Его тёмная королева

— Ну конечно, я просто идиотка! — шипела себе под нос Уэнсдей. — Как можно было не догадаться? Фестер наверняка догадался, это только я проворонила всю информацию. Она знала — даже если Фестер догадался, он не сказал бы ей. Она сама попросила — нет, даже потребовала — оставить этого маньяка ей. Он никогда не стал бы ломать ей игру, к таким вещам он относился очень бережно… К ней он относился очень бережно. «Приди в себя, Уэнсдей Аддамс, — со всей злостью, на которую была способна, сказала себе девушка. — Ты ещё не совершила ничего выдающегося, чтобы позволить себе даже просто думать о нём! Сначала поймай монстра и его хозяйку, а уж потом я подумаю… И может, позволю тебе сделать что-нибудь безумное». Замотивировав себя таким образом, Уэнсдей вернулась к размышлениям об убийствах и монстрах, быстро возвращаясь в «Невермор». Конечно, когда она уезжала, то понимала, что там остались незаконченные дела, но даже не подозревала, как близко всё это время была зачинщица всех убийств и хозяйка Хайда — Лорел Гейтс. Вещь незаметной тенью следовал за Уэнсдей. У него был свой интерес в том, чтобы Аддамс как можно скорее разобралась со своим расследованием. После победы над Хайдом Вещь собирался за шкирку притащить Фестера и заставить их с Уэнсдей поговорить. Смотреть и дальше, как эти двое страдают от своего упрямства и чересчур строгих моральных принципов было невозможно… За разоблачением мисс Торнхилл Вещь наблюдал из оранжерейных зарослей, чтобы не попасться никому на глаза. Когда Уэнсдей ударили по голове лопатой, он ненадолго завис, пытаясь определить, не понравится ли ей это, но когда убедился, что девушка всё же без сознания, и не по своей воле, тихо отполз назад. Время было звать подмогу. Промчавшись по ночному лесу, Вещь нашёл Фестера на пасеке. Подергав его за край пальто, Вещь жестами описал ситуацию. — И куда её понесли? — тут же вскочил на ноги Фестер. — В склеп Крегстоуна? Я понял, спасибо, друг. Вещь начал было жестикулировать ещё активнее, но Фестер перебил его: — Я надеюсь, ты не забивал Уэнсдей голову этим бредом про спасение любви всей жизни? Замолчи, Вещь! Ты всегда был неисправимым романтиком, но жизнь — намного более жестокая штука. И, не слушая его больше, Фестер бросился к склепу. Притаившись у его дверей, они с Вещью заняли выжидательную позицию. Внутри то и дело вспыхивал какой-то мертвенно-бледный свет, вспышками проникая наружу. — Это похоже на ритуальные казни, которыми Уэнсдей увлекалась в детстве, — шепотом пояснил Фестер Вещи. — Боюсь даже представить, что она там делает. Пока ждём, Вещь, нельзя ломать ей игру. Наконец из склепа на всех парах вылетел Крегстоун — безобразный, с отходящей пластами кожей, гноящимися глазами и отвратительным трупным запахом. За ним, как верная собачонка, бежала Лорел Гейтс — она же профессор Торнхилл… — Этот ритуал проводила не Уэнсдей, — побелевшими губами прошептал Фестер и бросился внутрь склепа. Внутри он увидел самую страшную картину, которую не мог, да и не хотел никогда даже представлять. Уэнсдей лежала на полу: истерзанная, окровавленная, едва живая. — Нет! — яростно крикнул Фестер, в мгновение ока приближаясь к ней и падая на колени. — Нет, нет, нет, Уэнсдей, я должен был прийти раньше… Уэнсдей, смерть души моей, давай, посмотри на меня, — и он начал судорожно пытаться остановить кровь, закрыть все её раны руками — но их было слишком много. — Фес…тер, — прохрипела Уэнсдей почти разорванным горлом. — Я… написала… новую мелодию… для виолончели. Ты… послушаешь? Она… специально… для тебя. — Разумеется, моя королева, — горячо сказал он. — Мы с тобой со всем справимся, и я с удовольствием послушаю твоё новое произведение. Я польщён, что ты сочинила его для меня. Это лучший подарок. Так что давай, сейчас я что-нибудь придумаю с твоими ранами и всё будет хорошо. Видишь, ты можешь говорить, значит, связки не задеты. Всё будет хорошо, — как безумный, повторял он, вот только на этот раз безумие не было тщательно отрепетированной и привычной маской. Оно было реально. Оно проникало со страхом, по капле отравляя кровь, и Фестер понял как никогда четко, что без Уэнсдей ему не жить. Если она сейчас умрет — ему будет плевать на целую школу, да даже на целый мир изгоев, которым придет конец от огня и меча Крегстоуна. Всё, что ему было важно — его девочка, его королева, лежащая на полу склепа, истекающая кровью. Она уже не могла говорить, только цеплялась непослушными, слабеющими пальцами за его ладонь, оставляя кровавые следы. Глаза её закрывались. — Нет, моя королева, смотри на меня, — лихорадочно шептал Фестер. — Я не должен был оставлять тебя одну, пока ты вела расследование, я не должен был… Смотри на меня, пожалуйста, не отключайся. Сейчас, я что-нибудь придумаю. И Уэнсдей до последнего держала глаза открытыми, вглядываясь в лицо Фестера, словно хотела, чтобы воспоминание о нём осталось высеченным в её памяти. Но даже её сильная воля была не безгранична. Силы кончились, рука разжалась — она больше не держалась за ладонь Фестера, не смотрела на него, и он завыл — как не выли даже волки, тоскливо, отчаянно, безнадёжно. Возле Уэнсдей начал формироваться полупрозрачный силуэт девушки, так похожий на неё. Остатком сознания, которое ещё не поглотила бездна безумия, Фестер сообразил, что это та самая Гуди Аддамс, которая приходила к Уэнсдей в видениях. — Исцели ее, — прорычал Фестер вне себя от страха. — Исцели, она должна жить. — У всего есть своя цена, — спокойно сказала Гуди, осматривая тело Уэнсдей. — Я заплачу любую цену, — ни на секунду не задумался Фестер. — Забери у меня всё что хочешь. Можешь забрать мою жизнь, всё равно она мне не нужна без Уэнсдей. Главное, моя королева должна жить, слышишь?! — Что ж, — задумчиво проговорила Гуди. — Думаю, я смогу с ней договориться. В таком случае, береги её, Фестер, ведь я больше не смогу. Береги её всю оставшуюся жизнь. — Клянусь. Призрак могла бы и не говорить этого… И без того самым главным, самым ценным в его жизни была Уэнсдей, и сегодня, когда он не уследил, не уберёг… Случилось самое страшное, то, чего он никогда не простит себе. И он не позволит, чтобы подобное случилось ещё раз. Ни за что на свете. Он не отойдёт от Уэнсдей, пойдет за ней хоть в Преисподнюю, так что она будет в безопасности. Фестер не знал, о чем Гуди договаривалась с Уэнсдей. Но всем своим существом он уловил момент, когда страшные раны его королевы начали понемногу затягиваться. Она задышала и открыла глаза. — Фестер, — вот каким было её первое слово после возвращения из-за грани. Он схватил её и прижал к себе, боясь задушить в объятиях, но ещё больше боясь отпустить, перестать чувствовать, ощущать, что она жива. В эйфории от этого чуда Фестер прижался губами к её виску — непозволительно, недопустимо, но это было всё, чего он желал в своей жизни. — Я ещё не очнулась? — пробормотала Уэнсдей, поворачивая голову так, чтобы оказаться с Фестером щека к щеке. — Хорошо, что ты со мной. Жалко, что вот так — только когда я без сознания или вообще умираю. — Ты не умираешь, — твёрдо сказал мужчина, не в силах оторваться от девушки. — И ты уже в сознании, моя королева. Она тут же отодвинулась от него, исподлобья следя за реакцией. Это было ожидаемо, но всё равно больно, так что он грустно улыбнулся. — Где Крегстоун? — спросила Уэнсдей, пытаясь поменять тему на ту, где она могла хоть как-то удержать контроль. — Ушел в «Невермор» вместе со своей шавкой Лорел, — тут же откликнулся Фестер, подавая ей руку и помогая подняться на ноги. — Думаю, там сейчас будет жарко. Остатки смертельного безумия ещё плескались в его глазах, и он долго не мог выпустить ладони Уэнсдей из своих, бездумно осматривая её, просто чтобы убедиться — она цела, с ней всё хорошо. Жива. Жива. Жива. Уэнсдей не зря годами взращивала в себе несгибаемую волю и решимость. Как бы ей не хотелось сейчас шагнуть ближе к Фестеру и остаться в его объятиях навсегда, в «Неверморе» оставались ещё незаконченные дела. — Мне нужно идти и покончить с Крегстоуном, — это было последнее, что она хотела бы сказать в такой момент и едва ли не самое тяжелое её решение в жизни. Но так было нужно. — Я иду с тобой, — безапелляционно заявил Фестер, немного придя в себя. — Я не смогу отпустить тебя одну, прости, о смерть моего сердца. «Не надейся», — хлестко сказала самой себе Уэнсдей и кивнула. — Идём, — сказала она. — Мне нужен тот меч, которым мама убила Гейтса. Им я убью и Крегстоуна. Больше они не разговаривали, идя в сторону «Невермора». Слова здесь были бы лишними.