Его тёмная королева

Поместье Аддамсов встретило её привычной домашней атмосферой: темно, пусто, мрачно, зловеще каркают вороны на скелетных останках скрюченных деревьев в саду. Лишь в гостинной горел большой камин, немного разгоняя тьму. Уэнсдей зашла и увидела родителей, сидящих в кресле. Они, как всегда, сколько Уэнсдей их помнила, держались за руки и смотрели друг на друга влюблёнными взглядами. Уэнсдей чуть не стошнило от этого зрелища — тоже привычно, так было каждый раз. — Родители, — мрачно произнесла девушка. — Соизвольте оторваться друг от друга хоть ненадолго, а то мне придётся всё же вырвать себе глаза, а это слишком хлопотно. — Моя грозовая тучка приехала! — обрадовался Гомес, тут же подбегая к дочери и стискивая её в объятиях. — Когда мы услышали про чудовище рядом с «Невермором», мы так обрадовались за тебя! Это просто невероятное везение, согласись? — Да уж, — процедила Уэнсдей. Настроение у неё было даже более паршивым и мрачным, чем обычно, и явно не в хорошем смысле этого слова. Мортиша поднялась из своего кресла — прекрасная и величественная, как и всегда — пристально вгляделась в мрачное лицо дочери и нежно сказала мужу: — Гомес, милый, ты проиграл в нашем споре. — В каком из них? — тут же заинтересовался Гомес, переводя взгляд с жены на дочь. — Ты всё же убила свою соседку? — обратился он к Уэнсдей. — Взорвала «Невермор»? Привезла домой всю библиотеку Белладонны? Что? О, скажи, я вне себя от любопытства! — Если вам нечем больше заняться, кроме как заключать глупые пари, то это явно не моя проблема, — холодно сказала Уэнсдей. Она не любила не понимать, о чём идёт речь. — Я говорила тебе, Гомес, что это произойдёт ещё до выпуска из «Невермора», — тонко улыбнулась Мортиша и обратилась к дочери. — Милая, ты привезла с собой картину, которую тебе подарил тот смешной мальчик-художник? Мы могли бы повесить её в твоей комнате, смотрелось бы замечательно! — Хватит! — мгновенно выйдя из себя, крикнула Уэнсдей. — Ничего я не привезла! Почему вообще об этом знают все, кому не надо, что за проклятие?! И она, не став дожидаться ответа на свой риторический вопрос, резко развернулась и побежала в свою комнату. Оказавшись в своём убежище, она истыкала кинжалами манекен, стоящий в углу комнаты, а потом, внезапно обессилев, упала на кровать. Энид не раз говорила ей, что слёзы помогают — вот только Уэнсдей пообещала себе не плакать ещё в детстве, и он своего обещания отступать была не намерена. Ещё одна ночь без сна вымотала её, но сон упорно не шёл. Уэнсдей лежала, бездумно глядя в потолок. Утром она вышла к завтраку, настроенная на войну и убийства. — Одно слово на неправильную тему — и я уеду гораздо раньше, чем планировала, и вряд ли появлюсь здесь на каникулах, — сразу же предупредила она родителей. Однако они и сами, кажется, решили не затрагивать опасную тему. — Не понимаю о чём ты, милая, — высокомерно сказала Мортиша. — Будешь кричащие фрикадельки? — тут же подхватил Гомес. — Твои любимые! Мы готовились к твоему приезду!

***

Время дома тянулось невыносимо медленно и походило на болото, из которого не выбраться. Она мало ела и почти не общалась ни с братом, ни с родителями. Днем Уэнсдей опустошенно бродила по мёртвому саду, который успокаивал её. Ночью она порой ощущала, что за ней кто-то следит, но не удивлялась — таков уж был дом Аддамсов! Но только в такие ночи она и могла нормально заснуть — без этого тяжёлого, следящего взгляда она так и лежала всю ночь, не сомкнув глаз. В «Невермор» Уэнсдей отправлялась ещё более худая и мертвенно-бледная, чем приехала оттуда. Кампус уже практически восстановили. Оставшиеся разрушения уже не мешали нормальной жизни академии — если, конечно, слово «нормальный» можно использовать по отношению к «Невермору». Первые учебные дни прошли так же тоскливо, как и пребывание дома. Уэнсдей буквально превращалась в тень самой себя, и это заметили все вокруг. — Что с тобой? — не выдержав, осторожно спросила Энид как-то вечером. — Ты была живой, гораздо более человечной во время своего расследования дела Хайда. Я подумала, что ты когда-нибудь сможешь даже улыбнуться… А сейчас снова как отрезало. Как в первые дни, когда ты сюда только приехала. Даже хуже. Ты выглядишь почти как призрак. Уэнсдей помедлила, размышляя над тем, чтобы вовсе не отвечать на этот возмутительно наглый вопрос, но на презрение сейчас нужно было потратить слишком много сил — которых у неё уже не было. Как не было их и на красивую, изощренную ложь. Поэтому пришлось ответить честно: — Я была живой, пока рядом был Фестер. Сейчас его рядом нет, а ради вас всех я не вижу смысла притворяться. — Эх, два упрямых дурака вы с ним, — тяжело вздохнула Энид. — Он же тебя знает, мог бы и начать разговор первым… Хотя и ты хороша! — Он не дурак! — тут же яростно кинулась Аддамс на защиту Фестера. — Если он ушёл, значит, на то были причины, он никогда ничего не делает просто так. Значит, я сделала что-то не то, понять бы ещё, что?.. — последнюю фразу Уэнсдей произнесла тихо, больше для себя, хотя чуткий волчий слух всё равно услышал эти слова. Энид молча переглянулась с Вещью. Тот жестами показал ей: «Дело безнадёжное. Они оба попали». На следующий день, когда Уэнсдей сидела на уроках, бездумно глядя в окно на лес, над деревьями вдруг с громким карканьем пронеслась стая воронов. Прищурившись, Аддамс разглядела среди деревьев синеватые всполохи электричества. Дальнейшее она помнила смутно — разум уже не имел права голоса, в дело вступил автопилот для экстренных ситуаций. Отпросившись в туалет, Уэнсдей сбежала с уроков и со всех ног побежала к месту аномалии в лесу. Они с Фестером столкнулись примерно на полпути. Он поймал её в объятия и как тогда, в склепе, прижался щекой к щеке. — Уэнсдей, — выдохнул он облегчённо. — Моя королева. Прости, мне пришлось уйти, появилось срочное дело. Я должен бы уйти… Хотя я знаю, что обещал тебе, что буду тут, когда ты приедешь, но не выполнил обещание, прости, прости. Вцепившись в него двумя руками, Уэнсдей прижалась как могла близко, впитывая ощущения, стараясь вплавиться в него, врасти, чтобы больше не расставаться. — Ты закончил свои дела? — спросила она, когда голос начал хоть немного слушаться. — Нет, — с сожалением сказал Фестер. — Я вырвался ненадолго, чтобы увидеть тебя, убедиться, что всё хорошо. Но мне нужно будет уехать ещё на какое-то время. Я вернусь, как только смогу, смерть души моей. Нужно проследить, чтобы глазастого щенка-Хайда хорошенько устроили в его новом «доме» — а тебе нужно ещё немного побыть здесь, в безопасности, но без меня. — Пообещай, что ты не умрёшь, — потребовала Уэнсдей. — Обещаю. Уэнсдей, я… — он ласково провёл рукой по её лицу и тихо продолжил. — Я вспомнил наш язык музыки. Тот, который мы сочинили, когда ты была маленькой. Я не услышал в тот вечер, что там есть не только боль, потому что сам слишком сосредоточился на боли. Я должен идти, моя королева, но я скоро вернусь, и мы поговорим. Давно пора было это сделать, но я трусливый дурак, прости меня ещё и за это, — Уэнсдей всё никак не хотела разжимать руки, поэтому Фестер продолжил её уговаривать. — Я должен уйти, Уэнсдей. Я не оставлю тебя больше так надолго, обещаю. Но ты должна меня отпустить, змейка, без твоего согласия я не смогу уйти. Давай, ты же моя мрачная умница. — Хорошо, — звучно проговорила Уэнсдей, вздёрнув подбородок как можно выше и запретив себе любые эмоции. — Тогда научи меня останавливать сердце. Перед тем, как уйдёшь. Помнишь, раньше перед любым путешествием ты всегда учил меня чему-то сложному? Чтобы было, о чём подумать, пока тебя нет. Так вот сейчас научи меня останавливать сердце. — Нет, моя королева, — против воли вновь вырвалось у него её истинное прозвище. — Сожалею, но этому я тебя не научу. Мне правда жаль отказывать тебе в новом знании, но я не буду останавливать твоё чёрное сердце. Оно должно биться — это всё, что имеет для меня значение в целом мире. — Что ж, ладно, — не удивилась Аддамс. — Тогда пообещай, что и своё ты не будешь останавливать, пока ты где-то там, далеко. Это будет честно: если ты не хочешь остановить моё сердце, то пусть бьётся и твоё. А то в последнее время ты стал слишком часто его останавливать. Мне это не нравится. Фестер лишь тяжело вздохнул, едва сумев удержать на лице кривую улыбку. Его тёмная королева была, как всегда, весьма наблюдательна. Может быть, даже слишком наблюдательна и упряма для его спокойной жизни, но он не хотел бы менять в ней ничего: ни мысли, ни слова, ни одного движения души или тела. — Хорошо, Уэнсдей, — согласился Фестер, слегка пожимая её руку в прощальном жесте. — Я обещаю тебе. Я не буду останавливать своё сердце, пока я далеко от тебя. Хотя на самом деле оно бьётся по-настоящему только когда ты рядом. Она посмотрела на него глазами цвета бездны, нехотя отступила на шаг и, скользнув пальцами по его ладони в безмолвном обещании, унеслась прочь. Никто из семейки Аддамс не любил долгие прощания…