Пионерский лагерь «Солнышко»

      Нам не суждено сегодня стать героями, нашедшими пропавших подростков. Мы возвращаемся в корпус ни с чем в четвертом часу утра, и валимся с ног: Юра и Артём засыпают на пороге своей комнаты, Максим — едва добравшись до кровати, я забираюсь в свою постель и прикрываю глаза. Я очень хочу, но уснуть не получается. Вероятнее всего, виной тому внезапный переход на несколько этапов вперёд в наших с Пашей отношениях. На самом деле, отношений-то никаких нет… Но как правильно назвать то, что происходило между нами этой ночью?.. Я не гей, потому что меня не привлекают только парни. Не натурал, потому что меня совершенно точно не привлекают девушки. Насчёт Паши в этом вопросе я не уверен — он же танцевал на дискотеке с какой-то блондинкой… С другой стороны, он же не мог пригласить на танец парня!.. Я не бисексуал, потому что оба пола мне одинаково неинтересны. Паша, возможно, би… Но я определенно и не асексуал, потому что меня однозначно привлекает Паша… …А я — его?.. Чёрт! Никогда не думал, что у меня возникнет проблема с самоопределением. Танец с той блондинкой не даёт мне сложить кусочки пазла воедино. Если предположить, что Паша — би, как назвать то, что было между нами — минутная слабость, серьёзное влечение, страсть из-за чувства вседозволенности, выброс тестостерона? Почему он прикасался ко мне с таким трепетом? Почему флиртовал? Почему так трепетно касался губами моей кожи? Почему хотел избавить меня от стояка? Почему был не против засунуть язык в мой рот? Почему в открытую намекнул на отсос? Неужели, я ему по-настоящему?.. Я не знаю, испытывает ли ко мне Паша искренние чувства, или это просто мимолётное юношеское увлечение, летний роман, о котором он будет вспоминать холодными вечерами — если вообще будет вспоминать… Этого я не знаю, но хочу в этом разобраться. Знаю лишь про себя: Паша однозначно привлекает меня в сексуальном плане. Он мне нравится, … я хочу его. Его руки на моём теле — самое правильное, что было со мной в жизни, и я не хочу это терять. Я думаю, я Пашасексуален. Это, на мой взгляд, — самая верная на данный момент сексуальная ориентация. Я чувствую Пашу рядом. Его взгляд, его дыхание, его запах. Он вкусно пахнет. Я поглубже вдыхаю его, прежде чем открыть глаза. Паша пахнет перетёртой малиной с сахаром и немного гвоздикой. Я открываю глаза. Он стоит на коленках у изголовья моей кровати и жутко пялится на меня своими огромными восхитительными синими глазами — они по-детски доверчивые, нежные и блестящие влагой. Я не могу не улыбнуться ему. Хочу спросить. — я выразительно смотрю на него. — Почему ты прикасался ко мне с таким… трепетом? Паша улыбается. …я люблю его улыбку. Протягиваю руку и касаюсь его лица. Я люблю его лицо. Паша прикрывает глаза и тихо урчит. Как котёнок. Я люблю все звуки, которые он может издавать. Мой любимый — его прерывистый вдох, ставший стоном, когда он оседлал меня и притирался к моим бёдрам. Привлекаю к себе, провожу подушечкой большого пальца по его губам, слегка надавливая. Ощущаю под его верхней губой, почти над самыми уголками губ, твёрдые бугорки — клыки. Паша наклоняется и целует меня в лоб. Можно посмотреть на них поближе? — я смотрю на него с нежностью и мольбой, поглаживаю его правую щёку. Паша кивает и забирается ко мне в постель. Мы садимся напротив. Паша приоткрывает рот и я сразу залезаю в него пальцами, будто я — вампирский стоматолог. Паша послушно запрокидывает голову, позволяя мне изучать его ровные зубы и кончики клыков. Хочу податься вперёд и лизнуть зубную эмаль, чтобы хотя бы так ощутить его вкус во рту… Опускаю потяжелевший взгляд: Паша избегает поцелуев. — Они были длиннее несколько часов назад. — я шепчу, чтобы не разбудить Макса. Мягко забираюсь кончиком большого пальца под его верхнюю губу и веду по влажным дёснам. Паша тихонько стонет, потому что я прощупываю его медленно и легко. Когда подбираюсь к клыку, Паша отстраняет от себя мою руку, целуя влажную подушечку пальца. — Знаешь, о чём я подумал? — Паша смотрит на меня с тоской и болью. Я беспомощно моргаю и отрицательно мотаю головой. — О том, что хорошо, что ночью нас прервали. Я удивленно изгибаю брови. — Почему? Ты вроде был не против поцеловаться… — Так и есть! — активно кивает Паша. — Но… — он морщится, будто от зубной боли. — Ночью, когда я прикоснулся к твоей шее, у меня удлинились клыки. — признался Паша. Я смотрел на него со смесью страха и недоверия. — Вань, я бы ни за что тебя не укусил! — заверяет он. — Просто я сейчас вспомнил твои мысли о том, бывают ли летучие мыши-переносчики… Я ласково поглаживаю уголок его губ в опасной близости от кончика клыка. — Не хочу, чтобы ты поранился. — с нежностью и заботой говорит Паша, прижимает мою ладонь к своей щеке и целует моё запястье. — Вдруг они ядовитые или моя слюна заразная? Вдруг обратить можно через поцелуй или… минет. Я не хочу, чтобы с тобой это случилось. — он мотает головой, на глаза наворачиваются слёзы. — Это же как ВИЧ — одной крохотной ранки хватит… Несколько минут мы проводим в тишине. Паша плачет, а я стираю его слёзы подушечками пальцев, обескураженный его реакцией — я первый раз вижу его таким мягким и уязвимым. Привлекаю Пашу к себе и обнимаю, поглаживая обнаженную спину ласковыми круговыми движениями. — Я не настолько неаккуратен. — Да неужели? — с сомнением спрашивает Паша, мягко отстраняя меня. — Я знаю о всех твоих травмах. — О боже, стыд-то какой! — я изображаю ужас, хватаясь за голову, и Паша улыбается. — И я коснулся твоего языка. Немного. И я — всё ещё я. Чувствую себя человеком. Приближающийся рассвет делает его теплее. Первые лучи солнца проникают в комнату. — Может, её просто было недостаточно? — мрачно спрашивает Оладушкин. — Паш, мы можем предохраняться. — предлагаю я, густо краснея. Разговоры о презервативах я не заводил ни с кем, и тот факт, что я обсуждаю это с парнем, шокирует меня. — Думаешь, резинка поможет? — он пытается улыбнуться. — А если у меня во время минета вылезут клыки? Я же порву резинку и поцарапаю тебя. Я хмурюсь и придумываю другой план. — Тогда… мы можем поменяться. — произношу я едва слышно и смущенно отвожу взгляд. У меня пылает лицо, а на спине — крупные огненные мурашки. Паша охает, потому что догадывается, о чём я. Намеренно я даже думаю об этом, чтобы подтвердить его догадку. Думаю, как он снимет футболку и удобно устроится в моей постели. Как я стяну с него шорты и приспущу трусы. Как помогу ему раскатать по коже резину презерватива, сожму голову пальцами и возьму его в рот. Как буду стараться, чтобы он получил удовольствие. Как он вскрикнет, когда будет кончать. Как сперма соберётся в пузыре воздуха над головкой. Как я буду лизать её языком… и как мне будет обидно, что я не почувствую его тепло и вкус во рту. — Ванечка, — шепчет Паша, превращая моё имя в три сладких стона, — не заводи. — умоляет он осипшим голосом. — Я просто предлагаю выход. — тихо отзываюсь я и смотрю на него. Будь Паша человеком, уже покраснел бы, как варёный рак. Интересно, а вампиры могут краснеть?.. — Я могу спросить что-нибудь о вампирах? — Два вопроса. — разрешает Паша. Я киваю и вспоминаю пункты в своих колонках. Сейчас главное — узнать, есть ли в лагере ещё вампиры и сколько их. Хочу знать, в безопасности ли мы с Пашей и другие дети. — Паш, — я неловко прикусываю губы, — тут есть ещё? Ну, вампиры… — В лагере? — Оладушкин напрягается, стискивает мои руки своими, затем, понурив голову, кивает. — Сколько их? Его пальцы сжимают меня до хруста. — Я… я не знаю, Вань. Шесть? Десять?.. Больше? Я придвигаюсь поближе к нему. — Кто у них… — Стоп. — строго произносит он, и у меня тут же пропадает голос. — Ты уже задал два вопроса. — он поднял на меня тяжелый взгляд, и я увидел, что его глаза разительно отличаются от тех, что были, когда он смотрел на меня несколько минут назад — до разговора о вампирах. Оттенок стал другим — более насыщенным и тёмным, пугающим. Видимо, страх был у меня на лице написан, или Паша снова читал мои мысли. Он разжал пальцы и извинился, что напугал меня. Я вновь обрёл голос и мягко спросил: — Ты голоден? Паша кивнул. Я отвёл взгляд в сторону, покусал губы, резко выдохнул и стянул футболку через голову. Паша уставился на меня голодными глазами. Не в смысле «Я тебя съём», а в смысле «Детка, я хочу тебя». Дышать носом я больше не мог. Бусы снова впивались в горло. Не разрывая зрительный контакт, я медленно откинулся на подушку, ёрзая по матрасу, чтобы улечься поудобнее. Просто лежать было бы слишком тупо, поэтому я дотронулся кончиками пальцев до своей шеи и медленно повёл рукой вниз, дрожа от желания прижаться к Пашке и обнимать его до конца дней своих. — Что ты делаешь? — прохрипел Оладушкин, вперившись взглядом в мой нательный крестик — под Пашиным взглядом он стал обжигать мне кожу. — Хочу накормить тебя. — просипел я севшим голосом. — Если ты укусишь меня в плечо, не думаю, что это меня убьёт. И я предупрежу, если почувствую себя плохо. — я попытался ободряюще улыбнуться, но вышло как-то неуверенно и смазано, поэтому я взял Пашу за руку и накрыл его ладонью свою грудную мышцу. — Ну же, Пашенька, — мягко подбодрил я, ласково нашёптывая, — давай. Паша не шевелился минуту. Затем его пальцы скользнули чуть вверх и добрались до моего левого соска, который оказался чертовски отзывчивым на чужие прикосновения. Я зажал рот рукой и только тогда позволил себе застонать. Паша ласкал меня тремя пальцами, не прикасаясь больше нигде, а через несколько минут наклонился к моей шее. Я затаил дыхание. Паша водил губами по обнаженной коже, продолжая поглаживать и щипать мой сосок. Его мягкие губы оставляли на шее мелкие поцелуи. Когда я испустил выдох удовольствия, мягко зарывшись пальцами левой руки ему в волосы, Паша проник языком под кубики моих бус и стал посасывать их, вместе с ними чуть вбирая в рот мою кожу. Я ощущал тепло его дыхания и влажность слюны. Пашин язык распластался на моей коже и это было восхитительное чувство. Мои бёдра отчаянно дрожали от его прикосновений, но я вжался в кровать, когда ощутил на ключице клыки. Я испугался, что его укус будет болезненным, но Паша лишь водил самыми кончиками клыков по коже и целовал меня. Когда он вернулся к основанию шеи, то очертил засосами мой дергающийся кадык. Кажется, я даже ощутил его теплый язык, влажно облизывающий меня. Но когда Паша взял в рот кусочек кожи вместе с цепочкой нательного крестика, то рванул прочь от меня так, словно его ошпарило. Он скулил, шипел и прижимал пальцы к губам. Я мгновенно сел и отнял его кисть от губ. То, что я увидел, ужасало. От уголков губ к щекам тянулись полутора сантиметровые обожженные шрамы — словно ему вспороли рот раскаленным ножом. Я попросил его открыть рот, и увидел на языке уродливую змееобразную загогулину и «Х» — след от цепочки, побывавшей у него за зубами, а на зубах — подпалины, как на бумаге, которую держали над закоптившей свечой. Я с жалостью посмотрел на Пашу, сорвал с шеи проклятую цепочку и бросил в сторону, а Пашку привлёк к себе, зарываясь пальцами в его волосы, ласково поглаживая и извиняясь. Его руки сомкнулись на моей талии и сильно надавили, вынуждая выпрямить спину и прижаться к нему большим количеством клеток кожи. Паша надавил на мой затылок, и я уложил голову ему на плечо. Медленно его рука спускалась от моей шеи вниз, надавливая и прощупывая каждый позвонок. Я расслабился под его руками и позволил себе немного пофлиртовать прикосновениями. Сперва ткнулся губами ему под ухо и мягко поцеловал. Паша вздрогнул и замер, впиваясь пальцами мне в спину. Я поцеловал снова, но медленнее и глубже, захватывая чуть больше кожи ртом. Пашина кожа была солоноватой на вкус. Я люблю солёное… После поцелуя я спустился к ямочке на его шее и стал вылизывать её, собирать с кожи соль и напряжение. Левая рука Паши взялась за мою голову: Паша вплёл пальцы в мои волосы и сжал их в кулаке, натягивая, шумно сглотнул, запрокидывая голову. Я продолжил оставлять на его шее короткие влажные мазки. Тебе нравится? — Вань… — прохрипел он не своим голосом. Его пальцы больно вдавливались в мою талию и лопатки. Я отстранился от него, внимательно посмотрел в глаза — они стали ещё темнее — такие синие-синие, что почти чёрные, а клыки высунулись из-под губы на сантиметр. — Тебе нужно попить. — я взял его за руки и потянул за собой, чтобы он оказался надо мной, когда я коснусь головой подушки. Паша замотал головой, сопротивляясь. — Я никогда тебя не трону. Его взгляд остановился на моей шее, когда венка дёрнулась от ускорившегося пульса. Внезапно Пашу скрутило так, будто его со всей дури пнули ногой в живот. Его судорожный вздох превратился в грудной голодный рык, и я испугался. Из-за Макса — он мог услышать. Паша скатился с кровати, держась левой рукой за живот, а правой потянулся к моей цепочке, лежащей на полу между нашими с Максом кроватями. — Паша, нет! — захрипел я, бросаясь наперерез. — Обожжешься! — Надень. — шипит Паша, отворачиваясь от меня. Я подчиняюсь. — Иди к Максу. — просит он. Я пока не понимаю, зачем это, но следую указаниям — осторожно забираюсь в изножье кровати спящего Максима. Кажется, после этих моих манипуляций Паше становится чуть лучше — он нетвёрдо встаёт на ноги и идёт к окну. Ставит ногу на угол моей тумбочки и, перед тем как вылезти из окна второго этажа, смотрит на меня. — Прикрой меня. — шепчет он и вываливается из окна…