Все грехи искуплены

      Николай улыбнулся. — Феденька, как ты думаешь, можно ли полюбить самого Бога? Можно ли хотеть быть Его и хотеть присвоить себе Его полностью? Не будет ли считаться это грехом, о Бог мой? — Ты не достоин Бога, для тебя это самый страшный грех, Гоголь. — Ох, раз так, Дос-кун, — Николай отпустил Фëдора, но снова взял за руку и, порывшись в карманах, что-то достал — давай я докажу преданность своему Богу?       Нож. В руках Гоголя был нож. — Что ты собираешься сделать, чëртов псих? — закатив глаза, спросил Достоевский. — Всего лишь доказать свою преданность Богу и присвоить себе Бога. К чему вопросы, Дос-кун, если ты всë знаешь?       Николай был не прав, сейчас он ничего не знал. Сейчас он находился в режиме ожидания следующего действия, пытаясь предугадать дальнейшие шаги, что практически не получалось, лишь ещë сильнее запутывая в этом цирке. В цирке уродов, где выступают гнилые человеческие душу. Действительно, уроды.       Как ни странно, но Николай отпустил руку Фëдора и провëл ножом себе по ладони. Гоголь делал это аккуратно, будто что-то выводил, хотя, наверное, так и есть. С руки блондина потихоньку стекала кровь. Постепенно потоки всë усиливались и усиливались, но это была не крайность.       Николай развернул ладонь к Фëдору. Вся рука была в крови, но несмотря на это можно было разглядеть, что же выводил Гоголь. Это было всего одно слово. Всего одно слово, что пугало до дрожи — "Федя". Именно так Николай решил доказать свою преданность? — Дос-кун, твоя очередь. — с улыбкой сказал Николай и схватил Достоевского за руку, развернув ладонью наружу. Рукав и рука мигом окрасились в кровавый цвет, ведь Гоголь схватил рукой, где только вырезал имя своего Бога — Дос-кун, ты готов? Ха, к чему мне это, у тебя нет выбора.       Первый надрез. Лëгкая и жгучая боль. Фëдор зашипел. Он попытался вырваться, но все попытки были тщетны, поэтому пришлось терпеть все эти унижения. Николай медленно разрезал плоть, будто его цель была не "присвоить Бога", а "выпытать Бога". Кровь постепенно стекала, пачкая как и одежду Фëдора, так и Николая. Гоголь также аккуратно водил на ладони Достоевского ножом.       Через несколько мучительных минут эта пытка с натяжкой была закончена. "Коля" — слово, что было написано на ладони, откуда хлестала кровь. — Ну вот, Феденька, видишь, мы теперь связаны! Разве это не прекрасно, Дос-кун? — Николай искренне улыбнулся и сжал ладонь Фëдора, на которой только что вырезал своë имя.       Достоевский приложил все усилия, чтобы не издать ни малейшего звука, хоть и было довольно больно. Но эта боль — пустяк, каждый день он переживал намного больше моральных страданий. Всего лишь молчать — простая задачка, задевающая слабость Николая. Неизвестно, на руку это или нет, но почему бы не повеселиться и поиздеваться над Гоголем в ответ? — Ох, Дос-кун, зачем же я тебя спрашиваю, если ответ ничего не изменит? Конечно же, незачем. Тебе было больно, Феденька? — Николай склонился и поцеловал ладонь Достоевского. Лëгкое прикосновение чуть усилило незаметную боль, но также этот поцелуй был в некоторой степени приятен. Между болью и наслаждением уже давно стëрты границы, эти два чувства смешались в одно единое — Так лучше, Бог мой? — Гоголь улыбнулся. Все губы были в крови, как и область лица вокруг них. Николай даже не стал оттирать кровь, лишь облизнулся — Дос-кун, как же вкусна твоя кровушка! Вот бы попробовать тебя всего, попробовать самого Бога на вкус, разве это не свобода?       Фëдор не стал отвечать. Становилось всë веселее и веселее. — Дос-кун, ты не хочешь со мной говорить? — Гоголь встал во весь рост, снова схватил Достоевского за волосы и потянул на себя. Николай смотрел сверху вниз, будто это он здесь всемогущий Бог. Во взгляде ничего не читалось, лишь пустота, словно это не Николай Гоголь, а просто неживая кукла.       Фëдор тоже ничего не выражал, лишь пустым взглядом глядел в очи своего мучителя. Глядел в душу Николая. Он никогда не подозревал, что может оказаться в такой ситуации, никогда не подозревал о том, что его будут дëргать за волосы, словно псину. — Ничего, дорогой Дос-кун, у нас много времени, ты обязательно полюбишь своего самого преданного последователя. — блондин провëл ножом по щеке Достоевского — У тебя целая вечность, чтобы усвоить свой урок, Фëдор Достоевский, а пока что я буду проливать твою кровь, если ты не будешь со мной разговаривать, пока ты меня не полюбишь. Понял, Бог мой? — монотонно проговорил Николай, сверля всë таким же пустым взглядом душу Своего Бога.       С лица стекала кровь, пачкая одежду. Шрам обязательно останется, порез глубокий. Фëдор всë также молчал. — Тишина... Это твой ответ? Хорошо, Феденька, я учту, но и ты учти, потом ты будешь на коленях молить о прощении, оплакивая все свои грехи. Какое открытие, Бог тоже грешен! Дос-кун, все грешны, мы все — грешники, не бывает святых, есть лишь мерзкие лжецы, что несут хуйню Своему Богу — тебе, Федь. Раз ты это ещë не понял, то ты слишком доверчив к тем, кто знает тебя как Бога. Но не беспокойся, Дос-кун, ты больше никогда не вспомнишь об этих мразях, мы вместе навсегда. Я никогда не совру тебе, мой дорогой Бог.       Второй надрез по лицу. — Я могу тебя освободить от цепей, лишь попроси прощения, Бог мой. — и он снова улыбнулся. — Но даже не вздумай рушить это идиллию, Феденька, тебе только хуже будет. — говорил Николай, глядя брюнета по голове и мягко улыбаясь — Ты согласен, Дос-кун? Всего одно слово, но я тебя не заставляю. Подумай, мой Бог.       Фёдор не искренне не хотел смотреть Николай в глаза. Не хотел смотреть туда, где прячется что-то по-сильнее Дьявола, и Достоевский это признавал. Признавал, что пред ним стоит тот, кто может забрать в свои руку Дьявола, но никогда не одолеет Бога и вечность будет платиться за грехи свои.       Николай посмел усомниться в истине. Николай посмел перечить Богу. Николай посмел угрожать Дьяволу. Вот он — самый главный грешник в этом мире, но в то же время и святой. — Бог, Создатель сего мира — самый, что ни на есть грешник. Он не сможет искупить все свои грехи. Дос-кун, ты — Бог, убивший тех, кто был тебе дорог одним прикосновением. Ты не мог управлять своей способностью, но это лишь жалкое оправдание грешности и ничтожности всего бытия.       Сердце забилось в два раза сильнее, казалось, что оно сейчас выпрыгнет из груди. Во взгляде застыл страх и ужас. Перед глазами стали мелькать картинки, будто то кровавое месиво он видел не много лет назад, а буквально полчаса назад. Боль в руке уже не чувствовалась, но появилось твёрдое желание как можно сильнее вращать Гоголю. — Ты совершил преступление и понес за это наказание, но разве наказывать Бога — не преступление? Бог — творец сего мира, так чего же ему не нарушить правила и оставив себя без наказание, которое сам же создал своим преступлением, создав столь грешный мир? Поэтому преступления и наказания едины, это единое целое, как частицы инь и ян. На первый взгляд чёрное и белое, но на самом деле является серым. Значит, и убийство, которое ты совершил, когда ещë был ребëнком не является преступлением и не является наказанием, а лишь случайно выпавшей чередой событий, показывающих несовершенство божественного творения.       Сердце бешено колотилось и из-за страха, и из-за гнева, и из-за непонятного чувства облегчения, что наступило в ненужный момент. Облегчение от чего? От того, что не нужно строить из себя само совершенство, ведь Николай понимает, что даже Бог грешен?       Гоголь оказался намного умнее, чем он себе представлял. Мало того, что Николай его похитил, так еще и сумел вывести на эмоции, довести до грани того, чтобы повестись на его манипуляции и заговорить.       Это не Николай, это кто-то выше Бога и дьявола.