, долгие часы за аналитическими задачами, боль в мышцах после физических тестов — всё это было бесполезно.       В голове стучала только одна мысль, холодная, точная, навязчивая: её не взяли.       Она была недостаточно хороша.       Они увидели в ней слабость.       И Ада помогла им это увидеть.       — Ты могла сказать мне, — вдруг выдавила она, голос прозвучал неожиданно тихо, но в этом шёпоте чувствовалось что-то более опасное, чем в крике. Она медленно подняла взгляд, и на миг в её глазах мелькнуло что-то острое, болезненное. — Ты могла сказать мне, что они разнесут меня в клочья. Что они сделают всё, чтобы заставить меня сломаться. Ты могла просто сказать мне, что они не возьмут меня, и я бы не тратила на это грёбаный год жизни.       — Ты не знаешь, взяли бы они тебя или нет, если бы не сорвалась, — отрезала Ада. В её голосе тоже появилась колючесть. — Они не оценивали твои достижения, Кларк, они оценивали тебя. Как человека. Как агента. И, знаешь что? Они увидели, что ты не умеешь останавливаться, даже когда должна. Что ты не умеешь работать в команде, даже когда это важно. Что ты идёшь напролом, даже когда есть другие пути. Это было не из-за меня, Кларк.       Но Кларк не хотела это слышать.       Она не могла.       Всё внутри неё сжималось от этого диалога, как если бы её внутренности сдавливало невидимым тисками, не давая нормально дышать. Она чувствовала, как в груди накапливается что-то холодное, чёрное, похожее на ярость, но не совсем — это была смесь обиды, разочарования, бессилия и злости, настолько глубокой, что от неё сводило пальцы.       Она зарылась руками в волосы, вцепилась в корни так, что ногти впились в кожу, но это не помогало.       — Это было не из-за меня, Кларк, — повторила Ада. — Это было из-за тебя.       Кларк резко встала, стул с глухим звуком скользнул по полу. В глазах мелькнуло что-то дикое, первобытное, желание сделать что-то — что-то разрушительное. В её груди кипела смесь эмоций, и она чувствовала, что не справляется.       — Отвали, — процедила она сквозь зубы, голос был хриплым, низким.       Ада напряглась, но продолжала сидеть, не сводя с неё взгляда.       — Кларк…       — Отвали!       Голос Кларк сорвался, резко, резко, как хлёсткий удар, как взрыв, который копился слишком долго.       Ада замерла.       Они смотрели друг на друга, две противоборствующие силы, две волны, сталкивающиеся в одном шторме. Воздух в комнате стал тяжелее, гуще, будто кто-то наполнил его статическим электричеством.       Ада медленно выдохнула.       — Ладно, — сказала она наконец, откидываясь на спинку стула. — Делай что хочешь.       Она отвернулась, поднялась на ноги, не сказав больше ни слова.       Кларк осталась стоять. Дыхание было тяжёлым, сердце стучало где-то в горле. Она не знала, сколько времени прошло, пока она наконец смогла сесть обратно. Она уставилась в стол. Руки дрожали.       Тарелка перед ней так и осталась нетронутой. В комнате было душно, воздух стоял тяжёлый, пропитанный молчанием, которое давило на грудь, заполняло всё пространство, лишало её кислорода. Она не могла здесь оставаться.       Если она останется, то взорвётся, разобьёт что-то, скажет что-то, что не сможет взять обратно. Она потянулась за ветровкой, резким движением натянула её, сунула ноги в кроссовки, слишком быстро, слишком грубо, будто собиралась не на пробежку, а на побег.       Она не посмотрела на Аду, не сказала ничего. Просто вышла, хлопнув дверью.       Снаружи было холодно. Остатки дневного тепла уже ушли, ночь дышала на город ледяным воздухом, пронизывая сквозь ткань одежды, пробираясь под кожу. Кларк не остановилась.       Она воткнула в уши проводные наушники, пальцы дрожали, но не от холода. Телефон в руке казался чужеродным предметом, будто не принадлежал ей, будто она держала нечто далёкое, ненастоящее.       Плейлист загружался слишком медленно, но наконец заиграли первые аккорды. Громко. Больно. Так, как нужно. Она сделала глубокий вдох и побежала.       Ноги запротестовали сразу. Они были тяжёлыми, забитыми, словно налитыми свинцом, пульсирующими от перенапряжения после отбора. Боль прокатывалась по мышцам, обжигала икры, отдавала в поясницу, но она не замедлилась. Она не могла замедлиться.       Она бежала так, будто за ней кто-то гнался. Будто тени прошлого вытянулись за её спиной, будто все ошибки, все провалы, все разочарования выстроились в плотную стену позади, дыша в затылок, протягивая к ней руки, тянув за одежду, за плечи, за горло. Она должна была от них убежать.       Шаг. Ещё шаг. Ещё.       Она знала этот маршрут до мельчайших деталей. Этот путь она проходила сотни раз, тысячи, каждое утро, каждый вечер, тренируя своё тело, выжимая из себя все силы, подгоняя себя вперёд мыслью, что однажды это пригодится, что однажды это окупится.       Что всё не зря. Теперь этот маршрут больше не имел смысла. Теперь каждая улица, каждый поворот, каждый фонарь, мимо которого она пробегала, казался чужим. Она бежала не за мечтой. Она бежала, потому что не могла остановиться.       В ушах гремела музыка, басы били в грудную клетку, создавая иллюзию, что сердце стучит не само по себе, а синхронно с ритмом, с битами, с этой бездушной механической мелодией, которая заглушала мысли, забивала разум шумом. Она не хотела думать.       Мысли — это яд, который просачивался в кровь, отравлял её, мешал дышать.       Грудь сдавило. Дыхание сбилось, вырывалось резкими, рваными рывками, но она ускорилась. Плевать. Пусть горят лёгкие. Пусть ломятся ноги. Пусть тело просит остановиться. Она не остановится.       Асфальт стучал под кроссовками, холодный воздух резал лёгкие, а внутри всё клокотало, пульсировало, взрывалось с каждой секундой. Хотелось кричать. Громко. Разорвать ночную тишину, выплеснуть наружу всё, что накопилось внутри, но вместо этого она просто бежала.       Её маршрут уходил вглубь города, через старый промышленный район, где не было толп людей, не было лишних глаз, только пустые улицы, освещённые редкими уличными фонарями.       Тень бежала вместе с ней, вытягиваясь по стенам зданий, превращая её в что-то большее, чем она есть на самом деле. Что-то без лица, без эмоций, без прошлого. Только скорость. Только боль.       Ноги ныли, но Кларк этого не чувствовала. Или чувствовала, но ей было всё равно. Она свернула на пустынную набережную, где дорога уходила вдоль реки, застывшей в неподвижности, как тёмное зеркало.       Вода отражала свет, разбивалась на неровные пятна, плясала искрами на её сетчатке. Она пробежала дальше, дальше, дальше.       Когда боль стала слишком громкой, слишком ощутимой, Кларк замедлилась. Остановилась резко, будто врезалась в невидимую стену. Колени дрожали. В груди всё ещё бушевал шторм, пульс отдавало в висках, по коже пробежали мурашки.       Она сорвала наушники.       И вдруг стало слишком тихо.       Единственный звук — её собственное дыхание, резкое, неровное, будто она задыхалась. Город жил своей жизнью, вдалеке слышались звуки машин, но здесь, на этом участке набережной, не было ничего. Только она и пустота.       Кларк шагнула вперёд, подошла ближе к воде, уперлась руками в колени, наклонилась вперёд, пытаясь прийти в себя. Волосы прилипли к лбу, к вискам, рубашка стала липкой от пота, воздух казался плотным, тяжёлым.       Внутри всё клокотало. Она закрыла глаза.       Не думать. Не чувствовать. Просто дышать. Но это не помогало.       Кларк стояла у самой воды, склонив голову, и не могла дышать. Она чувствовала, как раз за грудиной разрастается что-то нестерпимо горячее, разъедающее, что-то, что вот-вот прорвётся наружу, но она упрямо сжимала зубы, удерживая его внутри.       Лицо горело от прилива крови, виски сдавило, будто кто-то сжал её голову железными тисками, но это не имело значения. Она проиграла. Её раздавили. Сломали.       И это была она.       Аделаида.       Её Ада.       Сука.       Кларк провела ладонью по лицу, мокрому от пота, но этот жест не помог. В груди что-то схлопнулось, воздух с силой вырвался из лёгких, и Кларк застонала от злости, от бессилия, от того, что её просто взяли и выкинули, как ненужную вещь.       Они сломали её, и Ада знала, что так будет. Она знала. Она смотрела ей в глаза, когда говорила, что верит в неё, что она справится. Лгала.       Перехватило горло.       Кларк медленно осела на бетон набережной, вытянула перед собой ноги, уткнулась лицом в ладони. Голова кружилась, мысли спутались в бессвязный, рваный поток. Это было не просто поражение. Это было предательство.       Глухой рывок внутри, словно невидимый кулак сжал желудок, поднял его вверх. Кларк вскинула голову, вцепившись пальцами в мокрые от пота волосы.       Дыхание сбилось. Истерика накатывала волной. Сначала тихо. Потом сильнее.       А потом её прорвало.       Тело содрогнулось, губы сами распахнулись, и вырвался первый рывок воздуха, который больше напоминал стон раненого зверя. Потом ещё один. А потом Кларк закричала.       Сдавленно, прерывисто, так, будто кто-то выдавливал из неё этот звук насильно. Грудь содрогалась от рыданий, руки сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони, но она больше не могла себя контролировать.       Слёзы текли по лицу горячими, липкими дорожками, губы дрожали, зубы стучали друг о друга, и чем больше она плакала, тем сильнее её колотило от холода, от ярости, от боли.       Телефон завибрировал в кармане. Она проигнорировала.       Но он завибрировал снова.       Кларк дёрнулась, достала его, смахнула слёзы тыльной стороной ладони, чтобы хоть немного видеть экран, но зрение всё равно плыло. Она моргнула несколько раз, глотая воздух рваными, дрожащими вдохами.       Профессор Гарсиа ❤️ [1:07 AM]: Ты где?       Профессор Гарсиа ❤️ [1:07 AM]: Кларк, с тобой всё в порядке?       Профессор Гарсиа ❤️ [1:08 AM]: Ответь мне.       Экран помутнел.       Слёзы лились бесконечно, делая светящиеся буквы размытыми, как будто телефон находился под водой.       Кларк зажала его в ладони, стиснула зубы, снова сглотнула, но в горле стоял ком, который не позволял ни говорить, ни дышать, ни двигаться.       Она просто уставилась в эти сообщения, и от этого становилось только хуже. Пальцы сжали пластик телефона сильнее.       Как она могла так поступить? Как она могла сказать, что верит, когда на самом деле знала, что это не так? Как могла улыбаться, смотреть на неё так, как будто она её любит, когда на самом деле она её просто сломала?       Она всегда была сильной. Она всегда была выносливой. Она всегда шла до конца. Но сейчас она сломалась. Из-за неё.       Ещё один судорожный вдох.       Она зажала рот ладонью, пытаясь унять хрипящие всхлипы, но это было бесполезно.       Телефон снова завибрировал.       Профессор Гарсиа ❤️ [1:09 AM]: Кларк, не заставляй меня волноваться.       Кларк сжала его ещё сильнее, пока суставы пальцев не побелели. Она не ответила.       Просто отключила экран, зажала телефон в ладони, уронила голову на колени и снова разрыдалась, сотрясаясь от каждой новой судорожной волны боли, которая пробивалась изнутри, разрывая её на части.       Вода тихо плескалась где-то у её ног, волны лениво катились по камням, словно напоминая о том, что жизнь продолжается, что всё это — всего лишь мгновение, пустая, жалкая секунда в огромном механизме времени.       Но для Кларк сейчас всё было иначе. В её голове не было ни будущего, ни прошлого, ни даже настоящего. Только холодное, тупое осознание того, что всё, к чему она стремилась, рассыпалось в прах, что всё её существование вдруг потеряло смысл.       Пальцы судорожно сжимали телефон, экран которого больше не светился, не вибрировал, не давал о себе знать. Аделаида, вероятно, уже ждала, что она ответит. Что поднимет глаза, что признает, что всё это было лишь очередной глупой истерикой, что она возьмёт себя в руки и вернётся. Но Кларк не могла.       Не могла заставить себя даже вдохнуть ровно, не могла перестать дрожать, не могла стереть с лица слёзы, которые текли сами по себе, без её участия, без её воли.       Она ненавидела себя в этот момент. Ненавидела эту слабость, эту беспомощность, эту рваную, грязную боль, которая захлёстывала её с головой. Это было неправильно. Это была не она. Она всегда была сильной. Она всегда шла до конца.       Но сейчас конец был перед ней, зияющей бездной, и в этой бездне не было ничего. Только пустота. Только обида. Только нестерпимая, колючая злость, направленная на единственного человека, которому она доверяла.       Сука.       Она хрипло выдохнула, запрокинула голову, вглядываясь в небо, такое же бесконечно пустое, как и всё вокруг. Её передёрнуло, холод пробрался под кожу, пропитал насквозь, смешался с влажностью воздуха, с липким потом на спине, с колющимся дыханием, которое так и не смогло стать ровным.       Чёрт. Чёрт. Чёрт. Телефон снова завибрировал в руке, но Кларк лишь сжала его сильнее, чувствуя, как ногти впиваются в кожу ладони. Ещё одно сообщение.       Профессор Гарсиа ❤️ [1:11 AM]: Я не буду тебя уговаривать. Но, Кларк, вернись.       Губы задрожали сильнее, но уже не от холода. Её вырвало короткий, судорожный всхлип, но не от боли. Она всё ещё продолжала реветь, но это уже был другой оттенок эмоции — не просто отчаяние, не просто бессилие.       Это была ненависть. Глухая, вязкая, переполняющая её до краёв. Ненависть к себе, к Аделаиде, ко всему этому миру, который вдруг показал ей, что она ничто. Что её просто взяли и выбросили за ненадобностью. Она думала, что этого не будет.       Она думала, что она сможет. Что пробьётся. Что покажет им всем, чего стоит. Но вместо этого оказалась здесь, мокрая от пота, разбитая, бесполезная, раздавленная этим огромным, безразличным механизмом.       Снова вибрация.       Профессор Гарсиа ❤️ [1:12 AM]: Если не хочешь говорить — просто напиши, что ты в порядке.       Горло снова сдавило. Это было почти смешно. Ада не сдавалась. Как и всегда. Как и раньше. Как и тогда, когда смотрела на неё с улыбкой и говорила, что у неё всё получится. Ложь. Сплошная ложь. Всё это время Ада знала. Она видела. Она понимала, что Кларк провалится.       И всё равно дала ей пойти на этот чёртов отбор, зная, что её раздавят, что её разнесут в клочья. Это было предательство. Самое настоящее. Кларк стиснула зубы, в глазах снова защипало, но теперь это были уже другие слёзы — горячие, злые, полные отвращения. К ней. К Аде. Ко всему этому дерьму.       Она резко поднялась на ноги, затаив дыхание. Ветра почти не было, ночь стояла неподвижной, в воздухе пахло мокрым бетоном и озоном. Глубокий вдох. Медленный выдох. Она не могла оставаться здесь.       Ей нужно было бежать. Снова. До последнего. До тех пор, пока не свалится. Пока не перестанет чувствовать. Она закинула капюшон ветровки на голову, сорвала телефон с блокировки, быстро прокрутила в плейлисте трек, выбрав самый тяжёлый, самый рваный, с таким басом, чтобы вибрация пробирала до костей.       И побежала.       По улицам, по пустым переулкам, по знакомому маршруту. Теперь это было её спасение. Она гнала себя вперёд так, будто за ней снова кто-то несся, будто за спиной дышала самая настоящая смерть.       Мышцы ныли, лёгкие горели, но она продолжала. Ещё. Ещё.       Влажный воздух разрывал дыхание, легкие работали на пределе, каждое движение отдавалось острой болью в мышцах, но она не останавливалась. В ушах бился хриплый голос вокалиста, грохот басов, рваные звуки электрогитары, разрываясь внутри черепа, сливаясь с шумом крови, которая гудела в венах.       Она неслась вперёд, будто загнанный зверь, будто пыталась убежать не от Аделаиды, не от ФБР, а от самой себя. От пустоты. От осознания того, что всё, ради чего она жила, рухнуло.       Она выбежала на развязку, ноги несли её дальше, но с каждым шагом она ощущала, как тело вот-вот сдастся. Голова кружилась, рот пересох, руки дрожали, но это не имело значения.       Она хотела сбежать. Хотела убежать от этой боли, от этой обиды, от этой чёртовой злости, которая прожигала её изнутри. Ещё немного. Ещё.       Но что-то внутри хрустнуло.       И Кларк рухнула.       Прямо на колени, вгрызаясь ладонями в мокрый асфальт, рывком выдёргивая наушники, словно звук больше не мог её удержать. Воздуха не хватало. Голова опустилась, лоб уткнулся в предплечье, а затем её снова прорвало.       Она не понимала, кричала она или плакала, просто слышала собственное тяжёлое дыхание, собственные хриплые рыдания, и, чёрт возьми, она не могла остановиться.       Телефон снова завибрировал.       Профессор Гарсиа ❤️ [1:18 AM]: Кларк.       Она зажала рот ладонью, всё ещё трясясь от каждого судорожного вдоха, не глядя на экран.       Профессор Гарсиа ❤️ [1:18 AM]: Вернись домой.       Кларк сжала зубы, стиснула телефон в ладони так, что суставы побелели.       Профессор Гарсиа ❤️ [1:19 AM]: Пожалуйста.       Она зажмурилась.       Пальцы дрожали.       Но она не ответила.       Кларк не знала, сколько времени прошло. Может, пять минут, может, час. Мир вокруг потерял очертания, растворился в пелене дрожащего дыхания, мутного взгляда, в оглушающем стуке крови в висках.       Всё сузилось до глухого гула в ушах, до тупой боли в груди, до ощущения, будто её тело больше не принадлежит ей. Телефон в руке был мёртвым грузом, вибрации, которые он издавал снова и снова, уже не имели значения.       Каждое новое сообщение пронзало её, но она не могла заставить себя ответить. Не могла даже разблокировать экран. Пальцы дрожали. Голова болела от слёз, лицо горело, кожа была липкой от пота и солёных дорожек слёз, которые никак не прекращались.       Она чувствовала себя оголённым нервом, каждое прикосновение воздуха было болезненным, каждое движение казалось невозможным.       Ночной воздух был тяжёлым, пропитанным влажностью, но Кларк не ощущала ни холода, ни усталости. Только пустоту. Она медленно опустила голову, глядя на свои руки.       Покрасневшие, сжатые в кулаки так сильно, что ногти оставили на ладонях глубокие красные отметины. Казалось, ещё немного — и она прорвёт собственную кожу, забьётся в эти раны, растворится в них, как если бы это могло хоть что-то исправить.       Телефон снова завибрировал.       Профессор Гарсиа ❤️ [1:21 AM]: Ты там?       Пальцы сжались сильнее, ещё чуть-чуть, и она бы просто раздавила этот чёртов экран.       Профессор Гарсиа ❤️ [1:22 AM]: Кларк, ответь.       Дыхание вырвалось с приглушённым всхлипом. Она не хотела отвечать. Не могла. Но слова проникали в её сознание, впивались в него, как иглы. Её знобило. Ненависть кипела внутри, но теперь она была другой — не такой, как раньше.       Это была усталость. Глухая, вязкая, липкая, как патока. Она ненавидела всё — себя, Аделаиду, этот проклятый телефон, эти проклятые сообщения, эту реальность, которая сломала её, вывернула наизнанку, растоптала.       Её глаза снова наполнились слезами, но теперь она даже не пыталась их сдерживать.       Профессор Гарсиа ❤️ [1:23 AM]: Если ты не ответишь, я поеду за тобой.       Кларк зажмурилась. Губы задрожали сильнее.       Она не хотела, чтобы Ада приезжала. Не хотела слышать её голос. Не хотела смотреть ей в глаза. Потому что, если она увидит её сейчас — она не сдержится. Она скажет всё. Выложит всю свою ненависть, всю боль, всю обиду.       Она скажет, что Ада предала её. Что убила её мечту. Что разрушила её. Что сделала из неё ничто. И если она это скажет, если позволит этому вырваться наружу, она не сможет повернуть назад.       Но и ответить она тоже не могла.       Профессор Гарсиа ❤️ [1:24 AM]: Я серьёзно. Если через пять минут ты не дашь мне знать, что жива, я вызову полицию.       Кларк зарылась пальцами в волосы, дёрнула их, как будто пыталась вытащить эту боль из себя физически. Она сжала челюсти до хруста. Чёрт. Чёрт. Чёрт. У неё не было выбора.       Она знала Аду. Знала, что та не шутит. Знала, что через пять минут по району начнут ездить патрули. Ей не нужно было этого. Чёрт возьми.       Руки тряслись, когда она разблокировала телефон. Её пальцы вбили слова быстрее, чем она успела их осознать.       Кларк Гриффин [1:25 AM]: Всё нормально.       Она тут же заблокировала экран, отбросила телефон в сторону, как будто он обжёг её. Грудь всё ещё тяжело вздымалась, дыхание оставалось рваным, но теперь вместе с истерикой пришло что-то новое.       Истощение. Разбитость. Желание просто исчезнуть.       Ей некуда было идти. Возвращаться домой не хотелось. Оставаться здесь — тоже.       Но, чёрт возьми, она не знала, что делать.

***

      Дни утекали, сливались в один вязкий, однообразный поток, в котором Кларк терялась, утопала, не находя ни берега, ни ориентиров. Время больше не имело значения. Она не знала, какой сегодня день, какая дата. Разве это имело смысл?       Всё, что раньше заполняло её сознание, рухнуло, оставило после себя пустоту, зияющую, холодную, разъедающую изнутри. Она не знала, куда идти, что делать. Мир, к которому она так стремилась, который вырисовывался перед ней годами, исчез, словно иллюзия, оставив только обломки. И в этих обломках ей предстояло жить.       Но ещё страшнее было оставаться в этой квартире, среди стен, которые теперь давили на неё, среди вещей, запахов, звуков, которые раньше приносили тепло, а теперь только раздражали, душили.       Испанская речь больше не казалась уютной, не вызывала мурашек по коже, не окутывала мягким покрывалом близости. Теперь каждое слово, каждое обращение на этом языке било по нервам, отдавало в голову тупой пульсирующей болью.       От касаний хотелось увернуться, спрятаться, сжаться в себя так, чтобы ни один мускул не дрогнул, чтобы не было реакции, чтобы ничто не выдавало, как внутри всё выворачивается наизнанку.       Аделаида пыталась. Она правда пыталась. Разговаривала, объясняла, объясняла, объясняла… Кларк уже не слушала. Не слышала. Звуки сливались в белый шум, не несли в себе смысла. Все слова, которые говорила Ада, казались ей бессмысленными.       Она не верила в них. Не хотела верить. Потому что где-то в глубине, в самом тёмном уголке сознания, уже сидела эта мысль: она предала меня. Она сделала так, что меня не взяли. Она разрушила то, к чему я стремилась и о чем мечтала.       И если Ада говорила правду, если всё было иначе — то разве это имело значение? Разве это что-то меняло? Итог оставался тем же: её не приняли. Она провалилась. Она оказалась недостаточно хороша.       Аделаида следила за ней. Контролировала, как и прежде. Оставляла тарелку с едой на столе, настойчиво напоминала о сне, говорила, что нельзя вот так, нельзя так рушить себя. Что она переживает. Что ей больно смотреть на неё такой. Кларк не отвечала.       Она просто смотрела в стену, в тарелку, в свои собственные руки, не поднимая глаз. Еда остывала, застывала на тарелке, теряла вкус, как будто его там никогда и не было. Она не чувствовала голода, не чувствовала усталости — только пустоту, только глухое, вязкое отвращение ко всему, что делало Аду Аделаидой.       Ночи стали пыткой. Лежать рядом с ней было невозможно. Дышать одним воздухом было невозможно. Её тело не слушалось, каждая клетка кричала, умоляла, требовала отдалиться. Кларк не сразу осознала, как в одну из ночей просто не пошла в спальню.       Осталась на диване, завернулась в одеяло, уткнулась в подушку, но сон не пришёл. Всё внутри раздиралось на части, но не находилось выхода. Её рвало, но не физически — внутри, в глубине, где её никто не мог достать.       Аделаида обнаружила это утром. Она ничего не сказала, просто стояла в дверях, молча смотрела. Кларк чувствовала её взгляд, но не дала ни единого знака, что замечает. Она слышала, как Ада выдохнула, как сжала пальцы, словно сдерживая что-то, словно пытаясь не сказать лишнего. Но она не сказала. Просто ушла.       И так продолжалось.       Кларк знала, что Ада страдает. Видела это в её движениях, в её взгляде, в том, как иногда голос звучал хрипло, как будто она вот-вот сломается. Но Кларк это не волновало. Она не могла позволить себе думать об этом.       Потому что как только она начнёт думать, как только допустит к себе эту мысль, боль взорвётся с новой силой. Она не могла чувствовать сочувствие. Её внутри было слишком много собственного горя.       Она не знала, что будет дальше. Она не знала, есть ли у них какое-то будущее. Она не знала, сможет ли когда-нибудь снова лечь рядом, снова коснуться, снова услышать её голос и не вздрогнуть.       Всё, что она знала — ей нужно время. Но пока что она не могла сказать, хватит ли этого времени, чтобы что-то исправить.       Дни продолжали перетекать друг в друга, беззвучные, тяжёлые, давящие на плечи, как свинцовые пластины. Время больше не ощущалось, не существовало в привычном понимании.       Оно просто шло, разрушая всё вокруг, обесцвечивая то, что когда-то имело значение. Каждый новый день был похож на предыдущий, и каждый новый вечер приносил ту же удушающую усталость, от которой не было спасения.       Кларк не находила сил даже на злость — в ней осталось только выжженное поле. Но вместе с тем в её груди что-то ныло, скреблось, выламывалось изнутри, напоминая, что боль всё ещё жива, что она не ушла.       Она почти не говорила. Почти не слушала. Всё, что она делала — существовала. Аделаида продолжала пытаться её достать, пробить глухую стену, которую Кларк выстроила между ними. Но Кларк не собиралась слушать. Не могла.       Потому что каждый раз, когда она слышала голос Ады, в ней вспыхивало раздражение, глухое, непроходящее. Будто в её голову вбили одну-единственную мысль: из-за неё. Всё из-за неё.       Она не могла выкинуть это из сознания, не могла заставить себя принять, что, возможно, это не так. Что, возможно, её злость должна быть направлена не на Аделаиду, а на саму систему, на себя, на обстоятельства.       Но в данный момент это не имело значения. В данный момент это не помогало. Всё, что она чувствовала — это то, что ей больно. Что её предали. И что она не могла простить.       Ночи становились кошмаром. Сон не приходил, сколько бы она ни лежала с закрытыми глазами, сколько бы ни пыталась просто отключиться, не думать, не чувствовать. Её тело было измотано, но мозг отказывался угасать, как будто он намеренно мучил её, выбрасывая перед глазами одно и то же — кабинет собеседования, холодные взгляды, голоса, разрывающие её на части, обвиняющие, ставящие под сомнение её решения, её личность, её смысл.       Её стошнило от одного воспоминания. Казалось, будто внутри поселился гнилостный ком, который не уходил, разрастался, заражал её изнутри. Она ненавидела это ощущение. Ненавидела, что ничего не могла сделать.       Она пыталась бежать. Но её ноги больше не слушались, мышцы не работали как прежде. Боль, выжатая из них на испытаниях, никуда не ушла, только глубже осела в костях, и каждая пробежка становилась пыткой.       Она чувствовала, как тело сопротивляется, как каждый шаг отдаётся глухой пульсацией в позвоночнике, но она не могла остановиться. Она бегала, потому что стоять на месте было хуже.       Бегала, потому что, когда лёгкие горели, а сердце глухо билось в ушах, мысли становились тише. Но они не исчезали. Они просто отступали. Ненадолго.       Аделаида продолжала оставлять для неё еду. Напоминать о сне. Слишком сильно сжимала зубы, когда Кларк в очередной раз просто проходила мимо, даже не взглянув в её сторону.       Но она ничего не говорила. Не настаивала. Видела, что это бессмысленно. Что Кларк будто бы отделилась от неё, от их дома, от их прошлого. Будто бы стерла всё, что у них было, выбросила в мусор, не оставив ни намёка на былое.       В другой ситуации Кларк, возможно, поняла бы, что это больно. Что это несправедливо. Что это убивает Аду. Но сейчас Кларк было плевать.       Она чувствовала себя мертвой. Внутри. Всё, что она когда-то строила, к чему шла, чем горела — разрушилось. И она не знала, кем быть теперь. Не знала, что делать. Не знала, как жить, когда нет цели.       И самое страшное — она не знала, хочет ли вообще искать новую.       Кларк больше не могла. Это осознание пришло медленно, сначала пробравшись в голову туманным ощущением удушья, а потом всё отчётливее и отчётливее пронзая её сознание каждой клеткой.       Она не могла продолжать так жить. Не могла продолжать просыпаться в этих стенах, среди запахов, которые когда-то были для неё домом, но теперь душили, давили на горло, врезались в кожу, как острые лезвия.       Она не могла терпеть испанскую речь, звучащую рядом, напоминанием о том, что всё разрушилось. Она не могла больше смотреть на Аделаиду. Видеть в её глазах попытку исправить, увидеть понимание, которого она не просила, ощутить заботу, от которой хотелось сбежать, как от пожара.       И хуже всего было то, что внутри, несмотря на всё, несмотря на боль и обиду, её продолжало к ней тянуть. Она знала это. Чувствовала каждой клеткой, как хочется сорваться, сделать шаг назад, снова раствориться в ней, зарыться в её запах, утонуть в её руках.       Но она не могла. Запрещала себе. Это было неправильно. Это было слабостью. Это было не тем, что должно было случиться. Она не могла простить, не могла забыть, не могла закрыть глаза и сделать вид, что ничего не произошло.       Каждый вечер она лежала в темноте, слушая, как Ада ходит по квартире, как звучат её шаги, как открываются и закрываются шкафы, как гаснет свет. Иногда тишина наполнялась чем-то иным — сдержанным, тихим дыханием, которое Кларк слишком хорошо знала.       Аделаида плакала. Но Кларк не вставала. Не говорила. Не утешала. Она просто лежала и смотрела в потолок.       Они больше не касались друг друга. Даже случайно. Кларк чувствовала, что, если её коснутся, она не выдержит. Если почувствует тепло её рук, если уловит на себе её пальцы — что-то внутри рухнет, и она не сможет уйти.       А ей нужно было уйти. Потому что если она останется, если останется в этом городе, в этих стенах, рядом с ней, рядом со всем этим — она просто сломается окончательно.       Мысль была болезненной, но вместе с тем освобождающей. Она впервые за долгое время ощущала, что видит хоть какой-то выход. Что впереди есть дорога. Что можно просто уйти. Просто уехать.       Бросить всё, что было, начать заново, в другом городе, в другом месте, где никто не знает её имени, где никто не знает, что она хотела стать агентом ФБР, где никто не знает, что она провалилась.       Ей не нужна была помощь Аделаиды. Она не хотела от неё больше ничего. Ни рекомендаций. Ни слов поддержки. Ничего. Всё, что ей нужно было — это исчезнуть.       Мысль о том, что завтра её здесь больше не будет, на секунду принесла облегчение. Она ощутила это всем телом, как будто её разжало тиски, которые столько дней сжимали грудную клетку, мешая дышать. Она сделает это. Она уйдёт. Она найдёт работу.       Консультантом, в участке. Она умеет работать. Она умеет видеть то, что не видят другие. Она сможет жить. Даже если сейчас кажется, что жить дальше невозможно.       Но даже теперь, когда решение было принято, она не могла подавить дрожь, пробежавшую по спине. Потому что в глубине души она знала — это не конец. Это только начало. И боль от этой мысли была хуже всего.       Она открыла чемодан с резким щелчком молнии, не думая о том, какие вещи берёт, просто хватая первое, что попадалось под руку, сгребая одежду в хаотичные слои. Джинсы, футболки, толстовки.       На автомате свернула носки, кинула в боковой карман, добавила пару ботинок, запихнула зарядку, не удосужившись смотать провод. Движения были быстрые, резкие, почти механические, но внутри всё горело.       Грудная клетка сжималась от глухой боли, руки дрожали, но она игнорировала это. Ей нужно было уйти. Нужно было уйти прямо сейчас. Ещё до того, как придёт Ада, до того, как в квартире снова разольётся её голос, до того, как её взгляд снова зацепится за Кларк и заставит её засомневаться.       Но когда ключ провернулся в замке, когда скрипнула входная дверь, всё внутри Кларк оборвалось.       Она застыла, не успев закрыть чемодан, но так и не обернулась. Не нужно было. Она слышала, как пакеты тихо опустились на кухонный стол, как короткая пауза наполнила пространство, словно воздух в комнате изменил свою плотность.       — Что ты делаешь? — Голос Ады прозвучал с едва уловимой дрожью.       Кларк вздрогнула, но снова не ответила. Просто продолжила, как будто ничего не произошло. Закрыла боковой карман, защёлкнула молнию, проверила, чтобы документы были на месте, машинально поправила футболку.       Но шаги раздались ближе. Ещё ближе.       — Кларк. — Теперь голос звучал иначе. Напряжённо, слишком ровно.       Она чувствовала, как дыхание участилось, как сердце стучит в висках, но продолжала делать вид, что ничего не слышит.       — Кларк, послушай. — Теперь это был не просто голос. Это был страх. Настоящий. Глубокий. Спрятанный за ровностью, но прорывающийся сквозь маску.       Кларк стиснула челюсти, застегнула молнию на сумке, резко повернулась, не выдержав.       — Прекрати, — сорвалась она, голос хриплый, взвинченный, как рваная нить. — Просто прекрати.       Ада напряглась. Смотрела прямо на неё, изучающе, но теперь в её глазах читалась не просто тревога. Паника. И она боролась с ней, удерживала себя в руках, пыталась остаться спокойной.       — Ты правда хочешь так закончить? — медленно, осторожно.       — Да, — отрезала Кларк, резко расстегнув браслет на запястье.       Пальцы дрожали, но она быстро справилась. Сняла Ролексы, кинула их на стол между ними. Металл хлёстко ударился о деревянную поверхность.       — Что ты делаешь? — Голос Ады стал тише.       Кларк вскинула голову, выдавливая улыбку, в которой не было ничего от настоящей улыбки.       — У нас больше нет времени.       Она сказала это так, как будто на её губах только что растворилась ядовитая пилюля. И в этот момент Ада сломалась. Не сразу, не громко. Просто глубоко вдохнула, закрыла глаза на секунду, а потом снова посмотрела на неё.       И в этом взгляде было всё.       И отчаяние, и боль, и глухая безысходность.       Кларк не успела ничего сказать, не успела даже отреагировать, как Ада сделала единственное, что могло удержать её хоть на мгновение в этом пространстве. Она молча пошла на кухню, достала бутылку вина, налила себе полный бокал и выпила половину залпом.       Руки её не дрожали. Голос не сорвался. Но когда она поставила бокал на стол, Кларк увидела слёзы. Настоящие. Бесшумные.       И это было хуже крика.       Аделаида выдохнула, будто это был её последний воздух в этой комнате, и всё же проговорила. Голос её дрогнул, сломался на полтона, как натянутая нить, которая вот-вот порвётся, но пока ещё держится.       — Я тебя люблю, Кларк. Правда. Очень сильно.       Простые слова, но от них внутри Кларк что-то болезненно свело. Она стояла, сжимая в пальцах ремень чемодана, ногти почти вонзились в ладонь, но боль физическая не могла перебить то, что разливалось внутри.       Хотелось отбросить всё, стереть этот момент, раз и навсегда запечатать его в уголках памяти, куда она не заглянет. Но что-то останавливало её. Грёбаная слабость. Или что-то хуже.       Ада сделала осторожный шаг ближе.       — Пожалуйста, давай просто поговорим, — её голос был тихим, но весомым, он заполнял собой пространство, не оставляя ни единого шанса спрятаться.       Кларк сглотнула, ощущая, как с каждой секундой внутри неё всё сильнее сжимается что-то тяжёлое, что-то, что либо должно взорваться, либо раздавить её окончательно.       Одна часть жаждала просто раз и навсегда забыть, стереть, выбросить всё — и чувства, и боль, и бесконечную обиду, которую она взрастила в себе до размеров грёбаного чудовища.       Но другая… Другая хотела конца. Хотела рвать. Закрыть эту историю раз и навсегда, не оставляя ни единого шанса на возврат.       — Думать? — её голос дрогнул, но не в слабости, а в ярости. — Ты предлагаешь мне подумать? После всего?       Ада стиснула пальцы на бокале, но держалась. Держалась так, будто внутри её штормило не меньше, чем Кларк.       — Кларк, ты злишься, я понимаю…       — Нет, ты, чёрт возьми, не понимаешь! — Кларк резко шагнула вперёд, голос её треснул, вырвался из груди, и теперь она уже не могла его контролировать. — Ты меня душишь! Ты всё время меня контролируешь! Когда есть, когда спать, когда отдыхать, как чёртов ребёнок! Как дышать, как чувствовать!       Она не могла остановиться. Боль и злость, перемешанные в одну грязную субстанцию, разрывали её изнутри, и она выплёскивала это наружу, не думая о последствиях.       — Если бы ты, мать твою, не написала того дерьма в письме, Бюро даже не придрались бы ко мне! — в её голосе звучала истерика, но не слабая, а жестокая, обжигающая. — Я провалилась из-за тебя! Ты сама всё загубила! Сама, слышишь?!       Аделаида зажмурилась на секунду, будто от удара. Но не ответила.       Кларк дышала тяжело, грудь вздымалась, внутри всё горело.       — Всё это… — голос её дрожал, но не от страха, а от накатывающего безумия, от эмоций, которые она больше не могла держать в себе. — Всё это между нами… Это была грёбаная ошибка с самого начала!       Ада резко выдохнула, будто эти слова выбили из неё воздух. Она не пыталась спорить, не пыталась переубедить. Не просила прощения. Она просто смотрела.       И Кларк увидела. Как в её глазах что-то ломается. Как что-то внутри неё гаснет. Как впервые она не может ничего сказать. Впервые она действительно молчит.       Кларк сжала челюсти, грудь сжалась в болезненный ком, но она не дала себе сорваться. Аделаида молча отвернулась, сжала пальцы на бокале вина, и в этот раз, не раздумывая, залпом выпила оставшуюся половину.       Но даже теперь она держалась. Даже теперь не позволила себе разрушиться. А слёзы, которые стекали по её щекам, делали это бесшумно.       Кларк знала, что делает. Каждое слово, которое она произносила, было лезвием. Глубоким, острым, безжалостным. Она видела, как Ада медленно разрушается, видела, как эта неколебимая, уверенная в себе женщина, которая всегда всё знала, всегда держала контроль, вдруг теряет опору.       Но Кларк уже не могла остановиться. Да и не хотела.       — Знаешь, что самое ужасное? — её голос был ровным, но в этой ровности чувствовалась угроза. — Я тебя ненавижу.       Ада сжала пальцы на стекле, но ничего не ответила.       — Ты думала, что всё знаешь, да? Думала, что можешь решать за меня? Что ты лучше разбираешься в том, что мне нужно? — Кларк усмехнулась, но это была усмешка человека, у которого внутри уже не осталось ничего, кроме горечи. — Ты говорила, что веришь в меня. Говорила, что я справлюсь. А на деле? Ты никогда в меня не верила. Никогда.       Аделаида покачала головой, но не смогла выдавить ни слова.       — Ты из тех людей, которые говорят, что любят, но на самом деле просто пытаются сделать из партнёра удобную версию себя. Я не нужна тебе. Тебе нужна идеальная Кларк, которую можно контролировать, направлять, воспитывать, пока она не станет такой, как ты хочешь.       Губы Аделаиды дрогнули.       — Это неправда…       — Это правда. — Кларк смотрела на неё в упор. — Я для тебя была проектом. Вечным, сложным, но всё-таки проектом. Ты взяла меня как чертову проблему, которую можно решить, и всё, что ты делала, — пыталась меня исправить. Сделать удобной. Ты говоришь, что любишь меня, но, Ада, это не любовь. Это болезнь.       Аделаида стиснула зубы, шумно вдохнула, как будто боролась с болью, с эмоциями, с желанием либо кричать, либо просто исчезнуть из этой комнаты.       — Я хотела, чтобы тебе было лучше…       — Лучше? — Кларк рассмеялась, но в этом смехе не было радости. — Ты уничтожила всё, что мне было важно. Всё, к чему я стремилась.       Она шагнула ближе.       — Ты хочешь знать правду, да? Хорошо. Правда в том, что я никогда тебе этого не прощу. Никогда. Потому что ты забрала у меня последнее, что у меня было.       Аделаида медленно подняла на неё взгляд, и в её глазах теперь было что-то другое. Что-то сломанное. Что-то, чего Кларк раньше никогда не видела.       Но Кларк уже не могла остановиться.       — Я не знаю, что с собой теперь делать. Я не знаю, куда идти. Я не знаю, что вообще теперь из себя представляю. Но одно я знаю точно — с тобой мне не быть.       Тишина. Густая, вязкая, как кровь на раскалённом металле.       Аделаида сделала шаг назад, потом ещё один, и всё же, сев на стул, схватилась за бокал. Рука дрожала. Кларк смотрела на неё.       Смотрела и чувствовала, как внутри что-то крошится. Но уже не пыталась это удержать.       Аделаида сглотнула, выдохнула, но ничего не сказала. Кларк видела, как с каждой секундой та всё глубже погружается в бездну собственного молчания, как сжимает пальцы на стекле так, будто сейчас оно треснет у неё в руках.       Её дыхание было тихим, срывающимся, но она не позволяла себе показать больше, чем уже показала.       Кларк не чувствовала удовлетворения. Ни крошки. Она думала, что это будет похоже на освобождение, на момент, когда воздух в лёгких наконец станет легче, но сейчас всё, что она чувствовала, — это чертову пустоту, от которой становилось только хуже.       — Я не знаю, что ты хочешь услышать, — наконец, произнесла Аделаида. Голос был тихим, ровным, но в нём больше не было той железобетонной уверенности, что всегда удерживала её на плаву. — Я не знаю, что сказать, чтобы это изменило хоть что-то.       Она сделала ещё один глоток вина, вытерла уголок губ и откинулась назад.       — Ты сказала, что ненавидишь меня, — продолжила она, и в её голосе было нечто новое. Нечто, чего Кларк прежде никогда не слышала. Смирение. — Что ж. Может, это и правда.       Кларк почувствовала, как её что-то неприятно дёрнуло внутри.       — Ада…       — Нет, подожди. — Аделаида качнула головой, подняла на неё взгляд. Он был тёмным, бездонным, как расколотый янтарь. — Позволь мне сказать.       Кларк замерла.       — Может быть, я правда всё разрушила. Может, я правда не даю тебе дышать. Может, ты права, и мне следовало оставить тебя в покое. Я не знаю, Кларк. Я не могу мыслить, как ты. Я не могу разбирать это так, как мы разбираем преступления, людей, их грёбаные механизмы. Всё, что я знаю, — это что я люблю тебя. Честно. По-настоящему.       Она говорила это так спокойно, так сдержанно, но в этом спокойствии ощущалась бездна.       — Ты можешь уйти. Правда. Если ты этого хочешь — уходи.       Кларк почувствовала, как в груди что-то сжалось до боли. Она не хотела уходить. Она не хотела оставаться. Она не знала, чего хотела.       — Я сделала выбор, Ада.       — Я знаю.       Тишина.       — Но это не значит, что мне не больно.       Аделаида слегка усмехнулась, но в этой усмешке не было ничего, кроме горечи.       — Я тоже сделала выбор, Кларк. Я выбрала тебя.       Кларк стиснула зубы.       — Но это было неправильное решение, верно?       — Разве любовь может быть неправильной?       И тишина снова поглотила их. Кларк почувствовала, как внутри всё рвётся. Как что-то невидимое, едва державшееся на тонких нитях, окончательно лопается, разрывается, рассыпается пеплом.       Она смотрела на Аделаиду, смотрела, как та держится, сжимает пальцы в кулак, как едва заметно дрожат её губы, но слёзы так и не падают с ресниц. Чёртова железная выдержка. Чёртово самообладание, которое так бесило и одновременно восхищало.       Она хотела сказать что-то. Хотела. Но язык не слушался, мысли путались, эмоции горели в голове, как спичечный коробок, который кто-то поджёг и оставил тлеть. В висках стучало.       Сердце колотилось так, будто её заставляли бежать без остановки, без передышки, без права на отдых. Кларк посмотрела вниз — чемодан был уже собран. Большая сумка висела на плече. Всё было готово. Остался только последний шаг.       Аделаида стояла напротив, не отводя взгляда, и это сводило с ума. Словно она не просто смотрела, а разрывала её на части одним этим взглядом. В нём было столько всего: боль, попытка что-то понять, что-то удержать, но и… смирение.       Как будто она осознала, что всё кончено ещё раньше, чем это поняла сама Кларк.       — Ты правда уходишь, — выдохнула Аделаида, скорее себе, чем ей. В голосе не было осуждения, не было злости, только усталость. Глубокая, изматывающая.       Кларк сглотнула, пальцы сильнее сжали ремень сумки.       — Да.       Слово вышло тихим, ровным, почти механическим. Аделаида выдохнула, прикрыла глаза, будто собираясь с мыслями. Затем потянулась к бутылке вина, наполнила бокал и сделала глоток.       — И куда?       Кларк поморщилась. Этот вопрос резанул по нервам, потому что она не знала. Не знала, куда. Не знала, что делать. Только одно было ясно — она не может остаться здесь.       — Пока не знаю.       Аделаида кивнула, поставила бокал на стол, посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом.       — Ты думаешь, что это решит всё?       Кларк почувствовала, как внутри снова что-то сжалось.       — Это поможет.       — От чего?       Она ненавидела её за этот вопрос.       — От тебя.       Это было жестоко. Это было гадко. Но Кларк не могла иначе. Она видела, как Аделаида дернулась, как побелели костяшки её пальцев, но та ничего не сказала. Не разозлилась, не закричала, не стала умолять остаться. Просто посмотрела.       — Ладно.       Ладно.       Как будто это было что-то настолько простое. Как будто всё это можно было просто принять и отпустить.       Кларк сглотнула.       — Ладно? — переспросила она, не в силах сдержать резкость в голосе.       Аделаида покачала головой.       — Что ты хочешь услышать, Кларк? Что мне больно? Это так. Что мне хочется тебя остановить? Да, хочется. Что я готова сделать всё, чтобы ты передумала? Верно.       Она сделала ещё один глоток вина, взгляд стал более тяжёлым, но всё таким же ровным.       — Но я не буду этого делать.       Кларк открыла рот, но тут же закрыла.       — Почему?       Аделаида чуть заметно улыбнулась.       — Потому что любовь — это не клетка.       И всё.       Кларк больше не могла. Она подхватила чемодан, резко развернулась, направилась к двери, чувствуя, как сердце бьётся в горле, как пальцы холодеют, как ноги едва двигаются.       Она думала, что этот момент будет другим. Думала, что ей будет легче, что на душе станет пусто, но это будет освобождающая пустота. Но сейчас, когда её рука легла на дверную ручку, стало только хуже.       Она остановилась, не оборачиваясь.       — Пока.       Аделаида не ответила сразу.       — Пока, cariño.       Она не рыдала, не кричала, не пыталась остановить её. И это делало всё ещё хуже. Кларк выдохнула, вышла за дверь, закрыв её за собой.       Её больше здесь не было.       Теперь это была только квартира Аделаиды.       Та стояла, прикрыв глаза, и слёзы стекали по её щекам, горячие, предательские, те самые, которые она сдерживала всё это время, пока Кларк раз за разом добивала её словами, каждым колючим упрёком, каждым взглядом, полным боли и ненависти. Она не могла позволить себе сорваться раньше.       Не могла позволить Кларк увидеть её сломленной. Но теперь, когда дверь захлопнулась, когда шаги стихли за порогом, когда больше ничего не держало её в собранном состоянии, защита рухнула. Она сглотнула, судорожно выдохнула, провела рукой по лицу, но слёзы продолжали идти.       Она допила вино залпом, горло обожгло, в груди стало горячо, но не легче. Абсолютно не легче. Мир не стал яснее, не стал тише, не перестал гудеть в ушах этим неприятным низким звуком, похожим на белый шум, который бывает в моменты абсолютной тишины.       Шаг за шагом она подошла к столу, на котором Кларк оставила часы. Те самые. Их первые серьёзные часы. Часы, которые она когда-то надела на Кларк, как знак. Как символ их жизни, их времени вместе.       Часы, которые теперь остались здесь, как молчаливый упрёк. Как окончательное «у нас больше нет времени».       Она провела пальцами по холодному металлу, и дыхание сорвалось с губ. В груди резко кольнуло, внутри что-то скрутилось в плотный ком, сделало так больно, что она едва не застонала от этого ощущения.       Она должна была ожидать этого. Должна была понимать, что Кларк уйдёт, что так и закончится. Но почему, почему же это всё равно так больно?       Она сжала челюсти, заставляя себя дышать ровнее.       Дерьмо. Дерьмо.       Она упёрлась руками в край стола, наклонилась, закрыла глаза, пытаясь заставить себя успокоиться, но всё, что она чувствовала — это пустоту. Огромную, разверзающуюся внутри дыру, в которую Кларк только что шагнула, оставив её здесь, в этой комнате, в этой квартире, среди вещей, запахов, воспоминаний, которые теперь превратились в призраков.       Резко разогнувшись, Аделаида схватила часы и швырнула их в стену. Хлопок металла о гипсокартон, звонкое дребезжание упавшего корпуса.       Они остались целыми, конечно же, но на их стекле появилась едва заметная трещина. Маленькая, почти невидимая, но теперь они уже не были такими идеальными, какими были раньше.       Так же, как и всё остальное.       Она прижала ладони к лицу, провела ими по коже, стирая мокрые следы, сделала глубокий вдох. Хватит. Всё. Хватит.       Но голос Кларк всё ещё звенел в ушах.       «Ты меня душишь».       «Я хочу закончить это».       «Всё это между нами изначально было плохой идеей».       Каждое слово было ножом. И она не знала, как теперь это вынуть.       Аделаида посмотрела на телефон, её рука дрожала, но не от страха, не от слабости — от сдерживаемого желания закричать.       Внутри всё горело, сжималось в болезненный ком, давило так, что казалось, если она не заговорит, если не услышит сейчас чей-то голос, она просто задохнётся в этой пустоте.       Она сделала несколько быстрых вдохов, сглотнула, прогнала подступающий комок в горле и набрала номер.       Гудок. Второй.       — Миллер, — раздался резкий, чуть осипший голос с той стороны.       Аделаида закрыла глаза, цепляясь за этот голос как за спасительный якорь.       — Бекс… — она заставила себя звучать ровно, спокойно, но её голос всё равно подвёл её, сорвавшись на последнем слоге.       Секунда тишины. В этой секунде было всё: настороженность, понимание, анализ.       — Ада? — голос Ребекки стал жёстче. — Что случилось?       — Приезжай.       — Где ты?       — Дома.       Тишина. Бекс знала, что значит «дома».       — Что-то с Кларк?       Сука. Конечно, она сразу поняла. Они работали вместе слишком долго. Слишком хорошо знали друг друга.       — Просто… Просто приезжай.       — Чёрт, Ада, ты хоть понимаешь, где я?       — Я знаю.       — Это почти пять часов в дороге.       — Я знаю.       Ребекка тяжело выдохнула.       — Ты не могла позвонить кому-то ближе?       Аделаида сжала челюсти, стиснула зубы.       — Ближе никого нет.       Снова тишина.       — Вы посрались?       Аделаида горько усмехнулась.       — Можно и так сказать.       — Это из-за того письма?       — Да.       Бекс что-то пробормотала себе под нос, но Аделаида не пыталась разобрать слова.       — Она ушла?       — Да.       — Дерьмо.       — Да.       Опять тишина.       — Я буду через четыре часа.       Аделаида кивнула, хотя Бекс этого не видела.       — Хорошо.       — Не вздумай нализаться до моего приезда.       — Посмотрим.       — Я серьёзно, Гарсиа.       — Я знаю.       — Четыре часа.       — Жду.       Гудок.       Аделаида медленно убрала телефон, посмотрела на пустую квартиру, в которой теперь было холодно, слишком тихо.       Четыре часа.       Четыре грёбаных часа, которые нужно пережить.

***

      Аделаида сидела на краю дивана, держа в руках давно остывшую чашку с чаем, но даже не замечая её. Четыре часа пролетели, растворились, утекли, как вода сквозь пальцы.       Она не заметила, как погрузилась в это вязкое, давящее состояние, в эту тишину, которую даже привычный шум города за окнами не мог разорвать. Всё вокруг словно поблекло, стало неважным, ненужным, бесполезным.       Она думала о Кларк. О её лице, искажённом злостью, о её голосе, дрожащем от сдерживаемых эмоций, о том, как та сжимала кулаки, будто пытаясь удержать что-то внутри.       Она видела перед глазами, как Кларк собирает вещи, как застёгивает молнию на чемодане, как обходит её, не глядя в глаза, словно Аделаида — это просто ещё одно препятствие на пути, которое нужно преодолеть.       Но хуже всего было осознание, что это не просто ссора. Не просто эмоции. Кларк действительно ушла. По-настоящему.       Где она сейчас? Сидит в каком-то мотеле? В машине? Или бредёт по ночному городу, не зная, куда податься? Она в порядке? У неё есть где ночевать? Что есть? Она взяла достаточно денег?       Аделаида сжала чашку сильнее, так, что керамика тихо заскрипела.       Она хотела написать ей, но не стала. Кларк бы не ответила. Или, что ещё хуже, ответила бы, но так, что это только вогнало бы её глубже в отчаяние. Она не могла позволить себе этого. Она должна была держаться.       Когда раздался звонок в дверь, Аделаида вздрогнула. Сердце на мгновение ухнуло вниз — глупая, нелепая надежда, что это Кларк передумала, что сейчас дверь откроется, и она снова окажется здесь, в этом доме, который всё ещё пах её духами. Но нет. Она знала, кто это.       Она подошла, открыла дверь и встретилась взглядом с Ребеккой.       — Дерьмо, Ада, — выдохнула та, скользнув по ней взглядом, мгновенно анализируя её состояние. — Ты выглядишь как чёртов призрак.       Аделаида молча посторонилась, впуская её внутрь.       Ребекка зашла, бросила сумку на пол, посмотрела вокруг. Квартира действительно выглядела пустой. Точнее, не совсем пустой — просто безжизненной.       — Ты хоть что-то ела?       Аделаида не ответила.       Ребекка устало потерла лицо.       — Ладно.       Она прошла на кухню, открыла шкаф, вытащила бутылку бурбона, осмотрела её и поставила обратно.       — Если ты напилась без меня, я тебя убью.       — Я почти трезвая.       — Ну хоть что-то.       Аделаида прошла следом, опёрлась о дверной косяк, наблюдая, как подруга открывает холодильник, недовольно цокает и достаёт оттуда что-то съедобное.       — Рассказывай, — сказала Ребекка, не глядя на неё.       — Ты всё знаешь.       — Я хочу услышать от тебя.       Аделаида закрыла глаза на секунду, вдыхая медленно, стараясь собрать мысли в кучу.       — Она ушла.       — Очевидно.       — Я пыталась объяснить, пыталась достучаться, но…       — Она была слишком зла.       — Да.       Ребекка присела за стол, постучала пальцами по дереву.       — И ты позволила ей уйти?       Аделаида горько усмехнулась.       — У меня был выбор?       — Всегда есть выбор.       — Я не могла удерживать её силой, Бекс.       — Но ты могла попробовать удержать её словами.       Аделаида напряглась, почувствовав, как что-то болезненно дёрнулось внутри.       — Думаешь, я не пыталась?       Ребекка смотрела на неё внимательно, оценивающе.       — Думаю, что ты привыкла контролировать всё и всех. А Кларк из тех, кого невозможно контролировать.       Аделаида сжала кулаки.       — Это всё из-за письма.       — Да брось, Ада, ты умная женщина. Неужели ты реально думаешь, что всё только из-за письма?       Аделаида промолчала.       Ребекка покачала головой, откидываясь на спинку стула.       — Ты держала её в кулаке. Заботилась, направляла, контролировала. Возможно, она это ценила. Возможно, даже любила. Но рано или поздно это должно было её задушить.       — Я не…       — Не хотела её душить? Хотела защитить? Позаботиться? Да. Но защита и забота — это тоже контроль. И однажды каждый человек начинает задыхаться от него.       Аделаида провела рукой по лицу.       — Я не знаю, где она, Бекс.       Ребекка замолчала.       — Я не знаю, что она делает, где ночует, в порядке ли вообще.       — Ты можешь это выяснить.       Аделаида посмотрела на неё резко.       — Нет.       — Ада…       — Нет, Бекс. Я не буду за ней следить.       Ребекка скрестила руки.       — Почему?       — Потому что она этого не простит.       — А ты уверена, что сейчас вообще есть что прощать?       Аделаида замерла.       Ребекка вздохнула, поднимаясь.       — Ладно. Пока ты тут предаёшься страданиям, я приготовлю нам обеим ужин.       — Мне не нужно…       — Заткнись, Гарсиа, — устало бросила Ребекка. — Просто сиди и переживай, а я займусь тем, что умею.       Аделаида молча посмотрела на неё, потом снова перевела взгляд на стол, туда, куда положила оставленные Кларк часы.       И впервые за четыре часа осознала, насколько ей сейчас пусто.       Ребекка ловко нарезала овощи, издавая ритмичные, почти медитативные удары ножа по разделочной доске. Она делала это быстро, уверенно, с привычной отточенностью, которая говорила о годах службы, годах жизни в мире, где всё решает хладнокровие.       В воздухе разносился запах обжариваемого чеснока, масла, специи вскрывали ароматами густой вечерний воздух. Аделаида сидела на том же месте, молчаливая, опустошённая, но слушала.       Слушала каждое слово, каждую интонацию, хотя хотелось заткнуть уши, спрятаться, отвернуться от реальности, от всего этого, что происходило здесь и сейчас. Но у Ребекки не было намерения дать ей такую возможность.       — Знаешь, — начала она, не поднимая глаз от сковороды, — когда я увидела в списке кандидатов твою студентку, я подумала, что у меня уже крыша едет. Не каждый день встречаешь фамилию человека, о котором ты слышала так много, и точно не ожидаешь её среди претендентов на значок.       Она усмехнулась, помешивая содержимое сковороды, словно это был просто дружеский ужин, а не разговор, вонзающий в грудь Аделаиды нож, проворачивающий его медленно, болезненно, с выворачиванием всех эмоций наизнанку.       — Впрочем, — продолжила Ребекка, бросая на Аду быстрый взгляд, — я уже тогда догадалась, что между вами что-то есть. Вы обе были слишком очевидны на том допросе. Особенно ты.       Аделаида резко выпрямилась, её лицо напряглось, как натянутая струна.       — Опустим этот момент, — добавила Ребекка спокойно, подбрасывая лопаткой овощи в сковороде. — Не моё дело, кто с кем спит. Это твоя жизнь, твоё чёртово право. Я просто наблюдала. И знаешь, в чём ирония? Она хороша. Правда.       Аделаида сжала пальцы, но промолчала.       — Я смотрела её результаты. Она охрененно сдала первый этап отбора. Вся физуха, вся аналитика — на высшем уровне. Без преувеличений. Но, чёрт побери, как же она залажала на собеседованиях. Особенно на командном и индивидуальном.       Ребекка остановилась, выключила плиту и развернулась, облокачиваясь на столешницу, скрестив руки на груди.       — Ты же в курсе, что её не взяли не из-за твоего письма? — спросила она ровным тоном.       Аделаида сжала губы, но не ответила.       — Они бы не стали отказывать ей только потому, что ты что-то там написала. Ты же это понимаешь? ФБР не принимает решения по одной рекомендации, даже если она исходит от бывшего охеренного агента.       Аделаида уставилась на свои руки, сложенные в замке на коленях.       — Они её не взяли, потому что она не справилась.       Её сердце пропустило удар.       — Потому что она просто не справилась с давлением.       Слова были точными, колючими, будто иглы под кожу.       — Потому что, когда её поставили в жёсткие условия, она сломалась.       — Она не… — начала Аделаида, но тут же осеклась.       Ребекка выгнула бровь.       — Не сломалась? Ада, давай без самообмана.       Аделаида крепче сцепила пальцы.       — Они давили на неё, — прошептала она.       — Конечно, давили. Это отбор в чёртово ФБР, а не кружок по этикету. Если она не выдержала здесь, то как ты думаешь, что с ней случилось бы в полевых условиях?       Ребекка выжидающе посмотрела на неё.       — Не выдержала бы.       Тишина.       Аделаида понимала, что всё это правда. Что каждый её аргумент разбивается о железобетонную реальность. Что Кларк была сильной, умной, ловкой, чертовски способной — но не бесконечной. У неё был предел. Она просто не хотела этого признавать.       Ребекка глубоко вздохнула, потерев лицо.       — Я понимаю, что тебе больно, Ада. Правда. Я понимаю, что ты чувствуешь, но давай разложим это по полочкам. Тебя она обвиняет, потому что проще найти козла отпущения. Проще сказать, что это ты её сломала. Потому что признать, что она сама не выдержала — это самое тяжёлое, что она могла бы сделать.       Аделаида молчала.       — Она сейчас обижена. Ей больно. Но это не отменяет фактов. Ты любишь её, я это вижу. Чёрт, я знаю тебя сто лет, я вижу, что ты убиваешься из-за этого. Но ты должна осознать, что, если бы её не сломало это интервью, её сломало бы что-то другое.       Она встала, потянулась за тарелками, расставляя их на стол.       — И, если она хоть немного умная, а я знаю, что она умная, она со временем поймёт это.       Аделаида смотрела на неё, но не отвечала.       — Так что не делай глупостей, — добавила Ребекка, жестом указывая ей на тарелку. — Давай, ешь. И попробуй хотя бы на время отпустить этот чёртов клубок боли.       Аделаида села. Не потому, что ей хотелось, а потому, что в этот момент она была слишком вымотана, чтобы сопротивляться. Ребекка налила им обеим бурбон, разложила еду, но есть не спешила.       — Я помогу тебе, — вдруг сказала она.       Аделаида подняла на неё взгляд.       — Если ты захочешь знать, где она.       Тишина растянулась между ними, густая, липкая, наполняя пространство тяжёлым молчанием.       Аделаида сжала бокал в пальцах.       — Я подумаю.       Она не знала, врёт она сейчас или говорит правду. Аделаида провела вилкой по тарелке, даже не пытаясь взять еду на зубцы. Она смотрела на белый фарфор, будто пыталась найти в нём ответы на вопросы, которые разрывали её голову изнутри, но там была только пустота.       Пустота и остатки остывшего ужина, который так и не вызывал у неё никакого аппетита. Она выдохнула, пальцы сжали прибор сильнее, и она медленно проговорила, будто слова давались ей через силу:       — Знаешь, после того как погибли Джеймс и Селена, я думала, что никого больше не впущу в своё сердце. Просто… не думала, что это возможно. Даже не рассматривала такую вероятность. Люди приходили и уходили, кто-то пытался приблизиться, кто-то даже казался мне приятным, но… это всегда было не то. Не настоящее. Пустое.       Ребекка молчала, давая ей говорить.       — А потом Кларк… — Аделаида слабо усмехнулась, покачав головой, но в этой усмешке не было радости. — Эта чёртова девчонка просто пробралась и всё. Без спроса, без предупреждений. Просто вошла и… и я даже не понимаю как.       Она запустила пальцы в волосы, провела по ним, тяжело вздыхая.       — Но сейчас уже слишком поздно. Я уже слишком взрослая, чтобы позволять себе надеяться, что можно кого-то найти, чтобы хотя бы немного полюбился сердцу. Я устала искать. Устала допускать людей.       Она качнула головой, снова проведя вилкой по тарелке, даже не глядя, просто машинально.       — А Кларк… Она как-то умудрилась. Сама. Без моего разрешения. Без моего участия. Просто — бах — и я уже здесь. Сижу перед тобой и говорю всё это.       Она усмехнулась, но эта усмешка была горькой, выжатой изнутри, словно последняя капля чего-то, что когда-то было живым чувством.       Ребекка вздохнула, потёрла пальцами лоб.       — Знаешь, я всегда знала, что ты что-то вроде однолюба. Или, может быть, двулюба.       Аделаида приподняла бровь.       — Двулюба?       — Ну да. Уж если ты кого-то полюбишь, то это до самого конца. До смерти. Или даже после неё.       Аделаида отвела взгляд, губы её сжались в тонкую линию.       — Ты перестанешь только если смерть разлучит. Как и было с Джеймсом.       Ребекка покачала головой, снова вздохнув.       — И то — спустя долгое время. Я даже не надеялась, что после него ты кого-то полюбишь. Но вот мы снова в дерьме.       Аделаида усмехнулась.       — Но она хотя бы жива.       Ребекка скрестила руки на груди, наблюдая за ней пристально, словно изучая, взвешивая каждое слово.       — И только это тебя и греет, да?       Аделаида задумалась на пару секунд, будто проверяя себя.       — Да.       Они замолчали. Тишина между ними не была неловкой, не была пустой. Она была густой, наполненной смыслом, пропитанной всем тем, что уже было сказано и тем, что не требовало слов.       Ребекка пододвинула один стакан с бурбоном Аделаиде.       — Тогда просто прими этот факт.       Аделаида подняла взгляд.       — Ты её не забудешь. Ты её не вычеркнешь. Это не сотрётся. Ты можешь заглушить, можешь попытаться спрятаться, можешь даже сказать себе, что уже смирилась. Но это всё чушь, и ты знаешь это лучше меня.       Аделаида медленно крутила стакан в пальцах, наблюдая за тем, как бурбон плавно движется по стеклу.       — Так что же мне делать?       Ребекка пожала плечами.       — Для начала выпей.       Аделаида усмехнулась.       — А потом?       Ребекка посмотрела на неё, и в её взгляде было что-то очень старое, что-то, что она говорила не раз, что-то, что повторяла себе самой.       — А потом переживи это.       Аделаида выдохнула и, не раздумывая, залпом выпила бурбон.