Носки

      Шэнь Цзю был тем еще поганцем и прекрасно знал это. И если кто-то заблуждался на этот счет, купившись на красивое лицо, то это была не проблема Цинцю. Особенно сильно его раздражали те, кто сначала познакомился с его младшим братом, а потом встретился с ним самим. С мальчишкой-первокурсником история была однозначно именно такая.       Стоило мельком взглянуть в бестолковое мечтательное лицо, как у Шэнь Цзю свело зубы. Такое мог воспитать только Юань. И если брату глупость… ладно, наивность, глупым он точно не был, Цинцю, скрипя зубами, прощал, то на всех остальных его терпение не распространялось. Поэтому излишне коммуникабельный и фамильярный студент получил от ворот поворот в лучших традициях Шэнь Цзю. Вот только поганец все равно умудрился испортить ему настроение.       Неприятие всего приторного и доверчивого у Шэнь Цинцю было выжжено буквально на подкорке. В его картину миру это просто не вписывалось. Ни ласки, ни нежности он не узнал ни в детстве, ни будучи подростком, и, само собой, не умел отвечать на подобные проявления, когда повзрослел. В каком-то смысле это и не было ему нужно, Шэнь Цзю наконец-то мог держать комфортную для себя дистанцию с окружающими. Ну и что, что она равнялась нескольким километрам?       Словом, при первой же встрече Ло Бинхэ пересек все красные линии и неминуемо попал в черный список самых злостных раздражителей. Шэнь Цзю бесили его оптимизм и вера в лучшее, бесили попытки найти общий язык и подстроиться под него, бесило обиженное выражение на лице практически уже мужчины. Он бы еще мог понять эту эмоцию, если бы бестолковому ученику было лет пять, но не восемнадцать же! И самое ужасное было то, что за все годы основной программы бестолковый поганец почти не изменился! Бинхэ еще немного вытянулся, раздался в плечах, стал явно увереннее и обзавелся кучей подружек, но на парах Шэнь Цинцю все так же терялся, мялся и смотрел виноватыми глазами побитой собаки, не понимающей, за что ей досталось на этот раз. А еще была эта его отвратительная влюбленность, которой фонило как радиацией в турбине атомного реактора. Каждый раз Шэнь Цзю заваливал поганца работой и занижал оценки, отпускал в его адрес комментарии на грани откровенной грубости, а Ло Бинхэ только опускал голову, словно действительно был виноват.                   Смирение — еще одно качество, которое категорически не признавал Цинцю. Чем покорнее смотрел на него Бинхэ, тем сильнее Шэнь Цзю хотелось его унизить. Стереть это наивное выражение с красивого лица, заставить кричать и ругаться, может даже лезть в драку. Цинцю даже пообещал завалить его на защите диплома, хоть это и было, кажется, уже немного слишком. И о чудо! Белый барашек впервые на его памяти разозлился. Это было настолько ново — видеть в глазах ученика не покорность и вину, а злость, что в душе Шэнь Цзю даже шевельнулось желание все же дать поганцу поблажку. И этот слабый проблеск совести целых два месяца подпитывали мрачные взгляды обожаемого ученика. Почувствовав привычное неприятие, Цинцю расслабился. Даже этого бестолкового звереныша оказалось возможно прогнуть под себя. Шэнь Цинцю начал неспеша продумывать, как не ударить в грязь лицом и при этом дать ученику шанс вытащить защиту хотя бы на «удовлетворительно». Но все решил случай.       Шэнь Цзю никогда не был рассеянным, поэтому уверенно считал, что в случившемся всецело виноват придурок, купивший права в подземке. Машина вылетела на него из-за поворота внезапно. Цинцю среагировал мгновенно, отшатнувшись назад. Это, возможно, спасло ему жизнь, но не уберегло от травм. Удар пришелся вскользь, Шэнь Цзю откинуло на тротуар. Он успел прикрыть голову ладонью, но все равно получил сотрясение, а заодно сильно ссадил кожу на руке и получил перелом ровно посередине между запястьем и локтевым суставом. Все это ему сообщил тремя часами позже врач, пока Цинцю упрямо пытался сфокусировать на нем плывущий взгляд.       Саднила содранная рука, противно ныл перелом, в голове пульсировало, отдавая в виски, и болело чудом не сломанное бедро, в которое пришелся удар. Как ни странно, единственной внятной мыслью, которую Шэнь Цзю смог выловить из мешанины, наполнявшей его череп, было то, что Ло Бинхэ повезло.       Неделю Цинцю приходил в себя в больнице. Телефон и книги оказались под строгим запретом, и он развлекал себя, перебирая в уме учебную программу на предмет возможных доработок. Когда безделье стало совсем невыносимым, а голова хоть и не до конца, но встала на место, Шэнь Цзю поставил врача перед фактом: он выписывается домой. Переупрямить его было невозможно, поэтому тем же вечером Цинцю уже полулежал в любимом подвесном кресле на лоджии и любовался огнями города.       Телефон был предусмотрительно переведен на беззвучный режим и лежал экраном вниз — светящийся прямоугольник все еще неприятно резал глаза и провоцировал на мигрень, а непрекращающиеся звонки брата и Юэ Цинъюаня, пытавшихся вернуть его обратно на попечение медиков, бесповоротно портили настроение. Шэнь Цинцю был искренне уверен, что уже может вернуться к работе.       Что он и сделал на следующее утро. Синяки под глазами обещали сойти еще не скоро, поэтому пришлось обзавестись тональным кремом. Гипс с руки Шэнь Цзю и вовсе заменил тугой повязкой. Не хватало еще показаться на работе с этим убожеством!       Начало дня прошло восхитительно спокойно: Цинцю не спеша разбирал накопившиеся бумаги. Учебный год завершился, поэтому никто не донимал его вопросами и мольбами пустить на пересдачу. Правда ближе к обеду Шэнь Цзю все же мысленно признал, что поспешил вернуться к обязанностям. Взгляд снова фокусировался с трудом, от висков к затылку растеклось неприятное ощущение — еще не боль, но скорое ее обещание. В это же время как специально явился и ректор. Стоило больших усилий выставить навязчивого вроде-как-друга за дверь. Но едва Шэнь Цзю выдохнул, как его снова потревожили. На этот раз — кто бы мог подумать! — Ло Бинхэ.       То ли за прошедшую неделю в нем что-то разительно изменилось, то ли у самого Шэнь Цинцю после травмы что-то перещелкнуло в голове, но бестолковый студент воспринимался как-то иначе. Бинхэ самым обычным невинным тоном сообщил, что защитился на высший балл, но Шэнь Цзю явно расслышал в его голосе ехидство. А обещание поступить в магистратуру и вовсе отдавало угрозой. Когда поганец целовал ему руку, Цинцю был готов к тому, что Бинхэ вцепится в запястье зубами… В нормальном состоянии Шэнь Цзю даже оценил бы дерзость и непременно отбил бы выпад парой колких фраз, но у него болела голова, и лицо Бинхэ перед глазами смазывалось в цветное пятно. Оставалось только побыстрее выгнать бывшего студента. До конца больничного Шэнь Цинцю честно досидел дома.       Время до начала нового учебного года пролетело незаметно. Шэнь Цзю было любопытно, сдержит ли Бинхэ свое обещание, но он запретил себе узнавать что-либо о наборе в магистратуру до публикации официальных списков. Но в день вывешивания листков с фамилиями Шэнь Цинцю оказался у информационного стенда даже раньше студентов. И, о боги, первой в списке шла фамилия его бедового ученика. Шэнь Цзю едва удержался от того, чтобы приложить ладонь ко лбу, и поспешил вернуться на кафедру. Что ж, у него есть целых два года, чтобы заставить поганца пожалеть о принятом решении.       Тем удивительнее было осознать, что Ло Бинхэ действительно изменился. Шэнь Цинцю всегда чутко реагировал на все, что так или иначе его касалось, поэтому даже самые незначительные перемены в поведении студента были для него очевидны.       Ло Бинхэ стал… опаснее. Он остался все тем же белым барашком для знакомых и сокурсников, но Шэнь Цзю было не провести — от буквально чувствовал затаенную угрозу, когда студент обращал на него внимание. Но вместе с тем Цинцю захлестнул азарт. Ему хотелось проверить, чем может удивить Ло Бинхэ, который за все пять лет обучения едва ли нашел в себе смелости взглянуть ему в глаза. До сессии все ограничивалось обсуждением учебных материалов: Шэнь Цзю сыпал вопросами, Бинхэ отбрыкивался с переменным успехом. Он все же не был дураком, легко усваивал знания, но до уровня преподавателя ему было достать тяжело. Но оба ощущали, что посторонние люди сильно сужают грани их «бесед». Оба ждали возможности сцепиться жестче и без лишних ушей.       В день экзамена Цинцю ощущал почти забытое чувство приятного волнения. Быстро разобравшись с другими магистрами, Шэнь Цзю нашел взглядом Ло Бинхэ. В аудитории они остались вдвоем. Он жестом пригласил ученика сесть напротив, мельком отметив, что тому достался вопрос о поэзии. Теорию Бинхэ ответил без запинки — вызубрил, не иначе. Шэнь Цзю мысленно поморщился. Хорошая память это, несомненно плюс, но, чтобы разбираться в литературе, механического заучивания оскорбительно мало. Он принялся гонять Бинхэ по деталям исторического периода и полутонам смыслов. — Учитель придирается… — Бинхэ, начавший уступать этому напору, наконец, включился в игру. — Этот учитель всего лишь задал тебе вопрос по твоему билету. — И Бинхэ ответил. Но если учителю недостаточно, то ученик продолжит тему. Как уже сказал этот ученик, в эпоху Тан воспевалось единение человека с природой, уединенное наблюдение в попытке найти себя. Но была и обратная сторона. Как чист и прекрасен мир, так низки нравы людей, его населяющих. Этот контраст очень ярко ощущается в творчестве поэтов того времени. Несмотря на весомый скачок в развитии образования, науки, искусства, люди остались людьми — лживыми, алчными, прячущими свое настоящее лицо и прошлое, — Бинхэ сделал короткую паузу. Шэнь Цинцю глядел на него неотрывно своими невозможными зелеными глазами. — На белых одеждах грязь особенно заметна. Этим контрастом поэты стремились указать на неподобающие людям высокого положения поступки. Те, что бросали тень на их репутацию. Ведь так много зависит от общественного мнения — стоит людям увериться, что перед ними подлец и «Никто в этом мире грязном|В твою чистоту не поверит». И даже сейчас, спустя столько лет, ничего не изменилось. Да, учитель?       Лю Бинхэ улыбнулся, но Шэнь Цинцю видел только хищный оскал. Этот гаденыш… посмел намекнуть на его прошлое? Серьезно? Да откуда он мог узнать?! Пока Шэнь Цинцю молча переваривал услышанное, Ло Бинхэ пребывал почти в эйфории. Учитель смотрел на него в упор, жестко, не мигая и не двигаясь. Падавшее из окна косое солнце высвечивало его невозможные глаза, и Бинхэ казалось, что перед ним не человек, а притаившаяся в листве кобра с мерцающими гипнотическими глазами.       Как они разошлись в тот день, никто толком не запомнил. В зачетке Ло Бинхэ красовалась первая на его пяти пятерка от Шэнь Цинцю. А Шэнь Цзю долго не мог уложить в голове раздерганные мысли.       Поганец его удивил. Это было достойно внимания. Успокоившись, Цинцю еще раз перебрал в уме их разговор, нехотя поставил Бинхэ плюс за сообразительность и приготовился к интересной игре.       Он хотел понять, как много этот гаденыш сумел узнать и каковы теперь границы дозволенного. На протяжении оставшихся полутора лет они и выясняли это. И Шэнь Цзю нравилась их маленькая война. Не хотелось признавать, но ему не хватало этого ощущения игры на грани фола, где приходится высчитывать каждый ход и взвешивать каждое слово.       Так что он почти жалел, когда магистратура Бинхэ начала подходить к концу. А еще оставался нерешенным вопрос, на который Цинцю стойко закрывал глаза уже почти семь лет — интерес Бинхэ к нему. Шэнь Цзю отказывался называть это влюбленностью, просто потому что не верил в подобные чувства со стороны ученика. Ну, может поначалу что-то и было, но к концу учебы Бинхэ должен четко понимать, что за человек перед ним. Объективно, продолжать интересоваться им в любовном плане после всего мог только полный неадекват. И Цинцю больше склонялся к версии с задетым самолюбием или проигранным спором. Но их время подходило к концу, и Шэнь Цинцю решил пойти ва-банк, чтобы наконец расставить все по местам. На очередное бредовое предложение выбраться куда-нибудь вместе (боги, какая к черту филармония?!) Цинцю ответил встречным и весь вечер наблюдал за… мужчиной? Назвать Ло Бинхэ мальчишкой уже не поворачивался язык. В неформальной обстановке это было заметно особенно сильно. В полутемном зале рядом с Шэнь Цинцю танцевал не его студент, которого можно было издевательски ткнуть носом в ошибку, а взрослый красивый мужчина, перед которым даже толпа старалась расступиться.       Тогда Шэнь Цзю окончательно уверился в своем решении. Если поганец согласится, жалеть будет не о чем, а если откажется, сдаст себя с потрохами. Поэтому подцепив немного дезориентированного Бинхэ под локоть, Цинцю повел его прямиком к себе. И имел удовольствие наблюдать за целым калейдоскопом эмоций, сменившихся на холеном лице, когда он предложил зайти. Судя по первой реакции, Бинхэ был готов прыгать от радости, но тут же вспомнил что-то, что кардинально изменило его настрой. Глаза забегали, он как-то неуверенно переступил с ноги на ногу и натянул кривую виноватую улыбку из тех, что часто демонстрировал в первые годы учебы. Шэнь Цинцю хмыкнул — все же слился, гаденыш. Ну ладно. Стоять в подъезде дальше было глупо, уговаривать Бинхэ он не собирался, поэтому просто ушел в квартиру. И все же было обидно. Ло Бинхэ был красив, их общение в последние месяцы давало надежду на взаимный интерес, хоть и приправленную кучей «но». У Шэнь Цинцю давно никого не было, ни в плане отношений, ни просто ради удовлетворения физической потребности.       Не включая свет, он скинул пальто и обувь и прошел на любимую лоджию. Погладил листья карликового бамбука, росшего причудливым бонсаем, и уставился на улицу. Пиликнула дверь домофона. Похоже, это был Бинхэ. Цинцю оперся локтями на подоконник и, поджав губы, недовольно наблюдал за застывшей на крыльце фигурой.       Ло Бинхэ же просто уселся на ступеньку и обхватил голову руками. Шэнь Цзю приподнял бровь. С улицы донесся тихий звук похожий на скулеж. Цинцю подавил желание прочистить уши и тихонько приоткрыл окно. Так и есть! Поганец скулил, сидя на крыльце. Задетая гордость потребовала немедленно запечатлеть этот момент. Цинцю включил камеру на смартфоне, чтобы записать еще и этот жалкий звук, но Бинхэ вычудил что-то совсем уж невероятное. Этот дурной стянул кроссовки, рывком снял с ног носки и запустил их в урну. Затем обулся и понуро поплелся прочь. Шэнь Цинцю заблокировал телефон. — Чай. Мне нужен чай… — пробормотал он, шагая на кухню. — Что это было?       Он даже еще раз пересмотрел видео, чтобы убедиться, что ему это не приснилось. Ну что ж, компромат вышел весьма интригующим, и Шэнь Цзю собирался им воспользоваться.