Цена свободы: в паутине лжи и соблазна

Самолёт приземлился в аэропорту Пулково под аккомпанемент ледяного дождя, переходящего в снег. Питер встретил сыростью и пронизывающим колючим северным ветром. Василика съежилась от холода — её одежда явно была не по погоде. Демид молча поймал такси и назвал адрес. Русская речь резала слух, казалась жёсткой, грубоватой и абсолютно чужой. Но общий смысл сказанного девушка уловила. Когда они достигли точки назначения, Василика, уставшая и подавленная, уже решила, что это их конечная цель — один из безликих панельных домов с таким же не запоминающимся двором. Но вместо того, чтобы идти к парадной, Демид взял её под локоть, бросив короткое: «Идём», и повёл сквозь арку в соседний двор-колодец, где у глухой стены гаража «ракушка» стояла неприметная серая машина. Марку Василика не узнала, кажется, это было явно что-то местное, потрёпанное жизнью и неброское. Как только они оказались в салоне и Демид завёл мотор, девушка вопросительно посмотрела на него. — Что? Ты же не думала, что я поеду напрямую к себе домой? Никогда нельзя исключать факт слежки. А непрошеные гости нам сейчас не нужны, как ты понимаешь. Он медленно выехал со двора, внимательно глядя в зеркало заднего вида, сделал несколько бесцельных петляющих поворотов и лишь затем уверенно лёг на курс. Ехали молча. Василика прижалась щекой к холодному стеклу, наблюдая, как мрачный в рассветных сумерках город сменяется тёмными пятнами скверов и старых кварталов. Машина наконец остановилась в очередном тихом дворе-колодце дома, чей облупившийся фасад хранил следы былого дореволюционного величия. Демид провёл её по узкой лестнице на третий этаж и открыл дверь в квартиру. Обстановка внутри была типичной для конца 90-х — начала 2000-х. Казалось, здесь застыла целая эпоха. Трёхкомнатная планировка чувствовалась просторной, но пространство было агрессивно заполнено всем, чем только можно. В гостиной громоздился массивный монстр из тёмного шпона со стеклянными витринами, доверху забитый разномастными книгами, хрусталем и пыльными сувенирами. Напротив стоял широкий кожаный диван чёрного цвета, а рядом с ним тяжёлые громоздкие кресла. На одной из стен висел ковёр, а на подоконнике ютилась коллекция кактусов в керамических горшках. Воздух был пропитан пылью, пах старым паркетом и затхлостью запертых комнат. Квартира ощущалась нежилой. Василика замерла на пороге, окидывая взглядом пространство вокруг себя. На её лице отразились лёгкий ужас и брезгливость. Демид, сбросив куртку на вешалку в виде оленьих рогов, криво усмехнулся. — Что с лицом, Ваше высочество? Апартаменты не подходят? — Здесь обстановка… Какая-то странная. Ты же не бедствуешь. Почему не живёшь в нормальной квартире? — Дык это и есть нормальная российская квартира. Ну, может, не для всех. Но для большинства самая что ни на есть норма. А вообще это квартира принадлежала когда-то моей матери. А ей досталась в наследство от какой то покойной тетки. Небогато, зато надёжно. И главное, что своё. Никто сюда не сунется. Потому что знают этот адрес человек пять от силы. Он прошёл дальше, показав ей остальные комнаты: маленькую кухоньку метров пять, в которой еле-еле умещались холодильник, стол, плита, раковина и ещё одно кожаное кресло, возле которого на деревянной табуретке стояла массивная хрустальная пепельница и лежала пачка красных Мальборо. Дальше ещё были две спальни. Одна явно мужская, с жёстким, странным диваном, который Демид назвал «тахтой», сейфом в одном углу, гантелями и штангой в другом. Вторая комната казалась чуть более уютной, с розовыми обоями и даже тюлевыми занавесками на окне. — Это твоя, — кивнул мужчина. — Раньше мамина была. Здесь всё чин-чином. Но запомни: окна не открывай нараспашку, они деревянные, могут не закрыться. И не светись возле особо. Туалет и душ там, разберёшься. Полотенца в комоде. Василика молча кивнула. Тут было чисто, но всё казалось каким-то брошенным, забытым, как и вся квартира. На комоде стояла фотография молодой женщины с печальными карими глазами. — Это она? — тихо спросила Василика, не оборачиваясь. — Да, — прозвучал скупой ответ из коридора. — Располагайся. И приходи на кухню, голодная ведь поди. Сегодня отдыхаем, завтра будем думать, что делать дальше. Кухня встретила Василику желтым светом лампы в плафоне под потолком. Девушка стояла посреди тесного помещения, не зная, куда себя деть. Её руки беспомощно повисли вдоль тела. А взгляд скользнул по газовой плите. Задерживаясь на некогда белом эмалированном чайнике, она попыталась разглядеть узор из красных маков, что поблекли от времени, но не смогла их распознать. Перед глазами почему то снова и снова всплывали алые пятна на белой рубашке отца. И тяжёлый, угасающий взгляд, что отражался в её собственных зрачках. Горе тлело внутри, окутывало своими щупальцами подобно морскому спруту. Сдавливало грудную клетку, сбивало дыхание и сердечный ритм. Оно выедало изнутри, оставляя после себя пустоту, по краям которой в омуте мыслей и эмоций растекался страх, паника, холодный ужас осознания новых реалий жизни. Страх перед чужим городом, малознакомым мужчиной, перед предстоящей тишиной этой квартиры, и завтрашним днём, который ей придётся прожить самостоятельно. Без любящего отца, что всегда был опорой и защитой. Демид двигался неспешно и молча. Шум открываемого крана, звон кружки, щелчок конфорки. Все без лишней суеты. Чувствовалось, что мужчина у себя дома. — Садись, — его голос прозвучал негромко, это был не приказ, просто сухая просьба — Будет чай и пельмени. Позже схожу, куплю продукты, можно будет приготовить что-то нормальное. Василика машинально опустилась на мягкое кожаное кресло, которое казалось, поглотило девушку. Она почувствовала холод искусственной кожи сквозь тонкую ткань спортивного костюма, что надела после душа, и обняла себя руками, пытаясь сдержать мелкий тремор, предательскую дрожь изнутри не от холода, а скорее на нервной почве. Кажется, только сейчас Василику настигло осознание масштаба происходящих в её жизни перемен. — Молчишь, — вздохнул Демид, поставив перед ней красно-белую кружку с надписью «neskoffe». Сам же выудил из морозилки пачку пельменей, принялся их жарить, ловко орудуя сковородой. После, не выкладывая на тарелки, установил в центре стола подставку под горячее и водрузил на неё сковороду. Разлил чай по кружкам. Затем прислонился к раковине, скрестив руки на груди. Его поза была привычно расслабленной, но взгляд, пристальный и задумчивый, был прикован к Василике. Девушка подняла глаза. В них не было прежнего огня или дерзости. Только серая, бездонная усталость, и та самая «взрослая обречённость». — А о чём говорить, Демид Евгеньевич? — голос был тихим, хрипловатым, будто девушка долго кричала, хотя до этого не произнесла ни звука. — О том, что я теперь как бездомный щенок, которого приютили из жалости в этой… этой квартире... Или о том, что ты должен был меня убить, а вместо этого играешь в благородного спасителя? Каждое слово ощущалось горечью на языке. Демид не видел смысла отрицать или что-то доказывать. Он просто смотрел. — Жалости здесь нет, — отхлебнул он из своей кружки. — Есть расчёт. Сейчас ты жива, и это главное. Не знаю, правда, надолго ли, но тем не менее. Пока мы здесь, в относительной безопасности, у меня есть время подумать, как выкрутиться. Раз уж я в это впрягся. Это было сказано по-своему цинично, но зато честно. И без сладких утешений. В этом была хоть какая-то, пусть своеобразная, но опора. — Я не чувствую абсолютно ничего, — прошептала Василика, глядя на пар, поднимающийся от кружки с чаем. — Ни злости, ни боли. Просто… пустота. И страх. Что теперь? Что будет дальше? Куда мне идти? — Она замолчала, сжав кружку так, что побелели костяшки. — Я даже поплакать не могу. Как будто всё заледенело внутри. — Это шок, — отозвался Демид. — Он отступит. А потом придёт всё остальное. И будет больно, очень сильно больно. Но с этим можно справиться. Поверь. — Откуда ты знаешь? — в её вопросе прозвучало искреннее, почти детское любопытство к чему-то чужому и сокровенному. — Знаю, — коротко кивнул он, а взгляд мужчины на секунду уплыл куда-то в сторону, в прошлое, к другому горю, к своим воспоминаниям. К похоронам матери, к смерти любимого деда. — Мне тридцать три. Я хорошо знаю, что такое терять по-настоящему близких людей. Они помолчали. Василика сделала маленький глоток. Горячий, крепкий, слишком сладкий чай обжёг язык, но не смог прогнать внутренний холод. — И что же потом? — спросила она, уже не ожидая ответа. — Что мы будем делать «завтра»? Демид отставил кружку. —Завтра начнём с азов. Новые документы. Новые правила. Ты должна забыть, как тебя зовут. Забыть греческий. Говорить, думать и выглядеть иначе. Тебе нужно выжить — это будет твоей основной работой. А моя работа — следить, чтобы тебя не нашли. Его спокойствие и уверенность стали для Василики точкой опоры. Новая жизнь постепенно приобретала свои очертания. Хотя легче от этого не становилось. Василика медленно кивнула. Боль, страх и горечь никуда не делись. Они заполняли её, как тяжёлая, токсичная жидкость. Яд, отравляющий разум и душу. — Хорошо, — выдохнула она. И начала есть, чувствуя, как слабая дрожь в руках понемногу утихает. Она исподтишка рассматривала Демида и всё никак не могла понять: зачем ему это? Почему всё сложилось именно так? И во что это для них обоих в итоге выльется? Так много вопросов и ни одного ответа. Дальше они ели в молчании. Оно, как ни странно, не было гнетущим — просто сил на разговоры больше не было. Василика поставила пустую кружку на стол, звук касания вышел каким-то невыносимо громким в тишине квартиры. Демид, не говоря ни слова, взял сковороду, ополоснул её в раковине и поставил на плиту. Василика нашла в этом что-то непривычно уютное, несмотря на всю эту чужеродную обстановку, в которой Демид Евгеньевич смотрелся на удивление органично. — Иди ложись, отдохни — произнёс он, не оборачиваясь, вытирая руки полотенцем. — Завтра очень рано вставать. Василика безропотно поднялась. Кресло с тихим шорохом отпустило её. По телу пробежал холодок от расставания с нагретым местом, девушка поежилась. Медленно направляясь в свою комнату, она оставила дверь приоткрытой. Спальня встретила немой тишиной и раскрытым чемоданом. Разбирать вещи сил не было. Через несколько минут в дверном проёме возник Демид. Он принёс стопку чистого белья. Жёсткие простыни и пододеяльник с невыцветшим фотографическим рисунком гавайского пляжа и пальм. Положил всё на комод. — Чистое. Матрас, думаю, нормальный, — он был короток. — Если что — я рядом. И, не дожидаясь ответа, развернулся и ушёл, мягко прикрыв за собой дверь в коридор. Василика слышала, как шаги удалились в сторону другой комнаты, как щёлкнул дополнительный замок на входной двери — негромко, но отчётливо. Оставшись одна, Василика села на край кровати. Пружины жалобно скрипнули под ней. Она провела ладонью по холодной сатиновой поверхности пододеяльника, пытаясь заставить себя действовать: нужно перестелить постель, переодеться. Но тело не слушалось, всё будто налилось свинцом. Мысли путались, цепляясь за обрывки воспоминаний: папа, похороны, холодное стекло иллюминатора, жёсткие складки пиджака Демида, в котором она спала в самолёте, хмурый русский город. В конце концов, девушка на автопилоте, почти не глядя, натянула простыню, встряхнула пуховые подушки, но надела наволочки. Разделась до майки и трусов, поняв, что сил искать пижаму нет. И залезла под холодное одеяло. Вот тогда и пришли первые слёзы. Тихие, без рыданий, они текли по вискам и впитывались в ткань подушки. Девушка сжалась в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, спрятаться от тяжести мира, который, казалось, рухнул на неё за эти несколько дней. Она оплакивала отца, свою вдребезги разбитую старую жизнь. Плакала до тех пор, пока слезы не иссякли и не заложило нос. Усталость, наконец, одолела, и девушка провалилась в тяжёлый, беспокойный сон. Пробуждение было резким, как от внутреннего толчка. В комнате было темно, сквозь занавески пробивалось слабое синеватое свечение, падающее откуда-то из окна, возможно, от фонаря во дворе. Тишину квартиры нарушали два звука: мерное, навязчивое тиканье старых механических часов где-то в комнатах, и низкое, прерывистое гудение холодильника на кухне. Секунду Василика лежала неподвижно, не понимая, где находится. Потолок с легкими трещинами от времени, странные тени шкафа. Всё было чужим, враждебным и незнакомым. И тут память обрушилась на неё лавиной воспоминаний. Грудь сильно сдавило. Девушка судорожно глотнула воздух, но его не хватало. Сердце колотилось в бешеном ритме, отдаваясь острыми ударами в висках. Левая рука от плеча до кончиков пальцев онемела, стала тяжёлой и как будто бы чужой. Паника, холодная и липкая, зародилась где-то в животе и поднялась тошнотой, сжимая горло. В голове билась лишь одна мысль: «Сейчас я умру здесь, одна, без надежды на помощь». Мысли метались, как перепуганные птицы. Василика попыталась сесть, но тело не слушалось. И тогда её слух, заострённый страхом, уловил звук за окном. Дождь. Не сильный, а мелкий, назойливый, осенний. Он барабанил по деревянным рамам старого окна ритмично, монотонно. Звук был осязаемым, тем, что существует вне её кокона страха и эмоций. Василика заставила себя сосредоточиться на нём. Она начала дышать в такт этим звукам. Считала. Ловила каждый стук, представляла, как капли ударяются о мутное стекло, стекают по нему ручейками. Давление в груди понемногу начало ослабевать. Оцепенение в руке отступило, сменившись мурашками и лёгким покалыванием. Сердцебиение, всё ещё частое, перестало быть таким хаотичным и пугающим. Девушка не знала, сколько времени пролежала так, прикованная к звуку дождя, уцепившись за него как за якорь. Но постепенно волна паники отхлынула, оставив после себя пустоту и усталость. Она чувствовала себя выжатой, опустошённой. В мышцах не было сил даже пошевелиться. Глаза привыкли к темноте. Она различала очертания комода, тёмный прямоугольник двери, силуэт стула в углу. Это была комната. Просто комната. Не тюрьма, не ловушка, а временное убежище. Неуютное, чужое — но убежище. Из-за стены, из комнаты Демида, донёсся приглушённый голос. Он говорил по-русски, кажется, ему кто-то позвонил. Василика не разобрала слов, но уловила интонацию — очень напряжённую и деловую. Мужчина с кем-то говорил и что-то обсуждал. Значит, он не спал. По какой-то нелепой причине это придало ей спокойствия. Она не была одна. Дождь за окном стихал, переходя в редкие шлепки капель по подоконнику. Тиканье часов и гул холодильника снова вышли на первый план, но теперь они звучали как мирный фон — звуки жизни спящего старого дома. Василика перевернулась на спину, вновь уставившись в потолок. Ей безумно хотелось домой, но, судя по всему, за право вернуться придётся бороться. Завтра будет первый день её новой, непонятной и пугающей жизни.