Niigo Alphabet Series

は/Ха – 逸れる – Хагуреру – сбиться с пути, блуждать, потеряться. Предупреждения: жестокие мысли, мысли о селф-харме, эмоциональные манипуляции (мать Мафую).

***

Всë кажется неправильным. Цвет неба, шум ветра, тепло летнего солнца на коже. Движение её конечностей, то, как еë глаза пытаются сфокусироваться, эхо еë сердца, бьющегося в пустой груди. Гул в черепе, ледяные копья, пронзающие её тело, невидимая рука, обхватившая её горло. Неправильно, неправильно, неправильно. Она сделала неправильный выбор? Нет, она не могла – это выбор, который ей дала Мать, а та всегда думает о еë интересах. И всё же, почему всё так… плохо? Кажется, её легкие не могут наполниться, её грудь не может успокоиться, её разум не может работать. Всё кажется неправильным, не очевидным, но… немного не по центру, как картина, наклонëнная всего на долю градуса. Не слишком очевидно, но достаточно, чтобы быть замеченным, если присмотреться. Возможно, потребуются некоторые изменения. В конце концов, она провела вот так больше года, переписываясь с Нииго после наступления темноты и слишком поздно ложась спать. Она слишком привыкла полагаться на Канаде, успокаиваться её голосом и согреваться её присутствием. Она слишком долго потворствовала своим желаниям, наслаждаясь бесконечными ссорами Эны и Мизуки и растерянностью Канаде. Как только она привыкнет к этому, этот странный наклон исчезнет сам собой, и она сможет продолжать жить как обычно. Как обычно. Что это значит? Это те пустые, бесцветные дни, которые довели её до грани, те холодные, пустые дни, которые украли её у самой себя? Хочет ли она продолжать в том же духе? Разве она не согласилась жить, бороться, попытаться ещё раз и изменить эту «обычность»? Она больше не знает. Слова на бумаге перед ней плывут и размываются, превращаясь в нечёткие серо-чëрные пятна. Мир наклоняется по странной оси, и она больше не может отличить верх от низа, право от лева, правильное от неправильного. Пустая дыра в её груди пульсирует. Без предупреждения колючие, ядовитые слова, сказанные ей Кайто, вырываются на передний план сознания. Твой противник пытается убить твои чувства. Обвинение кружится в её пустом черепе, раздаваясь всё громче и громче с каждым повтором. Она задыхается и падает вперёд, затыкая уши руками в тщетной попытке заглушить его голос. Заткнись, заткнись, заткнись…! Ты же знаешь, что не можешь продолжать так жить. Вот почему ты здесь, верно? Она ударяется лбом о стол, оказывая на голову такое сильное давление, что чувствует, будто та может взорваться под её пальцами. Несмотря на это, его голос продолжает эхом отдаваться, врезаясь в неё с силой грузовика. — Мафую? — Её Мать, должно быть, услышала звук удара её головы о стол. — С тобой всё в порядке? Нет, думает она, но изо рта вылетает лишь лёгкое и воздушное: — Ах, я кое-что уронила! Если Мать что-то и подозревает, она этого не показывает. Возможно, она доверяет Мафую, доверяет той милой и послушной отличнице, которую вырастила. Возможно, она доверяет выученной беспомощности, которая обвивает шею Мафую, словно петля, превращая ту в добровольную пленницу, слишком глупую, чтобы сопротивляться. Нет, нет! Она не может так думать. Слова Кайто – всего лишь слова, в которых нет ни грамма правды. Мать любит её, переживает за неё, желает ей добра – Мать ни в коем случае не могла бы сознательно разрушить её волю, вырвать её душу, разбить её сердце. — Возможно, ты слишком на себя давишь, — легкомысленно говорит Мать. — Ужин почти готов, почему бы тебе не спуститься пораньше и не помочь мне накрыть на стол? Она еще не закончила работу над домашним заданием, но какое это имеет значение? Её заставили удалить Nightcord, у неё отобрали компьютер и телефон, и ей пришлось загрузить приложение, которое позволяет её матери отслеживать все её действия в телефоне в тех редких случаях, когда ей разрешено им пользоваться. Вдобавок ко всему, она постоянно проверяет, заглядывая в комнату Мафую через случайные промежутки времени, иногда рано утром, не давая Мафую исчезнуть в Секае и таким образом встретить их. Быстрое завершение домашней работы просто приведёт к ещё большему количеству времени наедине со своими мыслями, и Мафую скорее умрет, чем проведёт ещё секунду наедине с этой пустотой в своём сердце. — Хорошо, — отвечает она, настолько воздушным голосом, что это кажется пустым. Слова Кайто, словно предупреждение, звучат в последний раз, когда она встает из-за стола. Кажется, он прав, шепчет ей биение сердца, он прав, и ты это знаешь. Она игнорирует это, рисуя на лице обычную улыбку и спускаясь по лестнице. Мать слышит её шаги, но не отворачивается от плиты, за которой стоит. — Прекрасный запах, — легко врёт она, хотя ничего не ощущает. — Это твоё любимое, — весело говорит Мать. — В конце концов, я должна вознаградить тебя за то, как усердно ты работала. Давление, стоящее за этими словами, удушает, и Мафую чуть не спотыкается о собственные ноги. Спохватившись, она скромно улыбается. — Не нужно заставлять себя ради меня, мама. — Чепуха, я хочу только лучшего для моей Мафую. В голове раздается сигнал тревоги, а в основании её горла зарождается защитное рычание. Требуется удивительное количество усилий, чтобы проглотить его и удержаться от рычания, словно напуганное и загнанное в угол дикое животное. — Спасибо, — вместо этого говорит она, открывая кухонные ящики в поисках столовых приборов. — Отец сегодня ужинает с нами? — Он сказал, что опоздает, поэтому мы можем начать без него. Мафую вновь чувствует рычание, прежде чем успевает спрятать его, и откашливается, пытаясь замаскировать его. Мать, кажется, этого не замечает, слишком занятая накладыванием безвкусного рагу, которое, как она решила в какой-то момент её жизни, было любимым блюдом Мафую. От всего этого у Мафую скручивается желудок и сильное отвращение сжимает основание горла. — Вот как, — удаётся выдавить из себя, сопротивляясь желанию разбить тарелку в руках и проделать кровавые дыры в руках острыми краями. Она не хочет, чтобы эту тщательно приготовленную еду, этот абсолютный фарс материнской ласки, это безвкусное испытание пришлось вытерпеть и преодолеть. Она предпочла бы воровать любимую жареную картошку Мизуки в семейном ресторане, грызть якобы изысканный чизкейк, который Эна купила для группы, или есть дешёвый рамен на полу в спальне Канаде. Конечно, они все имеют одинаковый вкус, подобный пеплу на языке, но… с Нииго она, по крайней мере, чувствует себя в безопасности, в тепле и любви, чего никогда не ощущает дома. Почему, почему она позволила матери отобрать у неё всё это? Всё, за что она боролась, всё, что она построила, исчезло из-за нескольких «нежных» слов, сдобренных ядом. С ней действительно всё в порядке? Держать, как собаку на поводке, выставлять напоказ, как лучшую породу, выполнять трюки на камеру – так ли она хочет прожить остаток своей жизни? Больно, больно, больно. Не обращая внимания, Мать продолжает улыбаться. Мафую глупо улыбается в ответ, стиснув зубы и сжав челюсти, пытаясь сохранить радостное выражение лица. Опуская ложку в тушёное мясо, она старается не представлять, как вместо этого погружает её в Мать и выскабливает внутренности женщины, пока та не становится такой же пустой, как Мафую. Образ гораздо соблазнительнее, чем должен быть, и её пальцы дёргаются от желания наброситься. Жестокость, бурлящая под кожей, пугает её – откуда она взялась и почему не хочет уходить? В то время как другие эмоции Мафую угасают с каждым днем, её гнев упрямо нарастает, перерастая в пламя, которое она не может контролировать. Является ли это следствием прибытия Кайто в Секай? Гнев, который она видела в его глазах, огонь, пылавший в его сердце, ярость, текущая в его крови – повлияло ли всё это на неё? Это война. Как ты думаешь, что ты делаешь, поворачиваясь спиной к своему врагу? Она мне не враг, слабо настаивает Мафую. Она приближается, чтобы уничтожить тебя. Сколько ещё ты готоваа потерять, сколько еще ты готова кровоточить, сколько ещё лжи ты готова проглотить? Её руки начинают дрожать – почему, почему она слышит его, если она не в Секае, когда её не было там уже несколько недель? Потому что ты слышишь не Кайто, отвечает до боли знакомый голос, а себя. Мафую не может сдержать вздох и ложка выпадает из руки, с грохотом падая на пол. Этот голос искажён яростью, пропитан ненавистью, резкий и грубый, но она не может отрицать, что это её собственный голос. Ты настолько потеряла себя, что не можешь узнать даже собственный голос? Конечно, с горечью думает Мафую, разве она не упустила нечто большее? Её надежды и мечты, её симпатии и антипатии, её жизнь и смерть. Её настоящее и будущее, её радость и горе, её любовь и ненависть. Ради матери Мафую отказалсь от всего этого. Сделав то, что ей сказали, она так далеко отклонилась от пути, к которому стремилась, что больше не могла вспомнить, как он выглядел. Было ли для неё сюрпризом то, что она больше не узнавала ту девушку, которой была раньше, девушку, которая знает, что значит желать? — Мафую? О боже, ты в порядке? Как я могу быть в порядке? Голос рычит, словно раненое животное. Ты забрала у меня всё и ждёшь, что я улыбнусь и поблагодарю тебя за это? Стиснув зубы, Мафую пытается отшутиться. Звук выходит напряжённый и глухой, почти горький, и Мать прищуривается. — Что-то не так? Слова звучат скорее как вызов, а может, даже обвинение, чем как родительское беспокойство. Мафую сглатывает хныканье, волосы на её затылке встают дыбом от инстинктивного дискомфорта. — Ничего. — Всё. Мать хмурит брови, обеспокоенная или подозрительная, она не может сказать. — Ты же не ложишься спать вновь слишком поздно? На этот раз она рычит, дико и дико. Мать вздрагивает, задыхаясь, но подозрение всё ещё остаётся. Она ненавидит это. Как послушная маленькая марионетка, она сделала именно то, что ей сказали. Несмотря на свои опасения, она отказалась от своей единственной надежды, своего единственного спасения, чтобы угодить матери. И всё равно эта женщина смотрит на неё с подозрением. Чего ещё хочет от неё Мать? Она хочет, чтобы ты вернулась к тому, какой была раньше. Холодной, пустой, одинокой. Все эти чувства, которые Канаде вернула к тебе, просто мешают её представлению об идеальной дочери. Мафую не может найти в себе силы противостоять, сопротивляться, отрицать. Не тогда, когда истина смотрит ей в лицо с прищуренными глазами и нахмуренными бровями, готовая вырвать ещё больше из её окровавленных рук. Её дыхание тяжелое, неровное, паническое, но в глазах её матери нет ни капли сострадания или беспокойства. — Я… я не хочу это, — задыхается она. Смятение затуманивает лицо Матери. — Что-то не так с тушеным мясом? У тебя болит живот, еда слишком тяжелая для тебя? Неужели эти жалкие слова – лучшее, что ты можешь сказать? Ты боишься её больше, чем боишься потерять все, что когда-либо любил? Вместо того, чтобы говорить ей, чего ты не хочешь, почему бы тебе не рассказать ей, что ты чувствуешь? Ей хочется кричать, рычать, обхватить руками шею матери и задохнуться. Как она может такое говорить, как она может дать понять любимой матери, что превратилась в искажённого монстра? Тогда скажи ей, чего ты на самом деле хочешь, идиотка. Что… чего она на самом деле хочет…? Этот ослепляющий гнев, эта жажда крови, эта пустая боль – что вызвало всё это? Ох. — Канаде… Выражение лица матери тут же мрачнеет. — Я хочу Канаде. Осознание этого успокаивает её, как нежная рука, пробегающая по волосам. Она жаждет не насилия; она не кровожадный и безмозглый зверь. Её загнали в угол, у неё отобрали всё, что она любила, и она просто пытается защитить себя. Канаде. Эна. Мизуки. Нииго, музыка, Секай. Именно эти люди и эти вещи, наконец, сделали её жизнь настоящей. Это был дом, построенный из пепла её умирающего сердца, надежда, возродившаяся тихой и нежной добротой угасающей души, будущее, туманное, но полное возможностей, о которых она никогда раньше не думала. Музыка Канаде изменила её. Работа с Нииго изменила её. Её собственные решения изменили её. Как Мать смела ожидать, что она останется прежней после всего, что произошло? — Мафую, что ты говоришь? Мать движется, словно хочет подойти ближе, прикоснуться к ней. Одна только мысль об этом чуть не вызывает у Мафую рвоту и её желудок скручивается от страха и гнева. — Канаде, — повторяет она снова, будто это единственное слово, которое она знает. — Та девушка с белыми волосами? — Нос матери морщится от отвращения. — Она даже не пытается поступить в университет. Тебе не нужно заботиться о такой девушке, она тебя только унизит. Она снова рычит, дикая, злая, более неуправляемая. Если она скажет ещё одно плохое слово о Канаде… Мафую встаёт так внезапно, что стул с грохотом падает на пол. Я убью её. Мать смотрит на неё в абсолютном шоке и, возможно, даже больше похожим на небольшой страх. (Мафую это нравится немного больше, чем следовало бы.) Не говоря больше ни слова, она уходит. Она даже не удосужилась надеть обувь, прежде чем за ней захлопнулась входная дверь – в любом случае она не чувствует земли под ногами. Выражение лица Матери, стоящей в дверях, бесценно. Страх, такой сильный страх – почему он заставляет её чувствовать себя такой живой? (Потому что это похоже на расплату, заставляющую Мать чувствовать тот же страх, который она носила годами.) — Ма-Мафую! Куда ты уходишь? Домой, к Канаде, думает она, но не отвечает. Не потому, что не может, а потому, что ей не это нужно, не хочется. Возможно, она сбилась со своего пути, но ещё не поздно вернуться.