О кофе и о любви

Только пепел знает, что значит сгореть дотла.

Но я тоже скажу, близоруко взглянув вперёд:

не всё уносимо ветром, не всё метла,

широко забирая по двору, подберёт.

Иосиф Бродский.

Оглушенный, пришпиленный к новой реальности, как рыба к горячим камням мостовой, Валерка добирается до номера, старательно ни о чем не думая — и, конечно же, думает только о том, что видел. Разумеется, завтра же, так и не изобретя для своей совести хоть сколько-нибудь благообразный предлог, он возвращается в кафе на улице Сухого дерева, только сейчас заметив неброско красующуюся над дверью вывеску «Сезоны». И кленовый лист в четырех цветах, от нежно-салатового до буро-коричневого, символизирующий цикличность жизни. Лаконичная простота названия выглядит на удивление уместно. В валеркиной душе сезоны вот тоже вовсю сменяют друг друга. И если при первой встрече, неожиданной и случайной, в нем попеременно боролась сдающая позиции зима, трещавшая всем льдом по швам, и весна с ее невиданным моментным буйством красок, сейчас внутри прочно установилась осень — переменчивая, непостоянная, тоскливая недостижимым, вымораживающая прошедшим. А время спокойного, полного отсутствия противоречий лета так и вовсе еще не пришло. Да и придет ли? Валера помнил о задании, какая бы буря ни творилась у него внутри. Честно таскался неcколько дней к редакции, где не застал ничего интересного, даже проследил интеллигентного вида пожилую пару, с которой по агентурным данным наружного наблюдения поручик ранее имел обыкновение встречаться, но пара была совершенно вне подозрений и скорее задумчивой, чем угрожающей. На кладбище, куда они, а вместе с ними — и следующий на почтительном отдалении Валерка, направились как-то почти под вечер, было тихо и печально. Надгробия, равнодушно смотрящие на поздних посетителей, как и положено однообразны, пара даже запуталась и несколько раз сворачивала не туда. Сам поручик в особняке с башенкой более не появился, к редакции и близко не подходил и вообще как сквозь землю провалился. Валера помнил о задании. Но помнил как-то… отвлеченно. Главным для него совершенно непрофессионально и меж тем — совершенно обыденно — становится другое. В "Сезонах" Валерка практически живет, забегая дважды в день то с произвольной газетой, то с книжкой, единственной, которую удалось раздобыть, то с пустыми руками, но всегда ищущим — и находящим взглядом. Он перепробовал, неустанно коллекционируя вкусы странные и не очень, уже штук пятнадцать вариаций кофе, но не может насытиться одной — Овечкиным-компаньоном, Овечкиным-потерянным-почти-другом. У него предательски частит сердце, не привычное к такой дозе кофеина в сутки, но кофе — законный повод появляться здесь и оставаться рядом, и Валерка им всецело пользуется. Пользуется сухой полуулыбкой, когда Овечкин интересуется, чего же столь внезапно нашедший себя адепт кофе желает на сей раз. Пользуется вскользь брошенными ремарками, о погоде ли, о прессе ли, о жизни здесь, во Франции. Пользуется тем, что под закрытие люди или набегают себе разом, чтобы также синхронно схлынуть, или же не приходят вовсе, оставляя Валере иллюзию, что это время — только его и ничье больше. Невыносимая близость, немыслимая ранее и столь доступная теперь, затягивает его, как подземная речка затягивала бы в свои сети искателей сокровищ. Валерка в каком-то восторженном оцепенении просиживает их беседы, что-то спрашивает, что-то отвечает, иногда невпопад — а потом ходит по номеру, как пьяный, фразы-улыбки-реакции Овечкина перекатывая в памяти, будто речные окатыши. Да и свои улыбки тоже, как те, с которыми делится незначительными на первый взгляд эпизодами юности, к которым у Овечкина-разведчика никогда не было бы допуска. Вот как про Юзовку, родную и почти забытую, без попыток резво заменить ее на недостижимый покамест Петербург, о котором только в книжках читал. Про рассветную Бахмутку с ее гротами и речными сокровищами, про глупое "на спор" и честное свое исполнение условий без попытки схитрить. Про то, как учился, учился, да не особо давался ему французский. Как всегда тяготел к поэзии и сам даже пробовал, но окружение от этой тяги быстро отучило, времена и нравы требовали других вещей... Здесь Валерка спешно затыкался, чтобы тему не развивать, ограничивался скомканным "ну вы же понимаете", рассчитывая, что отсылка ко всем известным событиям сработает как громоотвод. Чтобы Овечкин действительно понимал все, что Валерка на войне творил, ему совершенно не нужно. Пуще воздуха нужно Мещерякову другое: чтобы Петр Сергеевич еще раз посмотрел на него вот так, как сейчас. Вроде как шутливо поднятая бровь, мол, глядите-ка, опять пришел — но оно такое честное, несколько удивленное и совершенно неуверенное. Словно не ждал, но рад, что дождался. Конечно, за этими нечаянными беседами Валерка незыблемо молчит о львиной части своей жизни: о работе, о войне, о партизанских вылазках в далеком семнадцатом, о важном задании в двадцатом, о редких встречах с крымскими знакомыми в течение последующих четырех лет — почти со всеми, кроме… Эта всеобъемлющая ложь куда больше той, что случилась в Ялте. Масштабнее, шире. Она щедро разбавляет почти пасторальную картинку, делая ее почти невыносимой. Потому что Валерка как наяву видит тонкий красный проводок — границу, которую переступать нельзя. Потому что тогда ничего уже будет не изменить. Но не может отказать себе в том, чтобы подойти к этой границе как можно ближе. Открывая дверь кофейни, он каждый раз считает шаги, синхронизируя с ними дыхание, лишь бы не нестись вперед в несвойственной ему радости. А нестись хочется, будто Валерке опять семнадцать, вот только с одной поправкой: в семнадцать так не хотелось. Тогда хотелось выжить. Теперь хочется жить. И улыбаться, и даже петь. И одновременно хочется всего этого не делать, потому что ему кажется, что… Валера мог бы малодушно сказать, что ему контроль за ситуацией давно не принадлежит, что все это — роковая цепь случайностей и то, что в принципе случиться не должно… Но правда в том, что именно Мещерякову и именно теперь под силу отменить нулевую точку, в которой он пребывает, и развернуть движение собственного вектора в прямом или обратном направлении. А разворачивать придется, не вечно же ему посреди неопределенности болтаться. У Овечкина уже нет-нет — да проскакивает во взгляде вопрос какой-то невысказанный, и Валера не уверен, как на такой вопрос, случись он сейчас, отвечать. Потому сказать ему нечего. Пока нечего, думает Мещеряков, прикрывая дверь кофейни. Не сейчас. Не сегодня. Еще немного времени взаймы, немного — это же не преступление, правда? Их встреча — самое необыкновенное, что с Валеркой случалось за последнее время. И упускать это он не намерен. Ни единой секундочки. И никому не позво… — Валерий Михайлович, — негромко окликает его голос из-за спины, и Мещеряков круто разворачивается, подспудно готовясь к нападению, даже раньше, чем, опешив, идентифицирует говорящего. — Что вы так смотрите? У меня, к вашему вящему сожалению, нет амнезии, вам не могло повезти в этом дважды. Подойдите. Ну же. Валера, помедлив, переходит на другую сторону улицы. Руку на полпути к нагану остановить удается, потому как его внезапный знакомый устраивать пальбу не намерен. — Что вы сюда таскаетесь, как на службу? — без обиняков выдает поручик Перов. Валерка глотает невежливое «а вам какое дело» и не менее дружелюбное «отчитываться не собираюсь, уж всяко не перед вами». Размышляет, как бы так сказать, чтобы не сказать ничего. Находит. — Здесь варят исключительно вкусный кофе, — с непроницаемым видом кивает он в направлении кофейни, не спуская с поручика подозрительного взгляда. Еще бы: когда хвостом за объектом ходишь двое суток, позже напрочь потеряв его из виду, а затем сам он выходит на контакт, в голову в первую очередь лезут мысли о том, что механизм слежки придется перекраивать. Во вторую — возможность вытянуть полезную информацию под видом перепалки. Единожды разведчик — всегда разведчик. — А вы у нас известный гурман, — ерничество в голосе Перова узнаваемо, даже слишком. — Гурман, которому еще учиться и учиться юлить. Не делайте такое лицо, Валерий Михайлович, просто я старше и опытнее вас. Заслуга времени и обстоятельств, не моя. И в обмене эвфемизмами, на который вы, очевидно, настроились, потакать вам я не стану. Напротив, скажу прямо: оставьте человека в покое. Вам мало того, что вы видите, еще добавить хотите? Ему не просто мало. Ему откровенно недостаточно. Валерка за те пять лет, что нет-нет да возвращался мыслями к операции в Крыму, не задумывался о том, как он скучал. Не по Овечкину даже, по тем ощущениям, что каждая их встреча в нем будила. Ту неделю в Ялте он кратко, но ярко прожил. Однако гибель, как Валерка думал, штабс-капитана, а затем и Бубы, враз это бьющееся желание жить в нем перечеркнула. Он не мог идти дальше, не оставив что-то важное на ялтинском берегу. Груз бы не вывез, хребет бы проломился. Проще было отказаться. Так он и сделал. — Даже если и так, вам что за печаль? — мотивы, по которым Перов так опекает Овечкина, проносятся в валеркиной голове нестройным галопом, выбрать какой-то один не получается. — У вас ведь есть друзья там, в России? Неуловимые эти ваши, — вопросом на вопрос отвлеченно отвечает Перов. Валерка прослеживает его взгляд в направлении уже закрытого кафе. — Не замечал за вами особой приязни в Ялте. — И в этом вы правы, — неожиданно соглашается поручик. — Ну так с Ялты, вашими стараниями, почти пять лет прошло. Жизнь не стоит на месте. Люди тоже. — Ваша, может, и не стоит. Моя тоже. А... — Валера запинается и не может перейти в наступление, потому что не может определиться с тем, как перед оппонентом Овечкина называть. Господином штабс-капитаном? Это только взвинтит градус полемики, да и сознательно ставить себя сейчас по другую сторону политического водораздела Валера не хочет. Петром Сергеевичем? Ещё лучше, та же Ялта в миниатюре, круг второй. По фамилии? Такой фамильярности он позволить себе не может. А Пьером — не станет, потому что не готов отождествлять Овечкина только и исключительно с Парижем. — Забыть определенные вещи было бы благом, — понимает его ход мыслей Перов, но понимает на свой лад. И метко переводит стрелки. — Скажете, не так? Вам вот ничего не хотелось бы вычернуть из своей богатой биографии? Хотелось. Бильярдную и удар по шару вот вычеркнуть хотелось неимоверно. Но тогда с Валерой еще не было того знания, которое появилось сейчас. Он сомневался, бестолково бегал к Кошкину, бездарно прожигал время под деревом на обрыве, но не сделал единственного, что имело смысл — не направил шар в другую сторону. Именно об этом хочется забыть так сильно, что помниться точно будет до конца жизни. — Биография — это не книга. Ее так просто не перепишешь, — сожаление в голос само закрадывается, и Валерка спешит его извести тут же, прищурившись, выдыхает зло. — Или размер блага и его избирательность теперь определяете вы? Не великовата ли ноша? Злость клубится в нем змеей, лишь наращивая кольца. Мещеряков спорить готов, что Перов Овечкину ни словом, ни намеком о действительной роли штабс-капитана в ялтинской истории не обмолвился. Не тревожил память, может, сразу смекнул, что так сподручнее будет во Францию пробираться... Кстати, надо будет выяснить, как Петр Сергеевич вообще здесь оказался. Может, все же через Констанцу? — Вы отдаете себе отчет в том, что делаете или что только собираетесь сделать? — флегматично прерывает Перов его размышления, по обыкновению уйдя от вопроса. — А собираетесь вы по своей прихоти влезть в устроенные жизни нескольких человек, сложившиеся так, как сложились, потому что черт вас принес под двери именно этой кофейни несколько дней тому назад… Знаете, я не дам вам этого сделать. — Не дадите и дальше сажать сердце, злоупотребляя вкусным кофе? — делает вид откровенного дурачка Валерка, но Перову все еще не до его эвфемизов. А жаль. — Это сколько угодно, сажайте, и чем быстрее, тем лучше, — с нескрываемым удовольствием советует поручик. — Нет, я не дам вам навредить ему сверх того, к чему вы уже причастны. От такой несправедливости Мещеряков аж пропускает вдох. — Как трогательно, — цедит он, не сразу справившись с дыханием. И добавляет лениво-ехидно, пристально собеседника, поморщивщегося от такого внимания, рассматривая. — Только есть одна маленькая деталь, поручик: лжец ведь здесь не только я. Так что не вам читать мне мораль. — Мне хочется вас убить, — помолчав, буднично роняет Перов, и Валерка хмуро соглашается: — Уверяю, это вполне взаимно. Оба знают, что это крайне нежелательно. Смысл сотрясать воздух дальнейшей полемикой? Остается только разойтись в разные стороны, хотя Мещеряков уверен — это не последний их разговор.