Пионерский лагерь «Солнышко»

      Старшие отряды подняли в первом часу ночи, велели одеться, разделили на группы по пять человек, раздали по два фонарика на группу и свистки для каждого, и лишь потом объяснили, что мы будем помогать искать двух пропавших подростков — девочку из шестого отряда и мальчика из девятого. Пропали они два-три часа назад — когда вожатые проходили по комнатам, пересчитывая детей. Сперва они, конечно, попытались найти детей своими силами, звонили им на телефоны, но те оставили их в тумбочке или под слоями одеяла, и тогда вожатые, белые, как мел, помчались в корпус администрации.       Я был в одной группе с Пашей и Максом, но не потому что мы живём вместе. Просто мы случайно оказались рядом друг с другом, — мы с Максом, я имею в виду; мы с Пашей практически прилипли, приклеились, приросли друг к другу и взбунтовались бы, если бы нас разделили… Я был рад, что иду с Максом — его я знаю с первого дня смены, и он зарекомендовал себя как хороший друг. И я был несказанно рад, что иду с Оладушкиным, потому что смогу официально быть рядом с ним без всяких там сомнительных подтекстов. Ещё двоих парней из соседней комнаты — Юру и Артёма, — к нам приставили по той же причине — они оказались рядом, когда нас делили. Фонарик дали мне и Максу, поэтому Юра с Тёмой и Пашей просто тащились следом за своими «предводителями».       Нам дали чёткие инструкции — двигаться строго по прямой, держаться вместе и свистеть, если найдём что-то, испугаемся или если что-то случится — например, кто-то подвернёт ногу, или мы заблудимся.       Мы с Максом шли наравне, в полутора метрах друг от друга, освещая себе путь через лес, лежащий на западе от лагеря, и продираясь сквозь кусты и высокую влажную траву. Вообще, это было странно — в лес ходить запрещено, однако нет забора, отделяющего его от лагеря — только два новых корпуса и спортивная площадка, на которой мы иногда играли в баскетбол, соревнуясь с другими отрядами.       У Паши, Макса и Юры за спинами висели рюкзаки, в которые они сбросили своё небогатое продовольствие, которое привезли из дома, купили в маленьком лагерном магазинчике (там продавали только мороженое, чипсы и газировку) или принесли из столовой, отложив поедание на потом. У меня из продовольствия была лишь маленькая упаковка печенья и бутылочка воды, которые я сунул Паше в рюкзак, потому что сумок у меня не было. Мой оруженосец шагал след в след за мной, но сохраняя дистанцию в один метр.       Я почувствовал себя спокойнее, когда ощутил на затылке тёплое дыхание, а потом робкое царапающее касание — сначала ногтями, а потом — корочками пересохших губ. Если бы это был кто-то другой, я бы, конечно, испугался (любой на моём месте надел бы под себя). Но это был Паша, тёплый Паша. Паша, который, вроде как, был мёртв, — но это неточно. Я остановился и обернулся. Посветил ему на живот, чтобы не слепить электрические глаза. Паша чуть поднял голову и посмотрел на меня тяжело, упрямо, вызывающе и сожалеюще одновременно. Нормальный человек не может передать взглядом столько своих чувств.       Вампиры вообще могут по-настоящему испытывать эмоции и чувства? Они же вроде как мер-… — я помотал головой, чтобы Паша не читал мои мысли. Думать о таких вещах приходится с осторожностью — не хочу обидеть его. Но это довольно неудобно: столько лет я прятался в своей голове, потому что это было единственное место, куда не могли залезть, и где я был свободен думать, о чём захочется, а теперь меня лишили и этого… Столько дней я почти не скрывал от Паши свои мысли, но теперь всё изменилось… теперь в моей голове словно поставили прослушку.       Я увидел припухлость его верхней губы и меня затрясло. Луч фонарика заплясал по Пашиному телу. Нет-нет, он же говорил мне. Он никого не трогал! Но что, если… инстинкты взяли над ним верх?..       Погоди-ка, … ведь Паша уходил… а если эти ребята?..       Два обескровленных тела под ветвями раскидистого каштана. Две порванные зверем глотки. Две пары остекленевших глаз, уставившихся на небо в немом ужасе.       Он притянул меня к себе, обнимая под лопатками, и стиснул, прижимая к своей груди. — Не думай об этом. — попросил Паша, мотая головой. — Это не я. — Не могу. — отрезал я, сжимая челюсти и фонарик. Мои руки оказались на его лопатках, я подавлял внутреннюю боль, но она всё равно вырвалась — через пальцы, — и я впился ногтями Паше в спину, с треском царапая его футболку. — Чёрт, Паша, — утыкаюсь носом ему в плечо и прижимаюсь стиснутыми зубами, — ты же уходил как раз перед этим! — я разочарованно бью его по плечу ладонью и отталкиваю от себя. — Это не я! — с отчаянием выкрикнул Оладушкин, и я вздрогнул — испугался, что Макс, Артём и Юра услышали. Я оглянулся: парни продолжали шагать через мокрую траву, переговариваясь. — Хорошо. — я перехожу на шепот, хочу побыстрее закончить наш разговор и вернуться к поиску. — Не ты. Как скажешь.       Но я не могу перестать думать вот о чём: ты в любую секунду можешь залезть ко мне в голову. Я чувствую себя уязвимым. Беззащитным. Словно позирую обнаженным в классе художественной школы. Всем видно всё. Каждый дюйм моего тела. Каждую клеточку.       Паша снова притягивает меня к себе, мягко обнимая. — Mon petit, я сожалею, что заставляю тебя так себя чувствовать. — Паша робко целует меня в шею. — Но я не лезу в твою голову, Вань. Мне хватило. Помнишь? — он отстранился и выразительно посмотрел на меня погрустневшими глазами.       О, я помнил. Помнил, как чуть не обоссался, потому что меня три часа удерживали вдавленным в матрас! Ещё и прижимались ко мне!.. Ещё и руку под мой пресс положили и надавили на мочевой пузырь!.. Я вызвал в голове это воспоминание и приправил его агонизирующей болью, ощущением давления на животе и влажности в трусах. — Да, тогда я влез. — признаёт Паша, медленно кивая и ведя плечом, чтобы рюкзак не сползал. — Ты издавал странные звуки и извивался, касаясь меня в разных местах, а мне нужно было понять, чего ты на самом деле хочешь. Вань, — он берёт меня за руки, — я ведь слышу тебя, когда ты думаешь обо мне. А тогда ты думал лишь о чертовом туалете!       Я нахмурился и вызвал другое воспоминание — о нашем «сексе» на пляже. — Ты вытягивал из меня подробности увиденного в порнухе. — А вот это — неправда! — возмутился он, защищаясь. — Ничего я не вытягивал. Ты сам думал об этом, хватаясь за мой образ! Если бы ты отпустил меня, я бы не знал, как он прикасался к ней.       О, нет… — я мягко высвободил руки из его захвата, — Если ты слышишь, когда я думаю о тебе, то ты, вероятно, слышишь меня, блять, ПОСТОЯННО последнее время, да? — Вероятно. — легко пожал плечами Паша.       Чёрт!.. — моя шея покрывается пылающими пятнами стыда, уши и щёки горят, я закрываю лицо руками, — А если я нечаянно подумаю о тебе, когда буду купаться? Или ходить в туалет? Или во время мас-…       Пашка снова прочёл мои мысли и поморщился. — Вань… не нужно думать обо мне во время этого. Пожалуйста. — «Этого»? — с отчаянием простонал я, отнимая руки от лица. Под «этим» он мог иметь в виду что угодно. — Ты понял, о чём я. — с нажимом отозвался Паша. — Во-первых, я не думал о тебе. А во-вторых, не лезь в мою голову! — запрещаю я, тыкая пальцем ему в грудь. — Не лезу. Я слишком чистоплотный. А у тебя там, — он двинул подбородком, указывая на меня, — полно тараканов.       Не знаю, какое именно место меня называется «там», ведь в контексте это могло означать как мою бедовую голову, так и мой пах. Полно тараканов!.. Фу. Нет, он точно говорит о моей голове. Если бы говорил о пахе — хотя я не уверен, что где-то в мультивселенной найдётся реальность, в которой Паша хотел бы обсудить мой пах, — он бы сказал, что мне следует подстригать волоски чуть короче, а то я выгляжу там, словно ко мне прилип всклокоченный заячий хвост. Я бы мог подстригать их короче или вообще сбривать, но у меня айхмофобия — боязнь острых предметов или предметов с острыми краями. У меня она распространяется на ножи, ножницы и бритвы. Поэтому мне банально страшно чикать ножницами рядом с членом. Думаю, половина парней поймёт мой страх пораниться.       Когда я обо всём этом подумал, и подумал, что думать об этом при Паше не следует, было уже поздно. Потому что Паша, возможно, — да почти наверняка! — видел картинки, которые подкинула моя память для сравнения моих лобковых волос с хвостами разных животных. Я провёл целое исследование!.. Пашка весело прыснул. Я покраснел так, как не краснел никогда в жизни. Обнаженным ниже пояса меня даже собственная мать уже лет семь не видела, что уж говорить о других людях. О парнях. О Паше. Который сегодня узнал меня чуть лучше, чем следует знать. Лучше с той стороны, которую я бы предпочёл пока ему не показывать. — Отстань от моих тараканов! — взвился я, складывая руки на груди. — Не думай обо мне, и я не буду тебя слышать. — Это был удар ниже пояса, потому что мы оба знали, как относимся друг к другу, и что не думать друг о друге для нас смерти подобно.       На минуту повисла тишина, в течение которой я рассерженно сопел и крутил в голове раздражающий рекламный ролик: «Восемь-восемьсот, … Паша… пять-пять-пять, … Паша… три-пять-три-пять — проще позвонить, чем у кого-то занимать!.. Пашенька, я так хочу тебя…» Я был уверен, что бесконечно протягивая в голове этот музыкальный рекламный слоган, заставлю Пашу больше никогда не лезть в мою голову. Кажется, где-то я просчитался, потому что он начал смущенно улыбаться, а потом тихо подпевать играющей в моей голове мелодии. И почему все мои планы идут коту под хвост?!       Паша посмотрел мне в глаза и мягко улыбнулся: — Ты снова обо мне думаешь. И мне нравится эта реклама. — Ночной ветер трепал его рубашку, обвязанную вокруг талии. Рубашку, которой он накрыл мои плечи во время дождя. Я подумал, что, если бы мне платили каждый раз, когда я не думаю о Паше, я был бы самым бедным на Земле. …а если бы платили за то, что я думаю о нём, я уже неделю был бы миллиардером.       Паша протянул руку к моему лицу и, робко обняв ладонью мою правую щёку, провёл подушечкой большого пальца по коже нижнего века. Я выдал отчаянный стон, потом заставил себя успокоиться, считая до десяти и убеждаясь, что нет ничего плохого в том, что он знает, о чём я думаю. Многим парам это значительно облегчило бы жизнь.       Успокоившись, я набрал воздуха в грудь, чтобы задать мучавший меня вопрос: «Ты мне не врёшь?», но Максим, который ушёл вперёд уже метров на двадцать, вдруг окликнул меня: — Вань, что там у вас?       Паша мгновенно отдёрнул руку от моего лица и поправил на плече лямку маленького рюкзака.       Я не отвечал какое-то время и просто смотрел на Пашу, на лице которого теперь читались скорбь и вина. — Скажи правду: это… был ты? Ты их… — начал спрашивать я едва слышно, но Паша тут же посмотрел на меня, нахмурив тёмные брови, и качнул головой: — Я никого не кусал.       И я почему-то поверил ему. Я чуть повернул голову, обращаясь к Максиму: — Ничего! — и двинулся вперёд, догоняя Макса. Паша последовал за мной, отставая на три шага.       Ничего не понимаю… Он же вернулся тёплым…       Мы углублялись всё дальше в лес. Мои ноги путались в высокой мокрой траве, которая норовила оцарапать зубчиками на краях. Из-за дождя вокруг было сыро и прохладно, где-то пищали комары и хлопали крыльями совы и летучие мыши. На секунду я подумал: «А может ли укус летучей мыши превратить человека в вампира?.. Или есть ли среди этих летучих мышей зараженные вампирским вирусом?.. И вообще, корректно ли говорить «вампирский вирус»? И как Паша стал вампиром?»…       Мне определенно противопоказано ходить по лесу и думать. Я и без того кошмарно неуклюжий и невнимательный, так ещё и на предположения отвлекаюсь. Думаю, вы уже поняли, что со мной произошло. Нет, я не влетел головой в дерево, я же не идиот! Всё проще и комичнее — я угодил ногой в чью-то нору, запрятанную под корнем дерева, вывернул лодыжку, упал и стесал кожу на ладонях. Паша боялся тронуть меня, ведь носок моего кроссовка всё ещё находился в чужой норе. И кто-то уже царапал его и рвал зубами. Одно неловкое движение, и моя кость сломается.       Паша медленно потянул моё тело назад, чтобы снизить напряжение в мышцах, а затем помог подняться и вызволил мою ногу. — Ты разгневал зайчиху. — сообщил Паша, усаживая меня на выступающие корни и садясь на корточки между моих разведённых ног.       Я сорвал пучок трав и положил перед норкой. — Простите, я чертовски неуклюжий.       Зайчиха быстро схватила зубами несколько травинок и нырнула под корни.       Паша улыбнулся. — Это мне в тебе и нравится. Как твоя нога? — Вроде не сломана? — предположил я, неловко пожав плечами.       Паша подался ко мне и соприкоснулся со мной лбом, прерывисто выдыхая. — Чудо моё в перьях. — прошептал он, прикрыв глаза. Паша тихо усмехнулся, но я уловил в этом звуке боль и сдерживаемые слёзы. Если он расстроен из-за моей травмы, мне чертовски жаль. Я пищу кошачье «пласти котауста», веду кончиком носа по его носику и целую кожу меж тонких шоколадных бровей — в мою любимую морщинку. — Тебе больно? — спрашивает он, обнимая мои запястья. Я пристыжено опускаю голову и киваю. — Я помогу. — Паша обхватывает мой подбородок и притягивает мою голову к себе для поцелуя в скулу. Он осторожно приподнимает мою правую ногу и укладывает её себе на колено, снимает мой потрёпанный кроссовок, затем промокший от дождя и росы носок, на который налипли травинки и зеленые колючки репейника. Его теплые ладони обнимают мою лодыжку, большие пальцы выводят на коже круги. Паша зажмуривается, чуть отстраняет руки от моей кожи, и я вижу настоящее чудо — чуть светящиеся бордовые ниточки боли, просачивающиеся через мою кожу и устремляющиеся к Пашиным рукам.       Мой друг — целитель… — я смотрю на него огромными глазами и понимаю, что все эти шестнадцать лет невезения и унижений стоили того, чтобы мне повезло встретить этого невозможного и восхитительного человека и стать ему близким другом. — Волшебник. — выдыхаю я и тяну Пашу к себе, чтобы дотронуться губами до его губ. Неглубоко, чтобы не доставлять Паше дискомфорт из-за клыков. — Сможешь идти? — спрашивает он, когда наши губы чуть отдаляются друг от друга и мы соприкасаемся лбами. — Думаю, да. — я беспечно пожал плечами и попытался приподняться, но самостоятельно не получилось, ведь нога, хоть и не болела, всё ещё была растянута. Паша обнял меня за талию и поставил на ноги.       Он был прямо передо мной, и не мог поступить иначе, потому что на его месте я сделал бы точно также. Паша сцепил руки на моих ягодицах и дёрнул на себя, прижал мои бёдра к своим и сжал мои ягодицы крепкими пальцами, озвучивая таким образом свои желания. Я сипло застонал, повисая на его шее и глубоко вдыхая запах его кожи. На мгновение позволил себе немного потереться о Пашу так, будто занимаюсь с ним сексом — мягкими волнообразными толчками, и это было лучшим решением в моей жизни, переполненной явно-не-лучшими решениями. Паша сжал меня ещё крепче, и мне захотелось, чтобы его пальцы оставили хотя бы маленькие синяки, — как доказательство реальности происходящего.       Потом, правда, нам пришлось отлипнуть друг от друга (это было худшим решением), чтобы не выглядеть так сильно по-гейски. Паша наклонился за фонариком, создававшим вокруг себя мистическую атмосферу светящихся трав, и передал его мне. Мы стали нагонять Макса и парней.       Мы сократили дистанцию до пяти метров, и внезапно в моих ощущениях возникла тяжёлая рука. Паша стиснул мои плечи, шагая рядом, и наклонился к моему уху, чтобы его слышал лишь я: — Почему ты так помешался на этом? — шепнул он, ткнувшись носом в волосы над моим ухом. — Ну, на вампиризме. — Я хочу узнать. — отозвался я низким голосом. — Но зачем? — Паша преградил мне путь. — Может, есть какой-то ритуал, способный снова сделать… — я не смог договорить, потому что Паша прижал ладонь к моим губам, обрывая на полуслове. — Не надо. — Я хочу помочь… — Не надо. — твёрже произнёс он, но голос всё равно остался мягким и просящим. — Правда. Будь ты на моём месте, ты бы понял, почему мне это нужно… — Но я не на твоём месте. — возражаю я. — Объясни.       Паша прикрывает глаза, тяжело вздыхает. — Просто верь мне, mon cœur. — Прости, но я не могу. …и я без понятия, что значит это твое «мон кёр». — я беспомощно смотрю на него. — Ты знаешь обо всём, что у меня в голове, а я о тебе, как ты верно заметил, ничего не знаю. — Если не спросить — никогда не узнаешь, — отозвался Пашка, смягчившись, и забирая из моих пальцев фонарик. Когда кончики его пальцев дотронулись до моей ладони, по моей коже пробежали мурашки. — Если знаешь — нужно лишь спросить. — он подмигнул мне и ускорил шаг, нагоняя вторую группу, от которой мы снова отстали.       Вампир только что процитировал мне Елену Когтевран из «Гарри Поттера»…       Я похромал за ним через секунду и столкнулся с Пашиной спиной, когда он приостановился, поравнявшись с Максом. Оладушкин оглянулся, и я увидел в его глазах что-то принципиально новое. Кажется, это были гордость и одобрение. Похоже, он был рад, что я искренне хотел узнать его. По законам природы, мне должно было стать неловко под таким довольно милым и нежным взглядом, которым меня одарил парень, (я определенно не прошёл проверку на натурала… похоже, я не оправдал родительских надежд на продолжение рода Сырниковых. Как печально!.. не-а, вообще ни разу), но моё тело последнее время ведёт себя странно, — то есть, страннее обычного, — особенно рядом с Пашей, … особенно, когда он смотрит или дотрагивается до меня, … особенно, когда на нём минимум одежды, … особенно, когда он седлает меня, прикрывает глаза и стонет, притираясь ко мне… Поэтому я ощутил внутри приятное тепло — будто в груди включили грелку или по голове погладили (я не люблю прикосновений к голове из-за негативного опыта, но сейчас было приятно. Даже очень.)       Макс, Артём и Юра снова были впереди, а мы с Пашей снова остановились. Паша светил им в спины, но смотрел лишь на меня.       Ты расскажешь мне о себе? — спросил я. От интимности момента у меня запылали щёки и кожа между лопатками. Паша одобрительно ухмыльнулся, и я увидел самые кончики его клыков. Он неуверенно протянул руку к моим волосам, но не рискнул прикасаться, — видимо, не хотел от меня негативной реакции, потому что я несколько опасался прикосновений к голове. Я покусал губы и чуть склонил голову к правому плечу, разрешая коснуться. Паша прерывисто выдохнул и мягко дотронулся до моих непослушных волос. Легко провёл пальцами по прядкам, зарываясь в них кончиками пальцев. Я издал короткий и тихий удовлетворенный звук, как строгий старый кот, который редко позволяет себя гладить, и подставился под ласкающую руку, прикрывая глаза и начиная урчать. Его прикосновения мне нравились.       Я доверяю тебе. — я обернул руки вокруг его талии и скрестил их на его лопатках.       Паша выключил фонарик, погружая нас в прохладный мрак. Я издал испуганный звук, потому что побаивался того, что могло подстерегать нас в этом лесу, напрягся, но Паша притянул меня к себе и я расслабился, ощущая рядом твёрдость его груди. Я спрятался носом в его шее. Мне нравится наша разница в росте. — Расскажу. — пообещал он. — Когда придёт время.       Я щурился, тщетно пытаясь рассмотреть его в темноте, но сегодня даже его сияющие глаза было не разглядеть. — Ты забавно выглядишь, когда щуришься. — поделился наблюдением Паша, ласково дотронувшись прохладными пальцами до кожи под моим правым глазом и не выпуская меня из кольца своих рук.       Я опустил голову, краснея, и промямлил: — Нам нужно идти. — мягко выпутавшись из уютного плена, я сделал шаг по направлению удаляющейся троицы. — Сначала скажи мне кое-что. — попросил Паша, взяв меня за руку. Я оглянулся на Пашку, который уже сидел на корточках, судя по тому, откуда доносился его голос. — Зачем ты подкатываешь шорты? Скажи правду. Я знаю, что их ты стыдишься. — он коснулся подушечкой пальца моих разбитых коленок. — Хочу не стыдиться. А зачем это делаешь ты? — спросил я, имея в виду не только подвороты, но и прикосновение к моим коленям. — Хочу, чтобы смотрели. Кое-кто смотрел. — я не вижу его в темноте, но точно знаю, что он выразительно смотрит на меня сейчас. — Хочу, чтобы этот кто-то смотрел на меня и думал: «Какие у него длинные, сексуальные ноги…» Думаю, ты понимаешь, не так ли?             Боже, да это буквально мои мысли перед зеркалом!       Паша ведёт указательным пальцем от моей коленки к шортам и останавливается только перед подкатом ткани. У меня внутри всё скручивает от желания ощутить такое же прикосновение на другой ноге, и Паша исполняет это, как только моя мысль формируется, выпутываясь из бессвязного комка варенья и ниток.       Я чувствую его заинтересованный взгляд на моей коже, и ноги начинают подкашиваться, когда он одновременно проводит по ним пальцами, едва дотрагиваясь, поднимаясь вверх, и проникает первыми фалангами под мои шорты… а потом глубже-глубже-глубже, … и вот он уже прикасается к швам трусов, поглаживает их подушечками больших пальцев, распластав ладони по сторонам от паха. Вверх и медленно вниз, — к моему органу. — Паша… — сипло зову я, накрывая его чуть тёплые руки своими — раскаленными и непослушными, — не сейчас, пожалуйста.       Он поднимается на ноги, задерживая подушечки пальцев на моей горящей коже, проникает под швы трусов первыми фалангами пальцев и, скользнув к паху, натягивает ткань и за бельё дергает меня к себе. Я захлёбываюсь в ощущениях. Его пальцы так близко к моему органу, что, стоит им чуть сместиться или проникнуть глубже, и я тут же кончу от прикосновения к головке. — Я не делаю ничего из того, чего тебе не хочется. — тихо замечает он. — Это неправильно. — шепчу я, нащупывая за спиной дерево и приваливаясь к нему, пытаясь устоять на ногах. — Нас могут увидеть и услышать. — Это приятно. — возражает он, чуть надавливая на мою чувствительную кожу паховых впадин. — И я могу нас спрятать, ты же знаешь. — Я издаю первый мучительно-сладкий стон. Мне никогда не было так хорошо от чужих прикосновений. То, что Паша читает меня — нечестно. Я бы предпочёл пока держать эти мысли при себе. …А ещё — читать его в ответ. Узнавать, вытягивать из его мыслей, какие прикосновения ему нравятся, чтобы дарить их в ту же секунду, а не исследовать днями-ночами, проверяя границы… — я бы хотел сразу знать их.       Он водит кончиками пальцев по складочкам тонкой паховой кожи, и это так остро и невесомо, что моё тело искрится электричеством, а в животе скручивается болезненный узел желания. — Паша, — я превращаю его имя в умоляющий скулёж, — больно! — Он понимает, о чём я, и прикладывает остывшую ладонь к моему животу. Я сдавленно охаю, потому что ощущаю её холод обнаженной кожей — Паша задрал мою футболку, чтобы дотронуться. — Уверен, что не хочешь, чтобы я решил эту проблему по-другому? — спрашивает он мне в ухо. Его левая рука сзади проникает под штанину шортов и мягко сжимает мою ягодицу. Я толкаюсь бедрами навстречу Паше, всхлипываю, потому что уже представляю его руку на своём паху, делающую всякие приятные штуки с моим раскаленным членом. — Вань, не заводи меня. — умоляет Паша, уткнувшись носом в мою шею, выстанывая каждое слово. Его рука поглаживает мой живот и чуть проникает за пояс шортов. — Если не прекратишь об этом думать, я не смогу остановиться, пока не…       Я больше не могу слушать его потяжелевший от похоти голос. Я представляю, как он гладит пальцем мою головку, распределяет смазку по всей длине и мучительно медленно дрочит мне, натягивая крайнюю плоть, как я толкаюсь ему в ладонь, запрокидываю голову и изливаюсь в прохладный кулак… Я поднимаю руки и вплетаю пальцы ему в волосы, направляя его лицо к себе, намереваясь глубоко поцеловать. Паша сопротивляется всего секунду, потому что думает, что я его отталкиваю. Я уже ощущаю его тяжелое прерывистое дыхание на своих открытых губах, которые успел облизнуть, чувствую его дрожащие пальцы, проникающие под пояс шортов, под бельё, — он сцапывает мои волосы и тянет, заставляя меня громко застонать ему в рот, — прикасаюсь языком к его раскрытым губам, чувствую ответные влажный толчок мне в рот и мне удаётся поймать его язык и целое мгновение сосать его и облизывать, вбирать в свой рот поцелуями, но потом Паша ускользает от меня вниз, задирая футболку и беспорядочно целуя мою грудь. Пашины губы мелко целуют мои соски, язык быстро проходит по ним, обводя, Паша втягивает их в рот и посасывает мягко, быстро и неглубоко, — так, чтобы они быстрее набухли и сделались мягкими у него во рту. Его влажный тёплый рот втягивает мою плоть над металлической пуговицей шортов. Я чувствую его горячий язык, настойчиво облизывающий меня под прессом… он задевает волоски… я готов излиться прямо сейчас… я хочу кончить, когда Паша надавит на меня ладонью… и он правой рукой прижимает мой таз к стволу дерева, а левой накрывает мой пах и сжимает меня пальцами сквозь одежду, быстро передёргивая и стискивая… я зажимаю рот рукой и вскрикиваю, кусая ребро ладони и жмурясь от кипящих в глазах слёз. Горячая сперма подкатывает к головке — я отчетливо ощущаю, как мой член напрягается и выпрямляется, как подрагивает, выпуская из себя смазку. Я опускаю взгляд на Пашу, хочу попросить его сжать меня чуть сильнее, чтобы кончить…       …когда слышу приближающиеся шаги и возглас: — СЫРНИКОВ! — орёт кто-то, направляясь к нам.       Паша отпрыгивает от меня с такой скоростью, будто его отбросило заклинанием. Я слепо моргаю, привыкая к постепенно возрастающему освещению. Две одинокие слезинки скатываются по моим щекам, и мокрые дорожки подсушивает ночной ветер. Паша с жалостью смотрит сперва на меня, потом на мои шорты. Я прослеживаю его взгляд и чертыхаюсь: моя майка зацепилась за металлическую пуговицу моих расстёгнутых шортов, боксеры мокрые над основанием члена и приспущены, а на коже темнеет засос — Паша успел пососать меня через ткань и сдёрнуть трусы вниз. Паша одаривает сочувствующим взглядом мой стоящий колом член, обтянутый бельём, и мокрые пятнышки на нём — от его слюны и моей смазки. Я подтягиваю трусы, заправляю член в шорты, застёгиваю ширинку и пуговицу, зло одёргиваю футболку, пока Паша откручивает ручку фонарика и высыпает батарейки себе под ноги, а затем свистит в свисток. Зачем он всё это проделал, я понимаю через минуту, когда к нам подходят взволнованные Макс, Юра и Артём. — Почему вы не шли за нами? — спрашивает Макс. — У нас фонарик работать перестал. — начинает объяснять Паша, держа руки в передних карманах и пожимая плечами. Я понимаю, почему именно в передних, когда Паша поворачивается боком, чтобы говорить, стоя лицом к лицу с Максимом и парнями, — у него тоже чертовски твёрдый… чёрт, как же неудачно он надел облегающие трикотажные шорты… его член изгибается под тесным бельём. — Я хотел повернуть батарейки, — знаете, как в пульте, — но они выпали. — Почему вы не сообщили нам? — недоумевал Юра. — Это произошло только что. — отозвался Паша как ни в чём не бывало, снова дёрнул плечами.       Макс посветил ему под ноги: — Вон твои батарейки, электрик недоделанный. — закатил он глаза. — О, точно! — Паша изобразил радостное удивление, подобрал батарейки, вытер их о низ футболки и сунул в фонарик. — Надеюсь, заработает… — сказал он перед тем, как щёлкнуть кнопкой. Фонарик, естественно, заработал. — Здорово, да? — обратился ко мне Паша. Я попытался улыбнуться, но вышло нервно и скомкано, потому что у меня из головы не шла его фраза: «Если не прекратишь об этом думать, я не смогу остановиться, пока не…» А ещё я был не в состоянии улыбаться — мне, черт возьми, нужно было срочно кончить. — Здорово. — согласился Юра, отвлекая Пашу на себя.       Пока не что? — обратился я к Оладушкину с мысленным вопросом, оттягивая футболку вниз и прижимая кулаки к ноющему стояку. Пока парни переговаривались, стоит ли продолжать поиски, Паша резко повернул голову, словно только что заметил меня боковым зрением, приоткрыл рот, как рыбка, выброшенная на берег, и, уперев язык в щёку, медленно толкнулся в неё несколько раз.       Вот блять… — я задрожал от такого намёка. — Ты хотел мне отсосать?.. — Мой кадык дёрнулся, и Паша хищно вперился в него взглядом. Его щеки припухли — похоже, клыки удлинились. Интересно, а это… больно? Надо будет позже спросить его об этом. Ну, когда мы оба не будем заняты: он не будет пытаться лезть ко мне в трусы, а я — лапать его и засовывать свой язык ему в рот.       Паша вручил свой фонарик Юрке, объяснив это тем, что ему «надоело таскать его в руках.» Я подумал, что руки нужны ему для другого, и получил подтверждение, когда Юра, Максим и Артём пошли вперёд — Паша легко дотронулся до меня между лопатками, где несколько минут назад у меня вспыхнула кожа, подарив мягкую, почти невесомую ласку. Я уставился на него с ошеломлением и осуждением, но на этот мой взгляд Паша ответил лёгкой усмешкой и движением пальцев от лопаток вниз, подниманием футболки и робким шкрябанием моей поясницы.       Увидят же! — я попытался образумить его, но, похоже, желание Пашки прикасаться ко мне было сильнее страха быть замеченным. Он проник пальцами за пояс шортов, сцапал мои боксеры и потянул вверх, мучая меня давлением на эрегированный орган и «трахая» меня бельём. — Я могу сделать нас невидимыми, помнишь? — говорит он мне в самое ухо. — Хочешь в лесу? Могу найти пенёк или поваленное дерево. Я буду нежен, обещаю. — шепчет Паша, мягко прикасаясь губами к коже под моим ухом. Я не выдерживаю такого напора и издаю отчаянный громкий стон.       Хочу! Хочу-хочу-хочу!       Артём слышит это и оглядывается. Руки Паши перестают терзать мой член и задний проход бельевым сексом. — Вы оба в порядке? — Нет, я не в порядке! — огрызаюсь я. — Я, чёрт возьми, уже околел! — обнимаю себя за плечи и ёжусь от холода и влажности, убедительно шмыгаю носом. Паша снимает с плеча рюкзак, вытаскивает из него скрученный в рулон плед, разворачивает его и набрасывает мне на плечи, ненавязчиво обнимая со спины. — Теперь ты будешь в порядке? — спрашивает Паша, на мгновение укладывая голову мне на плечо. Максим смотрит на нас слишком выразительно, поэтому я мгновенно становлюсь пунцово-красным от стыда. Ворчу, но натягиваю плед на голову, прячась в «капюшоне», и запахиваю его, как домашний халат. Паша легко хлопает меня по плечу и обращается к парням: — Ну что, мы идём?       И мы продолжаем поиски.