Его тёмная королева

Несколько мучительно-долгих дней спустя Уэнсдей вошла в свою комнату и, пребывая в анабиозном состоянии, даже не сразу поняла, кто стоит возле её кровати. Фестер застыл у изголовья, пристально разглядывая картину, которую Уэнсдей, вообще-то, запрятала в самый дальний угол гардеробной. — Вещь притащил меня сюда силой, — задумчиво сказал Фестер, не оборачиваясь. — Сказал, что я просто обязан это увидеть. Знаешь, впервые за много лет я с ним полностью согласен… И, кстати, он просил передать, что они с Энид ушли на ночёвку к Йоко, делать маникюр и смотреть фильмы. — Он вовремя смылся, — сказала Уэнсдей, собрав себя по кусочкам. — Я предупреждала его, что если он тронет эту картину, то я вырву ему все ногти, так что он никогда больше не сможет делать маникюр. — Если бы у нас с тобой был дом, я бы с удовольствием повесил там эту картину, — спокойно продолжил Фестер — о, как же ей не хватало этого уверенного спокойствия и силы, исходящей от него! — Мой дом — это ты, — ответила Уэнсдей, не успев подумать. Фестер наконец отвернулся от картины и подошёл к девушке. Мягко скользнув пальцами по запястью, он взял её руки в свои и сказал: — Уэнсдей, ты самый смертельный яд для моего сердца. Оно не бьется, когда ты далеко, а когда ты рядом — сходит с ума. Позволь мне сойти с ума вместе с моим сердцем. Рядом с тобой. — Я бы вырвала твоё сердце, чтобы сохранить его самой, — вновь не успев обдумать свои слова, откликнулась Уэнсдей. — Оно твоё в любой момент, — заверил её Фестер. «Безумие наконец снизошло на меня, — подумала Уэнсдей. — Слишком хорошо, чтобы быть реальностью. Да и плевать. Кому нужна скучная реальность, когда тут он?» Безумие давало ей возможность не думать, а просто сделать то, что она хочет. Желания же её давно были очевидны. Она схватила Фестера за воротник, притянула ещё ближе к себе и коснулась его губ. Фестер оплёл её руками, как ядовитый плющ, боясь отпустить хоть на мгновение, ведь она могла растаять как дым, улететь птицей, упасть звездой с ночного неба — его тёмная королева была способна на всё. — Безумие моё, — прошептал Фестер, на мгновение оторвавшись от её губ. Как и когда они оказались на кровати — не смог бы сказать никто из них. Фестер, не разрывая поцелуй, лёг рядом, так, чтобы не придавить случайно девушку. — Это реальность? — вдруг строго спросила Уэнсдей, глядя на него в упор, глаза в глаза, и он поразился, как её обсидиановый взгляд мог потемнеть ещё больше от испытываемых эмоций. — Да, — ответил он со всей уверенностью, что была в его распоряжении. — Веришь мне? — Всегда, — просто ответила Уэнсдей и снова потянулась за поцелуем, дрожащими прохладными пальцами скользя по его лицу. Он скользнул рукой по её спине под уже расстегнутой рубашкой, едва переводя дыхание от близости, от шелковистой гладкости кожи, от того что это она, его Уэнсдей, так близко, тут, с ним, и позволяет ему то, на что он редко осмеливался даже в мечтах. — Ммм, — неуверенно протянула Уэнсдей, и Фестер тут же остановился, вопросительно взглянув на неё. Будь он проклят, если хоть что-то сделает против её воли, испугав или расстроив! — Что такое, Уэнсдей? — тихо спросил он. — Не бойся, скажи. Мне остановиться? — Мне кажется, я недостаточно компетентна в вопросе. Я не думала, что эти знания мне когда-либо понадобятся, и избегала их. Может, ты сначала посоветуешь профильную литературу? Я хочу научиться. Хочу сделать это, но сделать правильно, чтобы тебе не было стыдно за меня. Он взглянул на неё ещё пристальнее, не веря своим ушам, и осторожно сказал: — Моя королева… Тебе ничего не нужно читать. Единственное, что имеет значение: хочешь ты этого или нет. — Я хочу, — Уэнсдей, не выдержав, спрятала лицо у него на груди, чтобы не смотреть в эти смущающие глаза. — Тогда просто доверься мне, — мягко сказал Фестер. — Тебе не нужно знать об этом больше всех или отрабатывать движения, как в фехтовании. Ты уже идеальна, моя королева, что бы ты не делала. — А если я сделаю что-то не так, и ты поймёшь, что я не идеальная? — тихо прошептала девушка. — Невозможно, — уверенно сказал Фестер. — Ты же моя тёмная королева. Всё, что ты сделаешь или не сделаешь — правильно. Но если ты боишься, мы можем остановиться. Тебе нужно только сказать. — Не останавливайся, — прошептала ему Уэнсдей прямо в губы и начала стаскивать одежду. Безумная ли это фантазия или реальность — она не намерена была больше терять время. Вскоре пальцы уже путешествовали по телу, не встречая сопротивления одежды. Фестер не умел играть на виолончели, но Уэнсдей, послушная его пальцам и губам, словно бы слышала прекрасную музыку — музыку их любви и боли, которую им пришлось пережить на пути друг к другу. — Фестер, — единственное слово, которое смогла выговорить Уэнсдей. — Фестер… Оно осталось, высеченное огненными буквами на подкорке мозга, даже в этот момент безумия, когда все другие слова куда-то пропали. Она цеплялась за Фестера отчаянно, боясь, что стоит ей отпустить — и он исчезнет, обернётся сном. Наутро Фестер обнаружит на своих руках следы от тонких, но сильных пальцев, не покажет вида, но будет гордиться этими отметинами, как лучшей наградой. Когда они проснулись, солнце уже давно взошло. Уэнсдей, открыв глаза, обнаружила, что не разжала хватку на предплечье Фестера даже во сне. Расслабив руку, она тихо сказала, не поднимая глаз: — Прости что вцепилась. Страшно отпускать, — голос её был немного хриплым, сорванным ночной симфонией. Никому другому в целом мире Уэнсдей не решилась бы признаться, что боится, а любому случайно узнавшему скорее всего перерезала бы горло. Но Фестер — это Фестер, ему можно всё. — Ничего страшного, моя королева, — так же тихо шепнул он ей на ухо, вызывая толпу мурашек. — Держись, сколько хочешь, я и сам не хочу тебя отпускать. — Скоро придёт Энид. И надо будет идти на занятия. Пора вставать, — подал голос здравый смысл Уэнсдей, но, вопреки своим же словам, она только ближе прижалась к Фестеру, не выказав никакого желания осуществлять все эти, несомненно, разумные, действия. — Сейчас уже пойдём, — согласился с ней Фестер, тоже не собираясь вставать с кровати. — Ты поможешь мне убить Энид, если она растрезвонит о нас на весь «Невермор»? — лениво поинтересовалась Уэнсдей. — Эта волчица предана тебе, как щенок своей хозяйке. Вряд ли она сболтнёт лишнего, — заверил её Фестер. — Но если нужно, я помогу убить кого угодно, моя королева. — Это хорошо, — сонно прошептала Уэнсдей. — Я в тебе никогда не сомневалась. Глаза её неудержимо закрывались. Вскоре в комнате раздавалось только тихое сопение. Ласково усмехнувшись, Фестер убедился, что она крепко заснула, и тенью выскользнул из её объятий. Собрав по комнате вещи, он оделся, а вещи Уэнсдей сложил аккуратной стопкой. Сразу после этого он повернулся к двери, вдруг насторожившись. Дверь открылась и в комнату проскользнул Вещь. Фестер приложил палец к губам, призывая к тишине. Вещь согласно качнул пальцами и выскользнул назад в коридор. Фестер вышел следом за ним и увидел неуверенно переминающуюся с ноги на ногу в коридоре Энид. — О, хух, вы здесь, — сказала она. — А то я не знала, можно заходить, нельзя или, может, вы вообще всё ещё упрямитесь оба… — Я сказал Уэнсдей, что ты не доставишь проблем, — всё же решил внести ясность Фестер. — Я был прав? — Конечно, — замахала руками Энид. — Вы же знаете, я всегда за Уэнсдей, как и вы, впрочем. Вот только… Честно говоря, всем, кто хоть раз вас вместе видел, и так всё понятно. Просто решила вам сказать, потому что вы двое — единственные, кому не было всё очевидно. Фестер сжал губы, злясь на себя за упущенное время, и отрывисто сказал: — Я понял тебя, волчица. Мы с Уэнсдей с этим разберёмся. А ты не слишком донимай её, иначе, боюсь, убийства не избежать, а мне не хочется с утра пораньше копать могилу. — У вас с ней даже угрозы одни на двоих, — вздохнула Энид и тихо проскользнула в комнату. Когда Уэнсдей проснулась, на соседней подушке уже лежал чёрный георгин, самый траурный цветок из всех, что она видела. Осторожно проведя рукой по лепесткам, Аддамс спрятала улыбку в подушке. Энид, правда, всё равно её увидела, и потом долго ещё по-собачьи трясла головой, пытаясь удостовериться, что улыбающаяся Уэнсдей ей не приснилась…