Красный бархат

      Когда Нана знакомится с Дафной Дюморье, англичанкой, которую она должна была обокрасть, она не думает, что это знакомство перерастёт во что-то серьёзное. Она должна была стать очередной пострадавшей в списке Портовой мафии, но Дафна оказывается не так проста, и на памяти Наны Дафна первая, кто поймал её за руку и дал отпор. Китадэ и по сей день задаётся вопросом, почему тогда Дафна не обратилась в полицию.       Наверное… Упряма, как и она, Нана. Вот почему не получилось убедить Дафну покинуть Йокогаму. Хотя бы на время, пока ВДА или Портовая мафия не разберутся с Достоевским. Проводя с ним всё больше времени, Нана убеждается, что беды от него ждать стоит. Но Дафна Дюморье смотрит упрямо, сверкая зеленью глаз, и ясно даёт понять ей и Накахаре, что никуда она убираться из Йокогамы не планирует.       — Я графиня, — заявляет она. — Я не собираюсь уезжать только потому, что какой-то ненормальный может решить стереть Йокогаму с лица земли. Я останусь и буду бороться, если понадобится. Нас, Дюморье, не так легко взять.       Если бы всё было так легко, думает Нана. Начинается дождь, и она вынуждена подняться со скамьи.       К моменту, когда она добирается до квартиры Дазая, Нану хорошо проверяет дождь на прочность. Вода стекает с тёмных волос, блузка из красной становится бордовой. Она откидывает волосы на спину и слабо улыбается.       — Китадэ?       — Ты мне нужен, — говорит Нана и смотрит ему в глаза. Дазай едва заметно кивает и приглашает её войти. Она следует за ним в ванную, где он, включив свет, помогает ей снимать мокрую одежду, потому что Нана стоит совершенно обессиленная. И работой, и разговором с Дафной.       — Паршивый день? — его пальцы начинают ловко расстёгивают пуговицы на блузке Наны.       — Я разговаривала с Дафной.       — И как?       — Покидать Йокогаму она не захотела. Хотя я, признаться честно, надеялась на другой исход разговора.       Дазай опускается перед ней на колени, расстёгивает молнию юбки на боку и тянет вещь вниз, обнажая живот с россыпью родинок, в который утыкается лбом.       — Дазай?..       — У меня тоже был паршивый день, — отзывается он. Нана, чуть помедлив, запускает пальцы ему в волосы, начиная массажировать кожу головы. Осаму поднимает голову и смотрит ей в глаза. Между ними ведётся диалог на понятном только им языке, и средством выражения слов выступают глаза. Нана чуть втягивает живот, когда ощущает на нём губы Дазая. Поцелуй, ещё один и ещё, он начинает покрывать ими кожу, обхватив бёдра, притягивает к себе.       Дазаю кажется, что он дорывается до Наны. Она — источник, к которому жадно припадаешь, чтобы напиться. Она — рассвет, с которого начинается день. Она — та, которую он с лёгкостью подхватывает на руки и относит в спальню.       Он жаден и ненасытен до поцелуев, до прикосновений, до неё самой. Нана прогибается в спине, подставляя тело под поцелуи и одновременно желая, чтобы Дазай не отстранялся. Он вдавливает её запястья в постель, нависнув сверху, и смотрит Нане в глаза. Она находится под ним, взъерошенная, с часто поднимающейся грудью и блестящими тёмными глазами. Нана нервно облизывает губы, не отводя взгляд.       С Достоевским всё иначе. Быть может, это неправильно и странно — думать о другом мужчине, находясь в постели с одним, — но она не может не сравнивать. Достоевский не знает её так хорошо, как Дазай. Дазай знает, как ей нравится; знает, помнит и делает. Нана выдыхает, комкая пальцами простыню, когда он впивается в её шею, пуская в ход не только губы, но и зубы. Видимо, мстит за все те разы, когда видел следы Фёдора. Такое не скроешь за слоями тонального крема, останется синяк, и Китадэ мстительно впивается ногтями ему в плечо — не одной же ей страдать.       — Давно хотел это сделать, — он покрывает поцелуями её шею. Морщится недовольно, поворачивая голову и глядя на полосы от ногтей Наны на плече. — Как же мне теперь носить белую рубашку?       — Перебьёшься.       В отместку Дазай вновь прикусывает нежную кожу, и Нана стонет — это восхитительно. Как и восхитительно ощущать её, её кожу и тепло её тела, прижимающегося к его. Дазай поглаживает пальцами её лопатку, зацепляет пряди волос Наны, лежащей на его груди и прикрытой лишь простыней. Дождь мерно барабанит в окна, и убаюканный этой мелодией, Осаму прикрывает глаза.       — Я скучала по этому, — раздаётся тихо её голос — Нане тяжело говорить, она слишком устала, измотанная событиями дня и ночи.       — Я тоже, — отзывается Дазай, откидывая голову назад и затылком касаясь стены. — И почему всё так произошло?       — Ты покинул Портовую мафию и пропал, — прилагая усилия к каждому слову, отвечает Нана. — Твой уход разбил мне сердце.       — Знаю. И это вторая вещь, после смерти Одасаку, о которой я очень жалею.       Нана кивает, устраиваясь поудобнее. Дазай убирает волосы с её плеча, скользит по нему пальцами. Нежная кожа. Да и она сама нежная, несмотря на работу, которой занимается.       — Я могу поговорить с Дафной. Может, смогу найти убедительные аргументы.       — Я была бы очень благодарна.       — Но вы обе такие упрямицы… Никак не сладишь, — картинно вздыхает он и ощущает, как пальцы Наны несильно сжимают его бок. — Вы ведь не любите подчиняться. Вот и приходится… Искать альтернативные методы.       — Не бубни, — отзывается она. — Я в твоей постели — чего тебе ещё надо?       Дазай хмыкает.