Загадывай осторожно

1. Оливия стояла перед платьем, что нависало над ней подобно куску вот-вот готовой обрушиться скалы. Последняя ночь перед новой жизнью, наполненной непрекращающейся борьбой. Завтра в это же время она уже будет в самолете на пути в Южную Корею. Её проводит вечерний Нью-Йорк и встретит такой же Сеул. Перепрыгнув через половину суток, девушка окажется в городе, что на много лет станет её домом. Первым шагом в войне за независимость. Надо бы хорошенько выспаться. Нельзя выглядеть потрепанной перед камерами. Какие бы искусные визажисты над тобой не работали, крупный кадр в высоком разрешении все равно может выйти плохим. Завтра на неё будет смотреть весь Манхеттен. Ко всем характеристикам её жизни идеально подходило прилагательное «элитный». Красивая и молодая, популярная и умопомрачительно богатая. Когда стоишь на вершине мира, всегда необходимо помнить, что перед тобой зияющая пропасть. Оливия никогда не считала достаток и славу чем-то постыдным. Ей нравился такой образ жизни, и девушка не желала его терять. Но сейчас она отдала бы все, что имела, за семью, что была у её новых друзей. И отца, который не будет вести тебя в ад под звуки торжественной свадебной музыки. Холланд покинула гардеробную и только собиралась лечь в постель, как вдруг застыла. Она научилась чувствовать его присутствие, как бы тихо он не появлялся. - Здравствуй, детка. Бархатный голос прокатился по телу согревающей волной. Девушка обернулась и не смогла сдержать короткой улыбки. Это всегда было первой реакцией, когда она видела его. Чтобы ни последовало дальше, сначала неизменно приходила радость. - Что ты здесь делаешь, Чон? - Это же очевидно, – Хосок протянул руку. – Пришло время прощаться. Без колебаний и даже намека на сомнение, Оливия вложила свою ладонь в его. Секунда, и в неё врезался теплый ветер. Воздух, сухой и колкий, обволакивал, лишая возможности сделать глубокий вдох. Но сейчас ей бы это не удалось в любой точке мира. Холланд открыла глаза, и с губ сорвался потрясенный вздох. Хосок всегда умел её удивлять, дарить впечатления, что вряд ли когда-нибудь повторятся. Вокруг, куда ни посмотри, песок, камни и холмы, что в темноте ночи казались серыми. Но главным оказалось вовсе не это. Над головой, в непередаваемо прекрасном калейдоскопе, застыли мириады звезд и прорезающий небо млечный путь. Невозможно было подобрать слов, чтобы описать красоту этого явления. Причудливое смешение всех возможных оттенков черного, синего и золотого. Все когда-либо созданное человечеством моментально меркло перед величием вселенной, что здесь будто лежала на ладони. - Где мы? – шепотом спросила Оливия. - Чили. Пустыня Атакама. Она не думала, что может существовать нечто более прекрасное, а затем опустила голову. Может и существует. Стоит перед ней на расстоянии вытянутой руки и так далеко, что это сводит с ума. Взять его за руку. Коснуться пальцами лица. Заглянуть в глаза. В последний раз. Хосок мягко притянул девушку ближе, переплетая пальцы и положив ладонь на талию. Они танцевали, сами создавая музыку вокруг. Он кружил её, подхватывал на руки, и даже сейчас заставлял заливисто смеяться от переполняющих эмоций. Невесомый, хрустальный вальс в безжизненной пустыне под рассыпавшимся звездами взглядом галактики. Танец, что навсегда останется запечатленным в памяти. Когда они остановились, Оливия подняла на него глаза. Пальцы сильнее вжались в плечи, и девушка уже не могла себя сдерживать. Да и сейчас это выглядело бы так нелепо. Обняла крепче, уткнувшись в плечо, и заплакала. - Я не хочу, – доносилось сквозь слезы, – не хочу тебя отпускать. Поглаживая её по спине и волосам, Хосок смотрел в звездное небо, умоляя вселенную послать ему хотя бы одну слезинку. Пусть крошечную, но такую несоизмеримо важную. Боль раздирала изнутри, пока глаза так и оставались сухими. Сейчас она плакала за двоих, громко, на разрыв легких. И все продолжала цепляться за него, словно за последний шанс выжить. - Это неправильно, несправедливо, – бормотала Оливия. – Господи, за что? Осторожно Хосок отстранился и развернул её к себе спиной. Руки скользнули по талии, прижимая изо всех сил. Холланд запрокинула голову, уложив ему на плечо, и снова взглянула вверх. Время и расстояние потеряли свою значимость. Млечный путь навсегда соединит их и где бы им ни пришлось находиться, бесконечный поток звезд неизбежно окажется разделенным на двоих. Успокоившись и кое-как усмирив бешено колотящееся сердце, Оливия снова обернулась. Она не знала, что сказать, как правильно попрощаться. Все слова сейчас казались такими простыми и неподходящими. Хосок мягко коснулся её щеки кончиками пальцев и печально улыбнулся. - Я не знал, как выразить все, что я чувствую, – заговорил он. – Простого признания было бы недостаточно, поэтому я привел тебя сюда. Для меня ты больше, чем целое небо, Оливия, и всегда будешь. Слезы снова подкатили к глазам, но вместо того, чтобы дать им волю, Холланд поцеловала Хосока, вложив всю любовь и скорбь, что пылали внутри. Для обоих этот поцелуй стал самым головокружительным, значимым и бесконечно наполненным. Не размыкая объятий, они коснулись лбами. Дыхание обжигало влажные губы в тяжелой и неизбежной необходимости сказать самые сложные слова. - Прощай, детка, – сипло произнес парень. Это невыносимо. Она не выдержит больше ни секунды. Такой страшной боли девушке не приходилось испытывать за всю жизнь. Оливия зажмурилась, покрепче сжимая пальцы на его шее. - Прощай, Чон. Миг и она открывает глаза в своей спальне совсем одна. На теле еще ощущается его тепло. Но и оно покидает, болезненно стремительно, оставляя после себя лишь озноб. Вокруг ничего кроме пустоты. Холланд на мгновение теряется, ведь все кажется совершенно чужим. Эта комната, город. Даже она сама. Ноги сами несут по коридору в чужую спальню. Самую маленькую в пентхаусе, но такую уютную и безопасную. Ханна открывает дверь, сонно потирая глаза, и Оливия тут же кидается к ней в объятья, снова дав волю слезам. 2. Небольшая квартира-студия, в которой за усердной работой проведено так много дней. Место, где в сложном переплетении счастья и горя рождалось и крепло их чувство. Рай и ад в маленьких комнатах. Чонгук полулежал в постели, уставившись в одну точку, и ощущая лишь касание щеки Тэхёна на собственной груди. Рассеянно, словно на автомате, он перебирал пальцами его волосы, окрашенные теперь в мягкий пшеничный цвет. Казалось, что кровать стоит прямо в жерле вулкана. Ступи за неё и весь мир поглотит смертельное пламя. Горячая кожа, нежные простыни, приглушенный свет. - Неплохая квартирка, Чон. Щелчок зажигалки и вот тяжелый вишневый дым уже плывет по комнате, навсегда въедаясь в неё крепким ароматом. Отпустить его кажется чем-то абсолютно нереальным. Даже нелепым. Тем, что должно вызвать скептический смешок. - Корнелия. Так мы назовем эту фуксию. - Почему? – Тэхён складывает руки на груди, ожидая серьезного обоснования. - Приглядись получше. Это же вылитая Корнелия. Он наклоняет голову, слегка щуриться. - Ты чертовски прав, Гук. Разве можно представить свою жизнь без этого немыслимого фантастического человека? Разве это возможно, когда он и есть сама жизнь? - Хватит! Прекрати меня щекотать! Он задыхается от смеха, верещит, брыкается. А Чонгук держит крепко, не намереваясь останавливаться. - Попался, Ким! Ты такой хорошенький. Видел бы ты себя. Милашка. - Сам ты милашка, Чон. Не смей обзываться! Каким-то невероятным образом, ему удается перехватить власть. И теперь уже Чонгук хохочет, пытаясь освободиться от этих тонких, безжалостных пальцев. Он никогда не продаст эту квартиру. Просто закроет, оставив все, как есть. Запрет двери и никогда не зайдет, чтобы не выпускать застывшее здесь счастье. Чонгук сидит на подоконнике, высунув руку с сигаретой за открытую раму. Тэхён стоит рядом в теплой расстегнутой рубашке, накинутой на голое тело. - Здесь столько огней, – говорит тихо, – что совсем не видно звезд. - Загорись они сейчас во всей красе, я бы все равно их не заметил. Ведет кончиками пальцев по скуле, убирает за ухо растрепавшиеся волосы. Они пахнут друг другом. Ощущают мягкую поволоку недавно оставленных на теле поцелуев. И молчат до тех пор, пока с сигареты не падает последняя крошка пепла. - Ты выглядишь таким очарованным, Тэхён. О чем ты думаешь? И он скользит руками по груди и талии, оставляет след губ на шее и ключице. Заставляет плавиться. - О тебе. Всегда. Короткий, непроизвольный взгляд на часы отрезвляет, окуная головой в ледяную воду. Время никого не щадит. Оно не даст им еще один шанс вот так лежать рядом, застыв в объятьях. Как это вообще можно вынести? Как не сойти с ума от боли и пустоты? Чонгук аккуратно освободился от нежных рук и встал с постели. Тэхён повторил за ним растерянно, словно не понимая, что делает. В полном молчании они оделись, разгладили покрывало и замерли по разные стороны кровати. И вдруг Ким сорвался с места и распахнул шкаф. Рубашки, купленные будто целую вечность назад, полетели на пол. Парень с остервенением опустошил полки, а затем трясущимися руками принялся складывать одежду. - Что ты делаешь? – хрипло спросил Чонгук. Он и не заметил, как слезы побежали по лицу. - Мы уезжаем, – рявкнул Тэхён. – Сейчас. Куда угодно. - Пожалуйста, остановись. - Возьмем первые попавшиеся билеты, – голос дрожал и разгонялся до истеричного бормотания. - Тэхён… - Улетим с континента. Куда ты хочешь отправиться, Чон? Представляешь, я никогда не был в Рио. Поедем туда. Да. Эти рубашки отлично подойдут для Рио. - Тэхён, хватит! – выкрикнул Чонгук, чем заставил парня резко остановиться. Ким качнулся, ухватившись рукой за изножье кровати, и начал медленно оседать. Гук подхватил его у самого пола, опустившись на колени. Тэхён обнял его так крепко, что побелели пальцы, уткнулся носом в локтевой сгиб. И зарыдал. По-детски, громко, взахлеб. Он не просто плакал, а выл, словно раненый зверь. Так, что все внутри разорвалось на миллион частей. Чонгук уложил подбородок на его макушку и обнял за подрагивающие плечи. Его собственный плач был тихим и пронизывающим, забирающимся под кожу острым стеклом. - Я думал, что смогу… – задыхался Тэхён. От его стальной, отчаянной хватки наверняка останутся синяки. - Нет, нет, нет. Нет! – выкрикнул он. – Я тебя не отпущу. Ты не уйдешь отсюда. Ничего не закончится. Чонгуку казалось, что его режут живьем. Все слова застряли в горле и наружу вырывались лишь рваные беззвучные вздохи. Медленно парень покачивал Кима на руках, словно пытаясь убаюкать. А тот все продолжал реветь навзрыд, произнося лишь одно: «Не опущу». Господи, как же больно. Пусть эта чудовищная мука прекратится. - Пожалуйста, – сипло протянул Чон, – я не смогу сам. Это невозможно выдержать. Я не смогу, не смогу… И в этот момент парень ощутил чужое присутствие. - Пора, – донесся словно сквозь толщу воды голос Хосока. Мягкая ладонь заботливо легла на плечо, и квартира опустела, навсегда проклятая тишиной. Чонгук обнаружил себя в собственной спальне. Одиночество сейчас ощущалось смертельным, поэтому он, пошатываясь словно зомби, вышел в коридор, чтобы открыть другую дверь. Она не спала. Сидела в кровати, читая книгу в расплывчатом свете ночника. Чон забрался в постель, уложил голову ей на колени и свернулся калачиком. Её пальцы тут же закопались в черных волосах. - За что, мама? – всхлипнул парень. И безмолвие слез разорвалось громким протяжным плачем. Чихе гладила сына по голове и плакала сама от того, как мучительно разрывалось сердце.