Его тёмная королева

Уэнсдей влетела в комнату, как летучая мышь. Мрачная, холодная и невозмутимая внешне, как и всегда, но в тот момент, когда Энид заинтересованно сморщила нос, принюхиваясь, Аддамс осознала свою ошибку. Раньше пути от пасеки до Офелия-холл хватало, чтобы взять под контроль все свои эмоции, но сейчас… путь от библиотеки был гораздо более близким, да и пролетела она его на одном дыхании, так что теперь волчье чутье Энид на эмоции позволяло ей определить всё то смятение, что царило в душе Аддамс. — Ну и кто он? — мгновенно ткнула в больное место оборотень. — От кого ты пришла такая взвинченная? — Не понимаю, о чём ты, — отрезала Уэнсдей. — Я была в библиотеке. И она прошла к своему столу, убирая бестиарий в ящик и прячась за печатной машинкой. — Не-е-ет, меня не проведёшь, — Энид мягко спрыгнула с кровати и очень быстро оказалась возле стола соседки. — Расскажи мне всё! Я же твоя подруга, мне можно! Это Ксавье? Или тот парень-бариста, Тайлер? Уэнсдей молча подняла на неё предельно мрачный взгляд, и Энид тут же поняла, что ошиблась в своих предположениях. — О, нет, ни тот, ни другой, — тут же исправилась она. — Кто-то другой, более значимый для тебя. — Ты знаешь, что я ненавижу оборотней? — ледяным тоном сказала Уэнсдей, вцепившись в печатную машинку так, что казалось, ещё немного, и она сломает её. — Вы псы, которые вечно что-то вынюхивают, причём там, где не надо! Займись лучше своей личной жизнью, и не мешай, мне нужно писать. Девушка отвернулась и с такой яростью застучала по клавишам, что Энид осторожно отошла подальше, беспокоясь за свою жизнь. Она вернулась на свою кровать в яркую, разноцветную часть комнаты, но не отрывала взгляд от чёрно-белой фигуры за столом. Это было, пожалуй, первое столь яркое проявление эмоций её мрачной соседки, и Энид понимала, что не может оставить это просто так, не разобравшись, кто послужил этому причиной. Было очевидно, что появился этот кто-то недавно, поскольку первое время в «Неверморе» Уэнсдей была совсем другой. Это был не Ксавье и не Тайлер — слишком явным было чувство пренебрежения и даже… снисхождения Уэнсдей по отношению к ним обоим. Нет, этот кто-то явно сильнее и умнее, так что даже Уэнсдей, чтоб её, Аддамс, уважает его! Кем должен быть такой человек? Что вообще нужно сделать, чтобы завоевать уважение Аддамс и даже… Даже, кажется, её любовь? Убить всех людей в округе? Спать в могиле? Пронзить себе голову рапирой? Если бы Энид знала, как близки к истине её шутливые предположения, она бы очень удивилась… — Прекрати прожигать меня взглядом, — раздался сердитый голос Уэнсдей. — Это, конечно, можно было бы принять за изысканную пытку, но к пыткам у тебя таланта явно нет. Ты мне мешаешь. — Я пытаюсь разобраться, — возразила Энид. — И если бы ты рассказала всё честно, я бы тут же отстала. — В детстве за любую честность меня ставили в угол с лезвиями, — поучительно произнесла Уэнсдей. — С чего бы мне сейчас говорить тебе правду? — О, ну например с того, что тебе не с кем больше поделиться, а одной справляться с таким очень сложно? — предположила Энид. В этот момент в комнату вбежал припозднившийся Вещь. Забравшись на стол перед Уэнсдей, он решительно бросил в неё сложенной в несколько раз запиской. — Вещь, эта записка от него, да? — с восторгом уточнила Энид с другой половины комнаты. — Ах, как это романтично! Плотно сжав губы, Уэнсдей развернула записку и прочла: «Я немного поброжу по окрестным лесам этой ночью, ты же не против, о ядовитейшая из змей? Может, удастся собрать какую-то информацию. Но я не трону Хайда без тебя, я помню о своём обещании. P.S. Если услышишь ночью невыносимые крики из леса — это я развлекаю жителей этого сонного городка. P.P.S. Встретимся завтра, я расскажу тебе всё, что узнал» — Ничего романтичного, даже не надейся, — всё же решила прокомментировать Уэнсдей, обращаясь к затаившей дыхание Энид. — Просто сегодня ночью у кого-то из жителей случится пара сердечных приступов от страха. — Разве не это и есть твоё представление о романтике? — удивилась Энид, и Уэнсдей сжала губы ещё сильнее. Разорвав записку на множество частей, она сожгла её над свечой, чтобы любопытная соседка не добралась до послания, после чего, приготовившись ко сну, легла в кровать. Но сон, разумеется, не шёл. Это было ожидаемо. На её пальцах ещё горел пепел от записки Фестера, а на губах — тот мимолётный, ничего не значащий для него поцелуй, на который её толкнуло безумие, не иначе. Уэнсдей сердито качнуло головой. Если уж безумие решило наконец снизойти на неё, оно могло бы проявиться как-нибудь по-другому. Например более смело. Если уж она безумна и терять нечего, можно было бы поцеловать его по-настоящему. Но нет. К сожалению, она в своём уме, так что никакие поступки не спишешь на то, что разум покинул её. На мгновение Уэнсдей позволила себе представить, что было бы, если бы ей действительно можно было сделать всё что угодно. Всё, что ей захочется. Если не было бы никаких препятствий… Никаких последствий. Никаких условностей — ничего между ними, кроме того, что действительно хочется. Последняя мысль отрезвила Уэнсдей. Всё упиралось в обоюдность желания, и даже разрушив все стены и преграды, она бы остановилась, потому что делать что-то против его воли — немыслимо. — Отчаяние пахнет очень тоскливо, знаешь? — раздался из темноты голос Энид. — Если я вдруг завою — не удивляйся, но у тебя поистине талант заражать этим отчаянием. — Отчаяние — моя колыбельная, — помедлив, ответила ей Уэнсдей. — И волчий вой с этой колыбельной не сочетается, так что будь добра, сдержись. На кровать Аддамс забрался Вещь, и Уэнсдей с трудом — из-за темноты, уж точно не из-за слёз в глазах — различила его жесты. «Вот это ты попала». — Это уж точно, — едва слышно прошептала Уэнсдей, проваливаясь в сон.