Его тёмная королева

— Я почти уверена, что Ксавье — это Хайд, — упорствовала Уэнсдей, расхаживая туда-сюда по пасеке. — Сам подумай, он постоянно появляется там, где я или кто-то другой видели монстра, он рисует его раз за разом, и он знает, где укрытие монстра! — Не думаю, что это он, смерть души моей, — попытался успокоить её Фестер. — Он бы тщательнее охранял свою мастерскую, кроме того, уже убил бы тебя после того как ты увидела его рисунки. Наш же Хайд наоборот, уже неоднократно доказывал, что не хочет тебя убивать. Думаю, это кто-то из тех, на кого ты и подумать не можешь, и уж точно не щенок-художник, за которым ты так пристально следишь и которого подозреваешь. — Ты прав, — подумав, мрачно признала Уэнсдей. — Что ж, тогда я должна проверить ещё один вариант, очень странный. — Звучит как самый верный путь, — одобрительно кивнул мужчина. — А с тем щенком, Ксавье… Подумай, может, стоит с ним поговорить? Если он не Хайд, то может быть полезен в твоём расследовании, змейка. — Я подумаю, — с сомнением протянула Уэнсдей. — Вообще-то мне не нужна его помощь, и так справлюсь. Подумать, однако, у неё возможности не выдалось. Невыносимый художник, как обычно, появился именно там и тогда, где его хотелось бы встретить меньше всего. Он поймал её в лесу, когда она шла со встречи с Фестером. Впереди уже показался двор «Невермора», полный праздношатающихся студентов, и Уэнсдей ускорила шаг, чтобы побыстрее скрыться в тёмном углу своей комнаты. После общения с Фестером все эти глупые дети казались ей ещё хуже, ещё невыносимее, и только невероятное самообладание, воля и желание закончить расследование удерживали её от побега. — Уэнс! Уэнсдей ненавидела, когда её имя как-либо сокращали. Ненавидела, ненавидела, ненавидела. Все это знали. Даже порой слишком настойчивая Энид не рисковала поступать так безрассудно. И только Ксавье упорствовал в своём желании умереть долгой и мучительной смертью. — Чего тебе? — мрачно спросила Уэнсдей. — И прекрати издеваться над моим именем! — Да ладно тебе, — художник безбашенно улыбнулся. — Можем поговорить? — Говори. — Не здесь. Слишком много лишних ушей. Пойдем в мою мастерскую? Ты всё равно уже туда забиралась, и не раз, видела всё, что можно и что нельзя… — Если ты решил меня убить именно сегодня, но это крайне глупо, — сообщила ему Уэнсдей, идя бок о бок в сторону мастерской. — И к тому же доставит мне одну только радость. Помни об этом. — Как раз об этом я и хотел поговорить! — кивнул Ксавье. — О смерти? — О радости. Проходи, — и он галантно открыл перед ней дверь. В мастерской было тихо и даже… уютно? Все чёрно-красные картины с изображением Хайда были убраны под ткань или перевернуты к стене, на столах царил художественный беспорядок, а сквозь непрозрачные стекла просачивался свет. Уэнсдей не стала тратить много времени на разглядывание обстановки. Она повернулась и исподлобья уставилась на Ксавье. Молча. Начинать разговор первой она уж точно не собиралась. И парень, кажется, это понял. — Слушай, эээ, — неуверенно начал он, где-то растеряв весь свой пыл, с которым зазывал её в мастерскую. — Я хотел тебе сказать… — У тебя есть примерно две минуты, чтобы изложить суть твоего ко мне дела, прежде чем моё терпение закончится, и я уйду отсюда, оставив твой бездыханный труп, — оповестила его Уэнсдей. — Отлично, я понял, — взял себя в руки Ксавье. — Дело в том, что у меня было видение. О тебе. И ещё об одном человеке. — Надеюсь, в этом видении меня убивают? — равнодушно спросила Аддамс. — Да, — без улыбки откликнулся парень. — В этом все и дело. Я увидел, что ваши судьбы с этим человеком тесно переплетены. Вы оба не можете сказать толком, что между вами происходит, но для вас обоих это очень важно. Я бы посоветовал поговорить честно, потому что вы оба этого заслуживаете. Заслуживаете друг друга и счастье быть вместе. Хотя это и не моё дело… — Вот именно, не твоё, — поджала губы Уэнсдей. — Ты сказал, это очень важно, а вместо этого несешь какую-то романтическую чушь. Твои две минуты на исходе, и я, пожалуй, всё же убью тебя. Вот это будет действительно счастье. Ксавье, выслушав её угрозу, кивнул и серьезно добавил: — Я просто хотел сказать, чтобы он был рядом с тобой до того, как ты поймаешь чудовище из леса. Вот что за важная вещь. Просто пусть он защищает тебя, как делал это всегда. И тогда всё получится. — Замечательно, — едко произнесла Уэнсдей, разворачиваясь в сторону выхода. — Только за то, что ты пообещал мне скорую смерть, я тебя пощажу. Только обещай, что ты не будешь говорить такую же сопливую речь на моих похоронах. — Ладно, я буду молчать и сурово хмуриться, — усмехнулся парень, подхватил какую-то картину, замотанную в ткань, и почти силой вручил её Уэнсдей. — Вот, держи. Это тебе. Считай подарком на день рождения, хотя он не сегодня… Ну, в общем, неважно, я нарисовал её в трансе и, поверь, ты не захочешь оставлять её у меня. Ты сохранишь её лучше. И его. Дальше слушать предсказателя-художника Уэнсдей не стала. Последнее время буквально всё и так было ударом для её терпения, а тут ещё этот щенок со своими розовыми соплями… Звучит так, как будто он начитался любовных романов Энид, причем выбрал самые отвратительные и плохо написанные. Придя в комнату, Уэнсдей с облегчением увидела, что Энид где-то гуляет, а значит, у неё есть время побыть одной. Осторожно, как ядовитую змею, положив картину на кровать, Аддамс медленно развернула ткань и тут же отпрянула в сторону, застыв мраморным изваянием, когда увидела, что там было нарисовано. Там были они. Уэнсдей и Фестер. Он стоял за ней, как обычно, защищая от всего мира. Она была впереди, как обычно, доверяя ему больше всех в этом мире. Фестер обнимал её, скрестив руки на талии, а она сжимала руками его сплетённые ладони. Между их руками проскальзывали молнии Фестера, до того реалистично нарисованные, что, казалось, её сейчас и правда ударит током. Они были вместе. Нерушимо и вечно. Звук открывающейся двери заставил Уэнсдей действовать со сверхзвуковой скоростью. Мгновенно замотав картину в ткань, она метнулась в сторону гардеробной, чтобы спрятать там это… это… эту мечту. Мечту, которую нужно бы уничтожить, чтобы не увидел никто другой, но на это у Уэнсдей не хватило воли. В комнату вошла Энид. Уэнсдей, выйдя из гардеробной, взглянула в сторону окна и выпалила, не сумев сдержаться: — А когда успел наступить вечер? За окном и правда сгущались сизые сумерки. Приближалась ночь. — Что, так засиделась за своим романом, что не заметила, как прошло время? — весело спросила Энид, но, взглянув на Уэнсдей, встревоженно переспросила. — Ты в порядке? Через такую мешанину чувств даже волчье чутье не пробьется… Тебе больно или ты счастлива, никак не могу понять? — А разве это не одно и то же? — непослушными, онемевшими губами спросила Уэнсдей и поскорее сбежала в душ. Она простояла над картиной несколько часов, сама того не заметив. Теперь уже она точно не сможет отличить любовь от боли — потому что прямо сейчас испытывала и то, и другое…