Арданский аутсайдер

Едва “Дагора” такси вырулила с залитого солнцем перевала, как впереди завиднелась крепость. Инир жадно впился в неё взглядом — правда дом? — это как наркоману в ломке показали бы дозу. Он помнил и обожал каждый камень пятнадцатиметровых стен с колючей проволокой по верху, с наблюдательными башенками и бойницами. Шероховатость сизой брусчатки мостовых, цветочный аромат влажных от росы вертикальных садов на утренней пробежке. Обследована каждая улочка, облазан каждый закоулок… вместе с дружищей. Каменный исполин, хранивший их всю жизнь в объятиях тысячелетней мощи. А потом исполин захотел его сожрать. Воздух разрезал тяжёлый рокот — с вертолётной площадки, скрытой за ангарами, поднялся в небо транспортник. Кто-то улетал на задание. Обычный день. За ромбами проволоки на тренировочном полигоне наставники гоняли молодняк. Голые по пояс альфята лет четырнадцати, блестящие от пота на жаре, отрабатывали приёмы рукопашки. Дети помладше нарезали бегом круги по плацу. По ярко-зелёной траве оврага двое ландшафтников катали газонокосилки. Всё как всегда. Исполин прожевал очередную свою клетку и даже не заметил. Такси остановилось перед коротким мостом, который вёл к арке ворот. Пятиметровые бревенчатые створки всегда были открытыми, потому что их не нужно было запирать. Настоящие запертые ворота стояли внутри — в головах и сердцах. И вырываться из них приходится с боем, обдирая мясо, оставляя на них ошмётки. На будке охраны колыхался на ветру флаг с гербом гауров: скрещенные мечи, стрелы и копья. Никаких щитов, только оружие нападения. На своих — тоже. Щит-Витар оказался лишний. Сайрен расплатился с водителем, и вышел вслед за Иниром на дорогу, надев рюкзак. Инир только сейчас увидел, что на альфе тоже зелёный траурный костюм, и в нём он напоминает медбрата из миряковской клиники. В воздухе стоял резкий аромат свежескошенной травы. Ветер доносил сюда выкрики наставников с полигона. Инир стоял перед аркой ворот и не мог сделать шаг. Снова идти по улицам крепости, к площади, к Главному Дому? Мимо зелёных секторов, мимо родной школы, домов друзей? Ему понадобилось сжечь полдуши топлива, чтобы вырваться на орбиту с этой планеты. Если он сейчас спустится назад, хватит ли ему сил оторваться снова? Или эта попытка дорушит его к собачьим чертям? — Я туда не пойду. — Голос скрипнул надтреснуто. Он чувствовал на себе встревоженный взгляд альфы. Сайрен неловко топтался там — ему, собственно, было насрать, его волновал только его эмбрион и его репутация. Потому и частный самолёт — чтоб поберечь нервы инкубатора. И не лететь нельзя: что кланы скажут? Что бойд подлюка из ревности не сопроводил мужа на похороны лучшего друга? Весь народ на хольме видел, как дорог Иниру Витар. И наверно, сейчас Сайрену тоже не улыбалось идти в крепость гауров, где его неделю назад размазали и физически, и психически, а потом, как издеваясь, объявили героем. — Ладно… — Альфа сказал, кажется, с облегчением. — Где костёр? Инир отвернулся от ворот и зашагал вниз, под холм, где утоптанная тропа по дну оврага вела вокруг крепости к горам. Ему теперь только в обход. Дорога как шрам, прочерченный в теле горы. Под ногами — жёсткая, высушенная добела не земля, а спрессованная каменная крошка и пыль, хрустящая под протектором подошвы. Кроссовки “Скадо” — кто их надел на него? — плотно влипали в рельеф, обволакивали вросшие в тропу камни и корявые, вылезшие на поверхность корни, отполированные тысячами ног. Солнце — не ласковое, июньское. Чем выше они поднимались, тем более злое. Било в затылок, жгло голую кожу головы, где проборы меж косами. Раскаляло хлопок траурного костюма до ощущения горячей печной заслонки на плечах. Воздух сухой, разреженный, и каждый вдох — это работа. За спиной — почти не слышный шорох шагов альфы. Немой конвой. Запах тут был объёмный, слоистый. Едкая на солнце смола сосен прочищала нос до гортани. В воздухе стояла известняковая пыль со сладковатым ароматом мела. На полдороге вверх, когда лёгкие уже горели от долгого подъёма — снизу раздался отдалённый гулкий звук. Крепостной колокол отбивал прощальные шестнадцать ударов. Значит, из ритуального зала сейчас выносят тело. Шестнадцать веков предков провожали в последний путь своего потомка. Иниру послышался в голосе колокола укор: предки были недовольны потомком, выбравшим дезертирство из жизни. Не оглядываясь на крепость, он продолжил путь вверх. Каменный круг площадки, выложенной тёмными плитами, уже был готов. Свежие поленья, аккуратно сложенные колодцем, тонкие ветки, набитые внутрь, закопчённая металлическая решётка под ними. Смола на торцах брусков блестела в косом солнце, пахла терпко и чуть сладко. За оградой внизу распласталась Роща Вечной Жизни. Сюда, к каменному кругу, ветер доносил снизу влажный, тяжёлый запах зелени — как из огромной духовки с травами. Бессмертный изумрудный океан шевелился ленивыми волнами. У костра ждали только трое бет лет под пятьдесят — Инир встречал их в крепости, но имён не помнил. Двое в синей униформе Службы Порядка с гербом гауров на спине, третий в траурном костюме. Беты переговаривались вполголоса, досматривали укладку, поправляли железные концы креплений по углам кострища. Взгляды бет метнулись к Иниру, шедшему первым, скользнули по зелёной ткани, остановились на бойдовских косах. — Инир… — Беты поприветствовали его соболезнующими кивками. Увидев Сайрена, вытянулись почти в струнку. — Господин Леннарт. Они почтительно склонили головы, один прижал ладонь к груди. Пропаганда отработала: выбраковка официально числился как герой арданского народа. Но только официально. Уважение из хроник поверх презрения из кулуаров. Слой на слой. Сайрен шевельнулся за плечом Инира. Он будто боялся напоминать о своём присутствии: вдруг омега сорвётся и заистерит? Следовал за ним, словно что-то раздражающее обмоталось вокруг ноги и волочится следом, оторвать нельзя. Инир шагнул к полукругам скамеек под прозрачным навесом и сел на дальний край первого ряда. Ряд для самых близких, здесь его место. Сайрен опустился рядом на скамью для близких, отгораживая Инира собой от остального амфитеатра. Может, у бойдов как-то иначе сжигают… да плевать, пусть сидит тут. Тот, кто стал последней каплей Витара — куда уж ближе? Шорох ног поднимался снизу — волна, которая послышалась раньше, чем показалась сама процессия. Первыми показались четверо альф с носилками, братья Витара и кузен. Полозья терлись о плечи, ремни натягивали ткань. На предплечьях выступали жилы. Инир врос в скамью — показалось, что на носилках кто-то с двумя руками! Это вовсе не Витар, это всё ему снится, там же тело с дву… мя… ру… …с одной. Пустой рукав расшитой синей рубашки. Сероватая полупрозрачная скульптура, словно выточенная из сердолика, не блестела на солнце, поглощала лучи. “Пламя предков” сделало его неузнаваемым — это не он! Ближе подойти? Со своего места Инир угадывал знакомые очертания лица — иллюзия! Но даже отсюда, с десяти метров, видно было впадинки-полосы на щеке и шее — шрамы от осколков, словно дружище чесанула когтями росомаха… Вискам стало больно, как от тугой повязки. За спиной шебуршало, оттуда несло смесью разгорячённых от подъёма в гору тел. Шорох ткани, тяжёлое дыхание, стук ног. Инир не отводил взгляда от лежащего на носилках тела. Куда он выстрелил? В голову? Единственная рука с той стороны — там пулевая воронка под серым слоем состава? Инир заметил рядом движение — альфы десантной группы Витара подходили поздороваться с Сайреном за руку. Один, второй, третий — по-траурному сдержанно, но уважительно приветствовали хольмдара. Потом подошёл кто-то неровной походкой. Инир оторвал взгляд от тела на носилках: осунувшийся как от болезни Роган хромал, опираясь на костыль, упёртый в подмышку. Он коротко кивнул Иниру — не улыбаясь, с понятным “держись” во взгляде. Потом перевёл глаза на Сайрена и протянул ему ладонь с видом профессионального уважения. Никаких претензий, никаких «ты мне колено выбил и чуть не задушил». Альфьи колени, зубы, руки — расходники. Казалось, каждое рукопожатие выпрямляет Сайрена. Плечи альфы уже не опущены, подбородок не клонится вниз. Гауры склеивали ему самооценку тем же клеем, которым бойды до этого годы её расшибали. Снаружи почёт, внутри всё равно трещины. Косметический ремонт. Эльги в зелёном костюме появился в поле зрения как-то боком, словно материализовался из другого мира. Наклонился и обнял его за плечи. — Мне так жаль. — В голосе вина… и будто виляние хвостом. Вспомнилось его: “Инир имеет склонность становиться нестабильным, это же скандалист”. Больше всего брат волновался, что Инир в аффекте выдаст родителям участие Эльги в его побеге с выбраковкой. Пальцы у брата были холодные, мокрые — он то ли только что вытер слёзы, то ли замёрз на жаре. Лицо красноносое, помятое, детское и по-взрослому усталое одновременно. Инир механически наклонился к нему, позволил прижаться, но сам как будто не прикасался — тело сидело, а его внутри там не было. Эльги отошёл и сел где-то позади него. К носилкам подошёл папа Витара. Огромный живот обтянут тканью, грудь тяжело вздымалась — они с ребёнком поднимались в гору вдвоём. Всего две недели назад их семья возвращала земле Олли… На лбу пятидесятидвухлетнего омеги блестел пот, губы сжаты в белую нитку. Но рука с факелом не дрожала. Тот, кто зажёг в Витаре огонь жизни, теперь зажигал его последний огонь. Дрова вспыхнули — одежда съёжилась и почернела на скульптуре. Инир словно смотрел кино — не могло ведь это быть по-настоящему? Через несколько минут дрова раскалились достаточно, и серая плёнка “пламени предков” с шипением вспыхнула насыщенно-рубиновым фейерверком. До скамьи долетел жар, лизнул лицо. Пахло смолой, жжёным маслом, чем-то сладким, тяжёлым. Запах похорон. Тот самый, из детства, который прилип к памяти, как копоть к камням. Папа Витара отбросил факел и оглянулся. Инир встретился с ним взглядом. И увидел то же выражение неодобрения, хмурого обвинения, как в тот день, когда Витар привёл его к себе домой и сказал своему папе, что Инир останется, им нужна будет вода с электролитами и посткоитальное. С той ошибки всё началось. Брат Витара, омега Милаш, подбежал и взял папу под руку, тяжело повёл к скамье. В сторону Инира и Сайрена Милаш бросил такой же осуждающий взгляд. Мол, припёрся, ещё и выбраковку притащил, посадил на скамью для близких. Инир так долго смотрел на пламя, что от жара высохли глаза. Услышал за спиной шушуканье, покосился: беты шёпотом обсуждали что-то своё, нарушая священную тишину. Вспомнились их недружелюбные взгляды на хольме: они так и не простили Витару Роми… который не пришёл на костёр. Ну ладно, Роми в больнице, ещё не ходит. Но где братик Виго, с которым они с Витаром столько чаю попили на кухне Главного Дома? Где Руни? Даже Лидик не пришёл! Лидик, учивший его водить багги с четырнадцати лет, каждый день дружески схлёстываясь с Витаром, который отвечал за его, Инира, безопасность. Лидик раньше Инира заметил: — Зачем ты время тратишь на эти поездки в другие кланы? Лучше лишние два дня на полигоне потренируйся, да вон Витара пригласи на вязку. — Он маленький, ему рано. — Уже нет. Дрова треснули — один короткий, злой хлопок. Смола шипела, пузырьки лопались, брызги бордового света прыгали по лицу Витара, по его грудной клетке, по культе. Инир почти поверил, что победил. Отвоевал самого дорогого, кто у него здесь оставался — у хольма, у родителей, у “традиции”, которая расписала, как и для чего им всем делать каждый вдох. Но его ткнули носом в правду. Свободы хотел? Да ещё на твоих условиях? Нет, цену будешь выбирать не ты. Когда поленья внутри проваливались, угли осыпались, звук становился чуть выше, с металлической ноткой. Языки огня меняли цвет: от ярко-жёлтого по краям — где горело дерево, — до тёмно-вишнёвого в центре, где работала химия «пламени предков». Внутри огня уже нельзя было различить ни лица, ни рук. Там было просто светящееся, медленно оседающее что-то. Костёр гудел низко, как урчащий зверь, и в нём словно сгорал туман транса. Мысли обретали обычную ясность. Вот она — цена. Он боролся за свободу, а в итоге потерял единственного альфу, с которым когда-то был по-настоящему свободен. Согласился бы он заплатить эту цену, если бы знал заранее? Да, признался себе Инир. Но не потому, что он такая тварь. Что такое ложный выбор, Лем объяснил ему ещё лет в десять. Нечестно заставлять выбирать между двумя видами дерьма, а потом осуждать за “подлость” или за то, что “сдался”. Он не виноват, что стал для Витара кем-то большим, чем готов был стать. Он не виноват, что не хотел и не мог по статусу выйти замуж за Витара. Он не виноват, что нуждался в сексе. Он не сделал ничего, чтобы испортить жизнь Олли, тот минет ничем ему не навредил. Не он позвал сюда выбраковку, чтобы тот объявил хольм. И нет, он не заставлял Витара подниматься на ринг… Удачи Нет уж, он не даст навесить на себя вину! Он не виновен в гибели дружищи! Не хрен смотреть на него так! Один из братьев-альф Витара перемешал осыпавшийся костёр совком. Кучка серого пепла на камнях — он примет потом, он разложит это в голове, свыкнется. Сейчас надо не дать вот также рассыпаться самому себе… Если не он, то кто же виноват? Папа Ники лишь делал всё, что мог, во благо семьи. Отец выполнял долг старейшины перед кланом. Выбраковку самого вынудили выползать из ямы любыми путями, тот же ложный выбор. Кто? Беты? Десантная группа с командиром, который послал Витара на штурм руин, где растяжка на растяжке, и он руку потерял? Психологическая служба? Родители Витара? Иногда виноватых нет, но не когда речь идёт о смерти. Инир чуял, что если не найдёт адресата для груза вины, он будет вынужден тащить его сам. Значит, они все виноваты. Весь клан, кроме него. Он выложился на свой максимум, чтобы спасти Витара на хольме. Кто из них сделал хоть что-нибудь подобное? Они все стояли и ждали, когда их соклановца, лежащего без сил, прирежут на их глазах. А потом они не поддержали Витара достаточно. С надеждой ждали, когда он сам избавит клан от себя — от вредного “обрубка” с неконтролируемой агрессией. Они намеренно выкинули в мусорку всё, что сделал Инир на ринге. В первом ряду для самых близких должен был сидеть он один. За спиной бестактные шепотки раздавались всё громче, почудился даже… сдавленный смех? Гауры вставали группками, подходили к ограде полюбоваться Рощей. Оправдать себя тем, что Витар будет в каждом листе. Программа по переработке скорби. Надо было тоже встать, но ноги не вставали. Колени были ватными, пальцы вцепились в край скамьи так, что ныли от напряжения. Сайрен сидел молча, загораживая его от клана собой, и сейчас это было… уместно. На лице никакого выражения — сосредоточенность, боец на позиции. Альфы из десантной группы окружили кострище зелёной широкоплечей массой, ворошили пепел совками, чтобы скорее остывал. Иниру их движения казались небрежными, словно они убирали после пикника. Спасал ли Витар кому-то из них жизнь в бою? Совки чиркали по камням, скрежет пробирал до зубов. Один из десантников вёл по самому краю кострища, совок дзынькнул о что-то металлическое. Альфа нахмурился, поддел краем и вытащил на свет почерневший от копоти цилиндрический кусок металла. Инир дёрнулся, будто его ударили. Он видел отсюда, с десяти метров эту деталь на краю совка — с резьбой и сглаженным торцом. Титановый абатмент и штифт, который вживили Витару в кость, чтобы держать протез. Десантник дёрнул плечом, будто стряхивал липкую паутину, и небрежным усталым движением… отбросил абатмент в сторону с совка, в траву, подальше от аккуратно вычищенной площадки. Кусок титана с неожиданно звонким щелчком ударился о камень и откатился. Щелчок ударил в голову, в грудь. Что-то внутри Инира дёрнулось и лопнуло. Всё. Это было всё, что нужно о них знать. Они выкидывают то, что им неудобно. Он встал так резко, что доска под ним жалобно скрипнула. Тело двинулось вперёд раньше мысли. Сбоку почти синхронно поднялся Сайрен — но не схватил его за руку, не остановил. Инир нагнулся — поднятый абатмент пронзил руку острой болью ожога, но он не отбросил, в его пальцах был раскалённый осколок жизни. То, на чём Витар держался, то, что он преодолевал. Взгляды окружающих прилипли к нему. Инир развернулся к Роще за отполированными за десятки лет перилами и запустил абатмент через ограждение. Кусочек титана мелькнул на фоне неба и исчез в зелёной глубине — там, где Роща примет его, как всё остальное. Как то, что было гауром. — Это должно быть там. — Голос вышел хриплым, но ровным. Достаточно громким, чтобы все обернулись. Несколько секунд стояла чистая, кристаллическая тишина, совсем как на хольме, когда он изгнал хольмдара. Обожжённая рука горела так, словно он положил её в костёр. Эльги смотрел на него испуганно, глаза умоляли: “Заткнись! Заткнись!” — Довольны? — спросил Инир. Он не повышал голоса. Просто говорил в тишину, и она разносила слова лучше микрофона. — Всё, как вы хотели? Как мы с Олли отвернулись, так он больше никому и не нужен? Я вытащил его с ринга живым! А вы его тут добили. Он припечатал их гневным взглядом. Папа Витара беззвучно рыдал, держась за огромный живот. Рядом зашевелились десантники и братья Витара. Командир шагнул ближе — не угрожающе, но твёрдо. — Хватит, Инир, — сказал он глухо. — Не здесь. — Здесь самое место. — Инир посмотрел ему прямо в лицо. В глазах альфы метнулась боль. Или злость. Или и то, и другое. Он сжал челюсти, провёл ладонью по бритому затылку — жест того, кто ищет опору в пустоте. — Думаешь, ты его спас? — выдохнул он наконец. — Ты сделал только хуже. Слова повисли меж ними. Воздух стал гуще. — Витар сам выбрал это. На ринге. — продолжил десантник. — Уйти с честью, как солдат. А ты… — Он дернулся, будто слово застряло в горле. — Ты лишил его этого. Словно ударил. Ошалевший Инир отступил от альфы назад, коснулся плечом Сайрена. Клан смотрел так, словно им было за Инира стыдно. Куда ты лезешь, блоха, со своими блошиными представлениями о том, что хорошо, а что плохо? Милаш — воплощение сострадания и милосердия — хмуро глянул на Инира, поджав губы. — Ты не о Витаре думал. — Мягкий омежий голос бил не слабее альфьего. — Тебе было неважно, чего он сам хочет. Каким его запомнят. Достойным… или вот... Ты думал о себе. Что тебе плохо будет. По Иниру снова ехал этот танк “может, я действительно…” — но он приказал себе: хватит! Они делают с ним то же, что и с Витаром. Вот чем это кончается. — Пошли вы! — выплюнул в тишину. — Со своей честью. Честь его и убила. И Олли тоже убила честь. В толпе пронесся шепот. Кто-то неодобрительно качал головой. На лицах гауров было изумление, шок, осуждение. Они видели не скорбящего друга. Они видели истерику неуравновешенного сына старейшины, который снова оскверняет древний ритуал. Некоторые просто отворачивались, опускали глаза — может, от стыда за него, а может, от стыда перед ним. Инир осекся, увидев их лица и снисходительное презрение, с которым смотрели на него и Сайрена: выбраковка, забирай отсюда своего бракованного омегу, вы друг друга стоите. Рука легла Иниру на локоть — горячая и крепкая. Пальцы обхватили без лишнего давления, но так, что он почувствовал: если захочет рухнуть — не даст. Если захочет кинуться в драку — удержит. Он ещё секунду стоял упрямо, будто этой секундой мог что-то изменить. Потом позволил руке Сайрена повести себя прочь от костра. Бережно, как эвакуируют гражданского с поля боя: не хватая за шкирку, а подстраиваясь под его шаг, заслоняя от угрозы. — Простите, пожалуйста. Он перенервничал. — Детский голосок Эльги спасал сзади репутацию семьи Сольхэм. Спина чувствовала чужие взгляды — смесь жалости и облегчения. Уводят психа наконец-то. Обожжённая абатментом ладонь распухла, била адской болью в ритме сердцебиения… и это было нужно и правильно. — Поехали домой, — попросил Инир. В стеклянно-металлические понимающие объятия Мориса. Сайрен обработал ожог в машине, пока они ехали в Тенмард. Запенил дрожащую от боли руку лидокаином из аптечки таксиста. На ладонях и пальцах вздулись пузыри, какие-то лопнули, обнажив ярко-красное мясо. Сайрен созвонился с доктором из РИС и выдавил Иниру две таблетки обезбола из блистера, дал запить. Провёл техобслуживание инкубатора. Инир не мог расслабиться при нём — Сайрен всё ещё был его работой. Но держаться было невыносимо. Он дотерпел до подъёма на борт джета, выдержал взлёт, пока не разрешили отстегнуть ремни. А потом лёг на диван в салоне спиной к Сайрену, прижав к груди ноющую, перемотанную бинтами ладонь. И отпустил слёзы. Рыдания требовали, чтоб тряслись плечи, чтоб искривилось лицо. Но он был не один, поэтому лежал неподвижно и бесшумно, старался ровно дышать, хапая воздух ртом из-за забитого носа. Отчаяние рвалось бурным потоком, но он дал ему лишь крошечный ручеёк для выхода. Серый бархат подушки с логотипом “ГелиСофт” промокал под щекой. Можно сколько угодно убеждать себя, что он не виноват. Но это он решил отрезать от себя эту часть, и теперь она лежит в Роще. Он, мнящий себя гроссмейстером, пожертвовал самую ценную свою фигуру ради победы. Выходя на орбиту над арданским народом, он сознательно отстегнул балласт своего прошлого, понимая, что этот балласт с очень высокой вероятностью сгорит, падая в атмосфере без поддержки Олли. Сайрен весь полёт не касался его и не пытался ничего сказать.