Цена свободы: в паутине лжи и соблазна

До определенного момента день казался обычным. Но Демид не привык расслабляться и ждал подвоха, ну не бывает его работа спокойной. Он позволил Василике прогуляться по самому дальнему, тщательно охраняемому пляжу поместья. Они молча шли вдоль кромки воды, и это молчание было не неловким, а почти комфортным. За последние время их общение явно стало ближе, его возможно было даже назвать дружеским. Василика охотно делилась историями из жизни дочери мафиози, а Котов слишком хорошо понимал, через что ей приходилось пройти, вспоминая свою юность, детство и отца. Мужчина двигался чуть позади, наблюдая, как ветер играет рыжими прядками, как Василика порой останавливается, чтобы поднять ракушку и рассмотреть ее на свет. Была в этом какая-то детская непосредственность, которая подкупала его. В какой-то момент она обернулась, чтобы что-то сказать, и ее лицо, озаренное солнцем, показалось ему настолько живым и беззащитным, что в груди кольнуло. Он резко отвернулся, делая вид, что проверяет рацию. Вернувшись в дом, Василика отправилась в душ, чтобы смыть соленую воду и песок, а Демид в бывшую гостевую спальню на первом этаже. Которую по его настоянию превратили в комнату видеонаблюдения и охраны. Он только собирался проверить свежие записи с камер, когда в кармане завибрировал его личный, «не рабочий» телефон. На экране горело имя: «Маргоша». Чувство тревоги, приглушенное за время прогулки, вернулось мгновенно. Он прикрыл дверь и ответил. — Говори. — Оу, котик, ни «здрасьте», ни «как я рад тебя слышать Марго», какой же ты чёрствый, Демид Евгеньевич, — послышался в трубке ехидный, но уставший голос. — Марго, я не для светских бесед. И словесного кружева. Ты же знаешь. — Знаю, знаю. Ладно, «ближе к телу, как говорится». — Ее голос потерял игривость и стал деловым. — Наш общий друг с Сицилии проявляет повышенный интерес к твоей работе. Я бы даже сказала, Он ей крайне озабочен. Названивает мне каждый день и выражает, скажем так, недоумение по поводу отсутствия результата. Демид стиснул телефон так, что костяшки пальцев побелели. — Сроки еще не вышли. — Формально — да. Но, Дёма, это не тот человек, которому нравится ждать. Итальяшка считает, что ты увлекся игрой в телохранителя. В этот момент дверь в кабинет, которую Демид был уверен, что закрыл, тихо приоткрылась. Василика, с мокрыми волосами и в свежем платье, хотела было спросить, не хочет ли он чаю, но замерла на пороге, услышав его напряженный голос и обрывки фразы: «...увлекся игрой в телохранителя». Демид, стоявший спиной к двери, ничего не заметил. Его внимание было всецело поглощено разговором. — Передай ему, что спешка в нашем деле к хорошему не приводит, — сквозь зубы проговорил Демид. — Нужно дождаться идеального момента. — Он считает, что ты этот момент уже проебал, котик, — начала говорить Марго, но Демид ее перебил. Он говорил тихо, но четко, и каждое слово, долетавшее до Василики, заставляло ее глубже увязнуть в потоке осознания происходящего. — Скажи заказчику, что я свою работу знаю. «Цель» под постоянным контролем. Никаких сбоев. Но мне нужно еще немного времени. Я разберусь с этой «рыжей неприятностью» чисто и без грязи, как договаривались. Но по своему графику. Слово «цель» прозвучало как оглушающий выстрел. Картина происходящего обрушилась на Василику с такой силой, что перехватывало дыхание. Она отшатнулась, машинально прижав ладонь ко рту, чтобы не закричать, слезы градом бесконтрольно полились из глаз. Демид уловил шорох и резко обернулся. В проеме двери он увидел лишь мелькание подола платья и тень, исчезающую в коридоре. Сердце упало. — Марго, мне нужно бежать. Сделай что-нибудь — оттяни время, отвлеки его. Любой ценой. Я буду должен. Девушка на проводе изумлённо вздохнула, чувствуя смену настроения. — Дёма, с тобой всё в... Демид не дослушал, сбросил вызов и выбежал в коридор. Он был пуст. Только в дальнем его конце качнулась дверь, ведущая в мастерскую, которой время от времени пользовалась девушка. «Идиот! Самоуверенный, слепой идиот!» — пронеслось в его голове. Она слышала. И поняла всё неправильно, хотя кого он обманывает, совершенно правильно. Девчонка далеко не дура. Пока он гнался за ней, мозг лихорадочно работал, придумывая оправдания. «Это код», «это не о тебе», «ты все неправильно поняла». Но все они были жалки и совершенно бесполезны. Нашел он ее у дальнего окна мастерской. Девушка стояла у открытой створки и пыталась зажечь сигарету. Зажигалка выскальзывала из пальцев. Увидев его, она не испугалась и не набросилась с криками. Просто посмотрела. И в ее синих глазах, всегда таких живых, то дерзких, то насмешливых, то задумчивых, теперь была лишь холодная пустота. — Василика... — он сделал к ней шаг. — Не подходи, — ее голос был хриплым, но невероятно твердым. Она наконец зажгла сигарету, глубоко затянулась и выдохнула дым ему в лицо. — Или ты уже решил, что «момент» настал, Демид Евгеньевич? Идеальный момент, чтобы «разобраться»? — Ты все не так поняла. Это не то, о чем ты подумала. — О да? — она горько усмехнулась. — А о чем же? О какой еще «рыжей неприятности» и о какой «цели» ты говорил? Может, о Бастьене? Он, кстати, брюнет, но ты, наверное, путаешь. Она полностью развернулась к нему, и ее глаза пылали гневом: в свободной руке мелькнуло что то серебристое. И лишь в последний момент мужчина понял, что в него летит метательное оружие. Резко сгруппировавшись, он смог уцелеть, но ее это не остановило. Василика с маниакальным блеском в глазах метала короткие ножи в Демида. Уворачиваться становилось все сложнее. — То есть ты реально считал, что я настолько наивна и беззащитна, что можно просто так прийти ко мне в дом, захотеть причинить вред мне или моей семье и остаться в живых? Ты забыл, чья я дочь? У меня вместо игрушек с детства были мамины ножи и папина «Беретта». В девять я уже умела собирать и разбирать автомат Калашникова. Самоуверенный ты русский мудазвон! Та ярость, с которой рыжая целилась и метала эту острую пакость, просто восхищала мужчину. И в любой другой ситуации он залюбовался бы девушкой. Но сейчас остро хотелось жить. В какой-то момент Демид осознал, что не хочет врать. Будь что будет. — Ты же понимаешь, что это исключительно по заказу, это моя работа. И если её не выполню я, придет кто-то другой. Так что давай не переходить на личности. — Ах, простите... Вы тут по работе... Немедленно выйду в окно, чтобы не создавать трудностей взрослым дядям! Она с сарказмом глядела в его глаза, методично продолжая отправлять в полет нескончаемые ножи. Укрывшись от очередного, Демид извернулся и подстрелил девчонку из любимого ТТ. Пуля прошла по касательной, лишь оцарапав Василику. Как и рассчитывал мужчина. — Ах ты ж, падла кареглазая, а ещё в друзья набивался! Возмущение девушки достигло апогея. От такой реакции русский аж растерялся. — Васён, давай поговорим, — предложил он, воспользовавшись минутной заминкой. Голубые глаза смотрели с недоумением и обидой. — О чём?? О том, что ты обманом втёрся в доверие, влез в душу, в сердце, а потом со спокойным лицом говорил о том, как удобнее меня убить? Потому что это работа, и тут ничего личного? Я даже имя твоё настоящее не знаю. Может ты и не Демид, а Иван какой нибудь или ещё бог знает кто. Она бросила зажатую в руке железку и, развернувшись, пошла прочь. Но резко обернулась и выдала: — Стреляй в спину. Что уж, тебе не привыкать, я думаю. Оставляя Демида наедине со своей совестью и принципами. Рана на бедре пульсировала тупой болью, но ее невозможно было сравнить с тем, что творилось в душе Василики. Она механически промокала царапину перекисью, наблюдая, как пенится кровь на царапине. Зеркало в ванной отражало бледное лицо с пустыми глазами. «Случайность, Бастьен. Просто неловкость», — сказала она дворецкому, встретившему ее встревоженным взглядом в коридоре. Француз пристально посмотрел на бледность лица девушки, на дрожащие руки, но лишь кивнул. «Конечно, мадемуазель». Он не поверил. Никто из слуг, столпившихся в холле после выстрела, не поверил. Но правила игры в доме Павлидисов были просты: то, что говорит семья, правда. Даже если эта правда выглядит откровенно фальшиво. Она надела чистое платье, простое, хлопковое, какие носила в подростковом возрасте. Причесала все ещё мокрые волосы. Каждое движение было автоматическим, будто кто-то другой управлял ее телом, а она лишь наблюдала со стороны. Василика вышла во двор. Вечернее солнце окрашивало белые стены виллы в золотисто-розовый цвет. Идиллия, на крови и грязи. Она прекрасно знала, чем заработал на все это отец. Но принципы морали ее не беспокоили. Вдали показалась знакомая черная машина, Mercedes отца. Он возвращался с встречи раньше обычного. И тут что-то дрогнуло внутри. Острая, детская потребность, выбежать, обнять, спрятать лицо в дорогой ткани его пиджака, вдохнуть знакомый запах одеколона и кубинских сигар. Чтобы он погладил по голове, как в детстве, и сказал: «Всё хорошо, моя лисичка. Я здесь». Ноги понесли ее сами. Василика, пробежала по идеальному газону. Охранник у ворот, застигнутый врасплох, лишь беспомощно протянул руку: «Госпожа, подождите...». Но Василика уже была за воротами. Асфальт дороги был еще горячим от солнца. Она увидела, как стекло Mercedes опустилось, и в проеме показалось уставшее, но тепло улыбающееся лицо отца. Его губы шевельнулись, он что-то говорил, махал рукой. Она сделала еще шаг. И в этот миг мир взорвался. Рев мотора нарушил вечернюю тишину. Из-за поворота на бешеной скорости несся мотоцикл — черный, без номеров. Два человека в темных шлемах. Пассажир поднял что-то короткое, компактное. Василика замерла. Мозг отказался понимать происходящее. Это выглядело как плохой гангстерский фильм — неестественно, нереально. Автоматная очередь прозвучала негромко, приглушенно: несколько сухих, отрывистых хлопков. Стекло Mercedes превратилось в паутину трещин. Вангелис выскочил молниеносно. «Ложись!» — закричал он дочери. Мужчина не упал на землю. Он бросился к ней. Широким, закрывающим движением накрыл ее своим телом, как самое ценное, что есть в его жизни. Василика почувствовала глухой удар в спину — это он толкнул ее. Услышала хриплый выдох у самого уха. Увидела, как на белой рубашке отца, прямо над сердцем, расцвел алый цветок. Затем еще один. И еще. Они слились в ужасающий пейзаж. Время замедлилось, став невыносимо тягучим. Василика видела каждую деталь как в замедленной съёмке. Видела, как свет в таких родных темно-карих глазах, всегда таких живых, хитрых, теплых, любящих, медленно угасал, превращаясь в пустой рыбий взгляд. «Папа?» — прошептала она. Но он уже не слышал. Его тело, все еще обнимающее ее, стало тяжелым, безжизненным. Они медленно осели на асфальт. Василика оказалась прижатой к нему, ее щека лежала на его груди, где больше не билось сердце. Крики. Беготня. Еще выстрелы, уже ответные. Глухой удар мотоцикла, вероятно, сбил кого-то из охраны. Затем рев мотора, удаляющийся. И тишина. Глухая, давящая. Кто-то грубо схватил ее за плечи, пытаясь оттащить. Она вцепилась в пиджак отца, не понимая, что происходит. «Отпустите!» — хотела крикнуть, но из горла вырвался лишь задушенный стон. «Василика. Василика, отпусти его. Сейчас же. Это приказ». Голос был низким, твердым - Демид. Он стоял на коленях рядом, его лицо было бледным, но абсолютно сосредоточенным. Одной рукой он пытался разжать ее пальцы, другой прикрывал своим телом, оглядывая окрестности на предмет угрозы. «Он... Он просто без сознания? Он спит?» — выдавила она, глядя на Демида безумными глазами. «Нет. Он мертв. И если мы сейчас не уйдем, ты будешь следующей. Вставай». Котов говорил жестко, почти жестоко. Но в этой жестокости была странная спасительная ясность. Демид не позволил ей смотреть на тело отца, развернул ее лицом к себе, заслонив собой кровавую картину. Поднял на ноги. Но они явно не слушались хозяйку, подгибаясь. Охрана бегала вокруг, кто-то куда-то звонил, кто-то кричал в рацию. Бастьен стоял на пороге, его лицо было искажено ужасом. «Госпожа...» — начал он. «Организуйте периметр. Никого не пускать. Вызовите семейного врача и похоронного агента», — перебил его Демид. В голосе мужчины чувствовалась военная выправка. Не спрашивая разрешения, он подхватил Василику на руки, она не сопротивлялась, тело обмякло. И пошел быстрым шагом в дом, прижимая ее голову к своему плечу, чтобы девушка не видела растерянных лиц охраны и кровавых следов на асфальте. В доме было тихо и прохладно. Демид прошел прямо в ее комнату, уложил на кровать. Она лежала, уставившись в потолок, не моргая. — Слушай меня, крольчонок, — он наклонился над ней, его лицо было совсем близко. — Твой отец мертв. Наследство, бизнес, связи, долги и враги, всё это теперь твоя проблема. Но чтобы со всем этим разобраться, тебе нужно выжить. А чтобы выжить, тебе нужно взять себя в руки и встать. Поняла? Василика медленно перевела на него взгляд. В ее синих глазах, всего час назад полных ярости, теперь была лишь бесконечная, всепоглощающая печаль. — Кто это был? — спросила она тихим, но удивительно ровным голосом. — Не знаю. Но мы узнаем, я обещаю, — ответил Демид, и впервые за весь день в его голосе прозвучало что-то, кроме профессиональной холодности. Прошла пара дней с того злополучного вечера. Дом Павлидисов замер. Тишина была осязаемой, давящей, скорбной. Василика провела прощание с любимым отцом в узком кругу. Очень узком. Из родни только двое двоюродных дядей с Крита, не смотревшие на нее как на лакомый кусок наследства. Друзья отца? Деловые партнеры. Их соболезнования, сухие и быстрые, она принимала по телефону. Никто не плакал. Никто, кроме старой экономки Марии, вытиравшей слезы краем фартука. Сама Василика не проронила ни слезинки. Она стояла у закрытого гроба, одетая в простое черное платье без украшений, ее лицо было подобно форфоровой маске. Только взгляд синих глаз, казалось, стал темнее, глубже, в нем поселилась та самая «взрослая обречённая вдумчивость». Девушка настояла на кремации. Вангелис Павлидис всегда придерживался традиций, но теперь превратился в горстку пепла в изящной урне из черного металла. «Так безопаснее» — тихо, объяснила Василика Демиду, встретившемуся с ней взглядом. — «Не осквернят могилу. Не будут плевать на памятник». Демид наблюдал за всем этим, как тень. Он не выпускал девушку из виду, но и не приближался. Его присутствие было не заметно, но ощутимо: у двери, в дальнем углу зала, за спиной, когда подписывала документы у похоронного агента. Он видел, как дрожали ее пальцы, когда она брала ручку, но почерк был твердым и разборчивым. Ночью, когда дом окончательно погрузился в тревожный сон, Демид проверив охрану и, обойдя периметр, закрылся в комнате охраны. На столе — ноутбук, пара «чистых» телефонов, оружие. Он набрал знакомый номер. Марго ответила на первый гудок. — Живая? — её голос был лишён обычной игривости. — Пока да. Ты что-то узнала? — Котик, ситуация мутная, как воды в Неве в ноябре. Россо в ярости, но не из-за того, что ты не выполнил заказ. А потому, что кто-то влез на его территорию и нарушил его планы. Он считает это личным оскорблением и угрозой. Демид почувствовал холодок вдоль позвоночника. — Значит, это не он? — Стрельбу устроил не он. Он бы не стал так публично. И не убивал бы Павлидиса, не заполучив сначала дочь как разменную монету, а после не выжав из него всё что можно. Это другой почерк. Более… Радикальный. — Кто? — Не знаю. Но шепчут, что где-то замешаны наши, с востока. Конкуренты Павлидиса по бизнесу. Те, кого он недавно отодвинул с маршрута через Чёрное море. У них свои счёты. Им было выгодно убрать и отца, и потенциальную наследницу, чтобы вызвать хаос и под шумок захватить каналы. Третья сторона. Всегда непредсказуема. — Марго, мне нужно вывезти её отсюда. Сейчас. Пока здесь не началась настоящая война всех со всеми. Иначе будет бойня и девчонка ее не переживет. На другом конце провода наступила пауза. — С ума сошел, Котов? Дёма… Ты понимаешь, на что себя подписываешь? И в какую лямку лезешь? Ты автоматически становишься мишенью для всех. Для Россо, потому что «продался». Для этих новых ублюдков, потому что ты это единственное, что стоит между ними и полным контролем над наследием Павлидиса. И даже для её же «родственничков», которые уже, я уверена, делят шкуру неубитого медведя. Семейка там по-гречески большая, чтоб ты знал. —Я понимаю. — Зачем? — в голосе Марго прозвучало неподдельное недоумение и тревога. — Контракт сорван. Деньги ты вряд ли получишь в том объеме, что обещано. Зачем тебе это все? Демид вспомнил, как недавно в комнате охраны смотрел на монитор, где в режиме реального времени была видна комната Василики. Камера охватывала жилую зону, не касаясь спального места. Василика сидела на подоконнике, обняв колени, и смотрела в темноту. — Не знаю, — честно ответил он. — Но я не могу оставить её. Марго тяжело вздохнула. — Герой-романтик, блин, нашёлся в твои-то годы. Ладно. Документы будут готовы через шесть часов. Канадские. Молодая пара, художник и его менеджер, если ничего не путаю. Так что будь добр сделать одухотворенно-творческое лицо и не смотреть на людей так, как будто сейчас кого-то порешишь. Вылет из Афин. Маршрут я скину. Будь осторожен, котик. Этот заказ уже пахнет не деньгами, а братской могилой. Утром Демид вошёл в комнату Василики без стука. Девушка сидела за туалетным столиком, пытаясь причесать непослушные рыжие пряди. В зеркале их взгляды встретились. — Собирай самые необходимые вещи. Всё, что дорого как память, но мало весит. Одежду, но только то, что не привлекает внимания. Никаких брендов, ничего дорогого, — сказал он без предисловий. Она опустила расчёску. — Куда? — В Россию. В Петербург. Василика медленно обернулась. На её лице было смятение, смешанное с задумчивостью. — Почему ты ещё здесь? Почему не убил меня? Почему помогаешь? — спросила она прямо, без предисловий. — Если бы я хотел, ты была бы мертва в первую же ночь, — так же прямо ответил Демид. — А теперь? Теперь что? Искупление вины? — в её голосе прозвучала горькая насмешка. — Теперь — выживание. Твой отец мёртв. Здесь, на этом острове, тебя сожрут. Его конкуренты, «родственники», итальянец, который заказал тебя изначально… Василика Павлидис это ключ к империи, которую все хотят разобрать на запчасти. В Петербурге же ты никому не знакома. Никто не станет искать греческую наследницу в северной столице. По крайней мере не сразу. У нас есть время. Чтобы прийти в себя. Решить, что делать дальше. Она смотрела на него, ища в карих глазах ложь, подвох, хитрость. Но видела лишь усталость и решимость. — А что будет… с моим домом? С бизнесом? — слабо спросила она. — Бастьен и верные тебя люди будут держать оборону, создавать видимость, что ты здесь, в трауре, не принимаешь никого. Это даст нам фору. Но не бесконечную. Василика закрыла глаза. Перед ней проплывали образы: отец, падающий на асфальт, холодная урна в её руках. Страх перед неизвестностью сжимал горло. Питер она знала только по книгам классиков и мрачным картинам. Но за этим всепоглощающим чувством горела необузданная ярость. На весь этот мир, который отнял у неё самое дорогое — семью. И эта ярость требовала действия. Требовала выжить любым путем, выбраться из этой паутины, чтобы когда-нибудь отомстить. Она открыла глаза. — Хорошо. Через восемь часов они были в аэропорту Афин. Василика в простых джинсах, кроссовках и тёмной ветровке, с небольшим рюкзаком. Волосы были убраны под чёрную кепку. Она шла рядом с Демидом, держась немного позади, как и полагается «менеджеру». Её сердце бешено колотилось при каждом взгляде сотрудника безопасности. Но документы, подготовленные Марго, были безупречны, их спокойно пропустили. Самолёт взлетал в багровых сумерках. Василика прижалась лбом к холодному стеклу иллюминатора, наблюдая, как огни Греции, её дома и прошлой жизни, тают в подступающей ночной темноте. Демид сидел рядом, его профиль был напряжён. Он смотрел не в окно, а перед собой, мозг просчитывал риски, маршруты, безопасные варианты укрытия. По всему выходило, что надёжней его квартиры вариантов нет, как говорится «мой дом моя крепость» — Спасибо, — почти неслышно сказала Василика, не отрываясь от стекла. Мужчина удивлённо повернул голову. — За что? — За это, — она неопределенно обвела пространство вокруг. — Благодарить будешь, когда мы выберемся из всего этого дерьма. А пока не за что. Девушка грустно вздохнула. Над Эгейским морем, в металлической птице, уносящей их от одного конца света к другому, Демид впервые за много дней позволил себе выдохнуть. Но расслабляться было рано. Впереди был Питер. Хмурый, холодный. Но для него родной и любимый. Он посмотрел на Василику. Та задремала, измождённая адреналином и горем. Во сне её лицо было прекрасным, юным и беззащитным. Демид накрыл её своим пиджаком. И убрал непослушную прядку, что выбилась из-под кепки. «Что же я творю?» — пронеслось в его голове. Вопрос был риторическим. В душе тлело тихое, неудержимое чувство долга, переплетённое с чем-то иным, чему он пока боялся дать имя.