Учись пархать

«Вот вы говорите, что человек не может сам по себе понять, что хорошо, что дурно, что все дело в среде, что среда заедает. А я думаю, что все дело в случае» Вместе со мной из квартиры выполз шквал мыслей и эмоций. Я уже не мог сдерживаться. Громкий, тяжелый хлопок разнесся по черепу, а также блеклому, плохо выкрашенному подъезду. Но спустя секунду никто уже и не думал издавать хоть долю звуков, напоминавших темную бурю, которая приближалась со страшной скоростью. Тишина. И больше ничего. После всего прожитого ожидалась совершенно иная картина. Ожидалось продолжение чего-то столь страшного и больного. Но нет, ни твоя мать, ни твои проблемы в данный момент в подъезде не находятся, только ты и бело-голубые стены, которые напоминали бы небо, если бы ни их статичность. А потрепанный вид и облезлая голубая краска придавали еще большее ощущение, что место потерянно для людских и будних глаз. Смотря на облака, хотелось летать, оказаться на чем-то легком и столь невесомом. Смотря на эти стены, хотелось только почувствовать их силу и крепкость. Или крикнуть: «Эй, вы? Думаете, что непробиваемые. Стоите тут с советских времен. Одно лишь человеческое желание, и падете на колени, открывая все свое нутро». Перила как в невпопад были окрашены в зеленый, опять же имитируя что-то живое и реальное, что-то связанное с природой. Цвет не был натуральным, цвет не был живым. По траве текла жизнь, а идеал нельзя было проследить. Я не наблюдал в природе симметрии, я не видел в ней логики. Я не мог дать ей оценки. В металлическом предмете, который был создан человеком, можно проследить очевидное отсутствие симметрии, которой следовало бы быть. Краска, которую нанесли толстым слоем, создает неровную поверхность. В местах, в которых были скреплены детали, виднеются неаккуратные горы и выступы, сделанные из такого же металла, только плавленого, бесформенного. Ступени были коричневыми, нет, скорее бордовыми. Почти кровавыми. Та самая земля, которая пропитана кровью. Грешная. Нелюдимая. Чувствовалось как начали пульсировать вены, и к голове начинает подкрадываться такая же пульсирующая боль. Он подошел к окну и решил приоткрыть его. В данный момент нужно было только успокоиться и дышать. На улице погода была довольно ветреная, так что пространство, в котором Коля сидел, быстро наполнилось свежим воздухом, прохладным и нежным. Уже через минуту он смог собраться с мыслями, сердце потихоньку вернулось в обычный ритм, а голова перестала производить кульбиты. Он сел на подоконник и начал всматриваться в виды, проглядывающиеся из окна. Ничего необычного, в такое время на площадку выходили школьники, вернувшиеся с уроков. Семьи, которые пятничным вечером закупались продуктами. Ничего необычного, помимо... Помимо той семьи, с краю площадки: мама и дочь. Дочь, кажется, упала или что-то в этом роде. В ее движениях, в ее внешнем виде было что-то напуганное и опечаленное, она трясла руками из стороны в сторону, подносила их к лицу, вытирая слезы. А мама тряслась вокруг, стараясь ее успокоить. Позже мать успокоилась, приняла стойкую позу и обняла девочку. Дочь какое-то время тряслась, мялась на месте, но позже растаяла и обняла в ответ. С минуту они стояли в таком положении, а потом скрылись в подъезде. В этот момент ностальгия врезалась со всей силы в голову. Эх, эти славные детские деньки. А ведь когда-то я получал не упреки, а любовь и ласку. Только неделю назад так мила, так свежа, мама предлагала вместе сходить в кино. Мы ведь давно никуда не выдвигались в свет вдвоём. Радостная и счастливая, она светилась от мысли провести время непринужденно и спокойно. Зря я тогда ей отказал, да еще и опять начал строить из себя занятого. Кажется, будто жизнь свернула не туда, а может не жизнь, а я. Единственное, что за эти годы поменялось так это я. Может я иду не в том направлении. А мама старается отгородить меня и, в конечном итоге, спасти. Мама устает, а я только и могу что ныть. Веду себя как стереотипный трудный подросток. Я не хочу таким быть, я не хочу быть собой. Противно. Жаль, что я люблю быстро все забывать, а вспоминать в самый ненужный момент. Я всегда противоречу сам себе, я всего лишь комок противоречий. От этой мысли прямой и чистый звон прорезался в мозговой коробке. И тогда я заметил. Слезы. У меня текут слезы. Впервые за долгое время. Я не плакал на похоронах, не плакал, когда смерть созерцала мой лик, не плакал, когда чувствовал утрату. Удивительно, что мои глаза давно не превратились в две сухие сферы. Не понятно почему сейчас этот момент подвел меня к именно такой кульминации. Может это намек моего организма, что терпеть я больше не намерен. Но терпеть в любом случае придется. Придется терпеть чужие косые взгляды, чужое осуждение, чужие сочувственные взгляды. Все же она права во многом. Хотя ее слова все еще больно разносятся по голове. И с каждой мыслью она приносит все большую и большую боль. Но... Слышатся шаги, страшно. Слуховая система притуплена, а также непонятен источник звука. То ли сверху, то ли снизу. Может, мама идет за мной, или сосед с работы. Я стараюсь только принять наиболее безразличное лицо, но мелкие кристаллики, разбросанные по всему лицу, никуда не скроешь. Да и пожар в глазах не потушишь. А знаете, с этого момента нет правил, нет норм морали, нет общественного мнения. Если судьба хочет чего-либо, я не буду тем, кто встанет в воинской позиции перед ее станом. Я лучше преклонюсь перед ней. Источник все же исходил снизу, мельком, но я успел разглядеть незнакомку: девушка 14-16 лет. Бежевая длинная куртка укрывала весь ее остальной вид. И всего на секунду, лишь на короткое мгновенье я встретился с ней взглядом. В нем виднелось беспокойство... Еще лучше! Шаг за шагом, я выжидал момента, когда шаги прекратятся, и я смогу выйти из подъезда. И вдруг… Этот момент настал. Настал момент действовать. Схватившись за голову, я спрыгнул с подоконника, бегом перепрыгивая не по одной, а по две ступеньки, чтобы скрыться быстрее. Коричневые ступени чувствовались, как земля под ногами. Это ощущалось ново в такие дни, когда потихоньку земля покрывается белой безмятежностью. Возле входа в подъезд находилась лавочка. Она в отличие от подъезда смотрелась весьма контрастно и свежо, что было логично ведь перед выборами губернатора надо привести город в лучший вид, чтобы проголосовали именно за тебя. Хотя даже как-то противоестественно эта лавочка смотрелась на фоне старых, серых кирпичных хрущевок. На ней не успела появиться масса некультурных надписей, рисунков и т.д. Потихоньку небосвод начинало затягивать, а солнце трусливо уходить. Было тревожно. Крик. Кто-то звал меня?! — Привет, Ставрогин. Давно не виделись, — он начал неловко смеяться, щуря глаза. Лисью натуру он никогда передо мной не скрывал, наоборот раскрывал ее во всей своей красе. — Мы учимся в одном классе, ты о чем? — с легкой усмешкой и низким тоном сказал я. Он не был чем-то большим, просто одноклассник и сын маминого друга. Мы уже около полугода нормально не общались, так что наградить его статусом друга я уже не мог, но каждый раз, когда я его видел, боялся не оправдать своих слов, которые каждый раз прокручивал у себя в голове. — Ну что ж так не приветливо? И кстати, быть одноклассниками и видеться чаще — это не синонимы. Но я-то знаю, что русский тебе всегда был не по вкусу, — саркастически проговорил он, стараясь отшутиться. О да, ностальгия опять уж за моей спиной. Становится не так тяжко, наоборот, легко и просто. Будто я не мог выразить ничего другого кроме смеха. Ведь не существует печали, уныния, одиночества, задумчивости. Будто я не понимал всей проблематичности происходящего. Сейчас я бы все отдал, чтобы спрятаться в его комнате за просмотром старого телевидения. Сейчас, я бы хотел не думать ни о чем другом, кроме того, что происходит здесь и сейчас. Но я держу лицо стойко. Образовалось неловкое молчание, это было ясно видно по его лицу и глазам, наполненные всеми огнями мира. Будто хотел чего-то большего чем эти жалкие несколько секунд, как эгоистично. И вдруг я вспомнил главную тему моих терзаний, мне стало противно. Он уже не был так интересен в данный момент, поэтому я решил удалиться. Не знаю зачем, не знаю куда. Да и он ничего плохого не сказал, но потребность его как-либо проучить, сделать ему больно, сделать ситуацию более неловкой, сделать хоть что-нибудь. Чувствую себя маленьким ребёнком. Я отворачиваюсь на мгновенье и чувствую силу на моем запястье. Паника заполняет черепушку. Глаза готовы рвать и метать. Тряска в руке останавливается, с силой я вырываю свою руку. Он отходит на шаг. — Тише, тише. Успокойся. Я-я... — он замолкает. Какое-то время тишина продолжается, она помогает мне окончательно понять две вещи: где я нахожусь, мне ничего не угрожает. Зрачки моих глаз становятся все мельче и мельче, как и адреналин в крови, — слушай, я просто хотел спросить: «не хочешь ли на выходные пойти ко мне, или просто встретиться и погулять?». Я понимаю, что достаю тебя с этим каждый раз, но может пора отпустить свою заносчивость, и вернуться в старые добрые? Или-или хочешь сейчас пройтись? Смотри какой чудесный закат, — тревожно и нервно с улыбкой сказал Верховенский. Он сделал шаг вперед, держа руки в знак того, что он безоружен. Закат и вправду был чудесный. Солнце было светлое и яркое, а облака медленно плыли. Я оттаял окончательно. Мой рот чуть приоткрылся от удивления, а зрачки забегали. От него такой шаг был чем-то сверхъестественным. Прийти самому Петру Верховенскому ко мне, и я уверен, что он пришел именно ко мне. Нет. Он не просто прогуливался, у него была цель! Но в любом случае я в восхищении. Раньше его гордость даже позвать погулять не могла себе позволить, обычно к его персоне все просились самостоятельно, а тут сам прибежал как миленький. Но видимо может, когда это ему нужно. И тут я понял, что надо было что-то ответить, но я не мог, — я-я... Ладно, это было и вправду глупо, — Петя начал еще больше нервничать, замялся на месте. Откинув тревожность назад, он протараторил последние, финальные слова. Он был уже готов удалиться, но... — Я тебя услышал, — резко сказал я, потянувшись рукой уже к Пете, но спустя мгновение, увидев, что тот замер на месте, я убрал руку, — мне, я думаю, я... Я пока не сильно в этом нуждаюсь. Прости, — я не могу, просто не могу. Я еще не готов двигаться дальше. Хотя и случай подходящий, и Петя повеселил своим присутствием. Так просто, возьми и начни все с чистого листа. Но может и вправду все зависит от случая. А что с этим случаем не так? Не знаю. Не могу ответить. Может случай настанет, когда я окажусь под дулом пистолета? Может. — Оу, все хорошо. Не беспокойся, мой дом всегда для тебя открыт. — Спасибо. После этих слов я подумал, что все в порядке, мне стало легче. Пора возвращаться домой. Единственное, что корежило мою душу это то, о чем, а вернее о ком, я забыл. Этот кто-то находился дома, и тревожил меня своим метафорическим присутствием весь мой путь от подъезда до улицы. Хм, странно прошло уже приличное количество времени, а мать даже не пошла меня искать. Зайдя в подъезд, опять настала гробовая тишина. На улице хотя бы была та малая доля столь прекрасного и живого окружения: от непринужденных разговоров, до пения птиц. А затем... Резкий стук двери. Холодный и тяжелый, а также массивный. Четкие и ровные шаги, будто выверенные до секунды. Страх снова начал распространяться по жилам, а слезы снова подступали к глазам. И вот... Час встречи с героем дня — мамой. Ее агрессивное и твердое лицо не улучшили ситуацию. Водопад не мог себя остановить и со всей своей могучей силой дал о себе знать. — А вот выйти в подъезд и поплакать тебе сил хватило?

...............

Я не мог прокрутить в голове минувшие перед глазами минуты или, может, даже часы. Они были затуманенные. Я не мог им дать здравой оценки, может и к лучшему, что я их не помню. Но я осознаю текущий момент. Я был на кровати в позе эмбриона. Ощущал я только пустоту и чувство отчужденности. В то время было уже темно, некогда светлые зеленые обои, приняли свое темное одеяние, а пол казался чем-то бездонным и неопознанным, будто один шаг и тебя затянет в пучину. Единственным контрастным предметом в комнате было окно. Окно, что процеживало хоть капли света. Солнце давно уже скрылось, остался лишь мягкий переход: от синего к голубому, от голубого к желтому, от желтого к красному. Еще немного и настанет мрак и темень, от нее уже не скроешься, как от солнечных лучей за шторами. Не хотелось включать свет, не хотелось подавать признаки жизни. Казалось, будто каждый звук мог привести к чему-то страшному. Находиться здесь было некомфортно, три темные стены съедали заживо. Оставалось только одно, идти. Идти куда глядят глаза. Стрелок нашел свою цель и готов был выстрелить каждую секунду. Беги, Коля, беги.