Все упирается в секс.

*** Аластор никогда не ощущал любви. Его отвращала мысль о том, что для всех вокруг любовь – это секс и дети. «Или любовь возвышенная, или любви не существует». Его всегда отталкивала мысль о том, что если он найдет человека своего сердца, требовать тот будет лишь секс, и ничего более глубокого. Где-то в душе Аластор почему-то знал, что будет именно так. Знал, что для всех, кто его окружает, любовь груба, грязна и материалистична… Радиодемон давно потерял надежду на человечество. И ему самому пришлось совсем закрыться от любви как таковой. *** Аластора совсем не интересует Энджел. Поправочка: его не интересует похотливый, притворный, мерзкий, грязный, использованный, сексапильный Энджел. Но в последние недели радиодемон словно открыл глаза. Он начал замечать совсем другого человека. Он начал замечать растрепаеного, уставшего, неидеального, уютного, синтиментального, разностороннего, живого Энджела. И этот Энджел… как бы пугающе для Ала это не было, он интересовал. Он приковывал взгляд; он заставлял улыбаться по-настоящему; он, он, он… Демон старался появляться за спиной Даста в самый неподходящий момент. Материализовался в дальнем углу комнаты, в полумраке, наблюдая за прихорашивающимся за зеркалом актером, пока не окажется замеченным, и, бросив какую-то фразу, испарится. Он засматривался на заспанные глаза, когда паук приходил на завтрак, на растрепанные волосы, на рассредоточенный после алкашки и наркотиков взгляд. Пока все глазели на бедра и «грудь» Даста, Аластор смотрел в душу. Смотрел на глупые мелочи. На очаровательные детали. И, кажется, его поймали с поличным. — Эй, Улыбашка, чего смотришь? Я не в форме. Давай я лучше, мм, загляну к тебе в номер чуть позже, подготовившись, если ты понимаешь, о чем я? – прикусывает губу, слегка подмигивая. — Меня это не интересует. Ответ тактичный, краткий, очень сухой, наполненный шумом помех. — Ох, правда? – наигранно наивно говорит Энджел, поправляя пушок и приближаясь к Алу, – ты так часто смотришь на меня, я заметил, мне кажется, у тебя что-то на уме, Клубничка. Или тебе больше нравится «папочка»? Аластор все улыбается. Скользит взглядом по личику, с которого уже стерт дневной макияж. Ни разу не опускает взгляда на грудь. — Мне больше по душе «Аластор». — Вот как, – Энджел совсем прижимается к демону, протискиваясь своим коленом между ног радиоведущего. Аластора словно дергает током. Он старается не терять лицо: — Не прикасайся ко мне, – улыбка и впрямь не спадает с лица, а вот радио шумы на фоне становятся ужасно громкими. Не то что бы касания ангела совсем отвратительны Аластору. Но он не хочет делать исключений ради проститутки! — Ты что-то сказал? – Энджел кладет аккуратную ручку на грудь демона, упрямо глядя в рубиновые глаза. — Прекрати играть похоть. Мне намного больше нравится говорить с настоящим Энджелом, а не с образом, который ты создал ради порно-фильмов, – парирует Ал, хотя его слова едва различимы за кричаще-громкими белыми шумами. Кажется, в комнате даже стало темнее, а глаза Аластора словно загорелись красным. — А кто играет? Может, я тебя хочу, – заигрывающе шепчет Даст. Но, конечно, Аластор просто сбегает. Исчезает при помощи магии, не намереваясь позволять пауку боле распускать руки… *** Сегодня Чарли поручила Аластору приготовить побольше еды: планируется ужин с некоторыми значимыми по меркам ада личностями, обсуждение отеля с важными шишками и все тому подобное. Конечно, Чарли разрешила Алу взять кого-нибудь в помощь, а он, сам не зная, отчего, пригласил паучка, ведь тот как-то упоминул вскользь, что и готовить тоже умеет, мол, «хорош не только в минете». Энджи всеми руками чистит картошку, а Аластор разделывает мясо. Сначала висит напрягающая тишина. Но вскоре они все же решаются ее прервать: — Давно было интересно, почему ты здесь, – начинает алый демон своим приятным тембром. — Ради халявы, конечно, – бросает демон. — Совсем в искупление не веришь? – беседа какая-то слишком живая, не похожая на одну из тех светских и чисто формальных, что обычно ведет Ал. — Не-а. Демоны бесчестные существа. Ни о каком искуплении речи быть не может. Очевидно, что все, кто здесь находятся, делают это ради какой-то своей выгоды. Да и даже если бы искупление существлвало, попытка искупить себя – это уже эгоизм и выгода. В демоне не может быть ничего хорошего… — Я так не думаю, – бросает взгляд на ангела, – каждый попадает в ад за что-то конкретное. Кто за убийство, кто за блуд. За бездействие даже бывает… А значит, вполне может быть, что один на сотню грешник – хорошая, интересная личность, допустившая всего одну ошибку при жизни. — Поэтому ад несправедливое место. И эта несправедливость рождает боль, страдания и злобу. В таком местечке хочешь-не хочешь станешь двинутым психопатом. Ну. Или просто несчастным и разрушенным, – пауза, – а за что ты здесь? — За убийства, – кратко отвечает Аластор, и снова повисает тишина. Диалог оборвался. Радио закончило вещание. *** Кулинары садятся за стол, ожидая, когда блюда, запущенные в духовку, испекутся. Аластор рассматривает черты лица паучка. Его пушистость, его нарисованные стрелочки. И щечки. Ловит каждый вздох. Наблюдает за нежным изгибом плеч, тонкой шеей. — Все же тебе нравится пялиться на меня, – улыбается краешком губ, сидящий совсем близко Даст. — Хаха, нет. — Ну хватит ломаться! Я знаю, что ты втайне дрочишь на фильмы со мной в главной роли, что ты строишь из себя девственницу! – парень приближает лицо неприлично близко к демону оленю. И последний не спешит отстраняться. — Я искренен. — Ты искренне меня не хочешь типа? – вскидывает бровь. — Можно сказать и так, – широкая улыбка не сходит с лица. Энджел решается положить руки на плечи Аластора, и он почему-то их не убирает. — Не говори мне, что тебе совсем ничего во мне не нравится! Ал на секунду замирает, и даже дышать прекращает. Актер ожидает услышать «грудь», «мини-юбка» или «ножки». Слышит: — Улыбка, то, как ты обнимаешь себя нижней парой рук, – осекается, – а еще лицо, когда ты спишь. Энджи тоже на секунду теряется. Что он должен ответить? — Хаа… это все очень интересно, да-а, – улыбка становится более натянутой, – но, может, ты хочешь поговорит о чём-то, – поправляет пушок на груди нижней парой рук, – более близком к моей специальности, если ты понимаешь, о чем я? Энджелу совсем не хочется расценивать слова Аластора как косвенное признание в любви. Не влюблённые люди не обращают внимания на такие вещи… Но отношения, как и чувства, Дасту не нужны совсем, правда. Лыба на лице Аластора становится менее искренней. Более вялой. Но до конца с лица не сходит: не хочется терять видимость того, что все под контролем. Ничего не под контролем! Стоило держать язык за зубами, не разрешать себе проговаривать все, что на уме. Пытается скинуть руку паучка с плеча. — Хэй, обиделся что ли? – хихикает ангел, неожиданно приближаясь к лицу напротив. Бросает жаркий взгляд исподлобья. Сливается с Аластором, не давая опомниться. Дыхание перехватывает. Отстранить паука не выходит… не хватает силы воли оттолкнуть. Отвечать, впрочем, тоже не хочется. Энджел улыбается себе, мол «такими темпами получится затащить его в постель». Касается своими губами его. Приближается. Проталкивает язык дальше. Обхватывает Аластора всеми руками. Дарит тепло, нежность. Заставляет безмолвно задыхаться. Кладёт одну из рук за затылок, оглаживая как будто немного ломкие волосы. Проводит язычком по нëбу. Вдыхает терпкие и приятные духи радиодемона. Пытается вовлечь «партнера» в поцелуй… Аластор теряется, но не выдает этого. Сидит, как и сидел, сложив ладони на собственных коленях. Сердце сбивается с привычного ритма. К своему удивлению Ал понимает, что это его первый поцелуй. Такой жаркий, умелый, мокрый. Аластор пропитывается Дастом, их слюна смешивается, а руки Энджи на затылке заставляют покрыться мурашками и трепетать где-то внутри… в животе бунтуют бабочки. Голова кружится. Ал хочет ответить, но сперва ему не хватает смелости, а потом, как только он собирается сделать это, демон, на последок проведя еще раз языком по нëбу и острым зубкам Улыбашки, отстраняется, вытирая одной из рук слюну в уголках губ, скопившуюся от страстного обмена жидкостями. На языке Ала остается послевкусие Энджела, «вкус первого поцелуя». Волшебное чувство, которое не повторится больше никогда… Кажется, Аластор даже не несчастен оттого, что посвятил этот поцелуй пауку? Тот кидает, как показалось Алу, как будто нежный взгляд и, поправив пушок, шепчет: — Может, продолжим на этой столешнице? – ах, нет, все же взгляд был не нежным, а похотливым… Даст проводит рукой по столу, очень медленно и чувственно. А потом жарко смотрит на Ала. В мире последнего что-то рушится. Разбивается, словно молотком по стеклянной вазе. Снова все упирается в секс. Бабочки разлетаются, покидая «Клубничного Сутенёра» и оставляя горький осадок. — Нет. – все так же не теряет лица, – снимешь ужин с плиты самостоятельно? У меня очень важные дела… – снова исчезает. Аластор раздавлен. Энджел – ничего не чувствует.