Трое на Ржевке, не считая Леши

За недолгое пребывание в компании Сашек Миша выучил главное правило безопасности: не дать Шуре долго на что-то залипать, ибо пристальное рассматривание любого движимого или же недвижимого имущества, как показала практика, у Балунова всегда вели к непоправимым последствиям. Если Шура в начале перемены останавливал взгляд на школьной доске, то можно было быть уверенным, что через десять минут на ней появится случайный набор не самых приличных слов. Если Шура застывал около кинотеатра, то это служило однозначным сигналом к тому, что сегодня Саша и Миша жалостливо выпрашивают у матерей деньги на сеанс. Если Шура замирал с одной спущенной штаниной в раздевалке перед физкультурой, уставившись на входную дверь, то с очень большой вероятностью закадычная троица на этот урок уже не попадала. Иначе говоря, разрешать Шуре глубоко погружаться в собственные мысли и там их думать, было совершенно противопоказано. Именно это с некоторым тоскливым ожиданием пришлось вспомнить Мише на географии, когда Балуновский взгляд надолго задержался где-то в районе его шеи. Остаток урока Миша раздраженно попинывает стул впереди себя и отчаянно надеется на единственное противоядие всем Шуркиным идеям – Сашу. Достаточно спокойный и немногословный Саша иногда казался Мише чем-то вроде локального супергероя, умеющего одним коротким «Шур» предотвратить примерно миллион возможных бед. Впрочем, Балуновские беды, что скрывать, Мише очень даже нравились. К его собственному удивлению, со звонком Шура не двигается с места, не хватает его за локоть, утаскивая с упорством разогнавшегося локомотива в коридор, а задумчиво таращится в пустоту, вяло реагируя на тычки в плечо сидящего по соседству Саши. Отмирает Шурка только по дороге домой, когда запинается об огромную ледышку и чуть не тормозит лицом в снег, спасаемый лишь ловкой Сашиной рукой на собственном капюшоне. - Ты б смотрел, куда идешь-то, - спокойно говорит Саша, аккуратно водружая друга обратно в вертикальное положение. - Куда иду? – внезапно вскидывается Шура, словно выходя из спячки. – А мы все куда идем? Обществом, а? В светлое коммунистическое будущее? И вы все это так просто схаваете? Саша удивленно отпускает капюшон и засовывает руки поглубже в карманы. Воцаряется пауза, прерываемая тяжело гуляющим сквозь раздутые Шуркины ноздри воздухом. Миша задерживает дыхание, боясь вставить слово. - Ну вот ты, Гаврила, - словно назло, Шура резко вспоминает о его существовании, - ты же про анархию рассказывал, помнишь? Про полную свободу? - Ага, - кивает Мишка, сам встретивший красивое слово лишь две недели назад в какой-то толстой книге и пока не до конца разобравшийся в его значении. - И какая вот это вот свобода? – Балунов яростно расстегивает куртку, вытаскивая на обозрение повязанный на шее пионерский галстук. – Мы это выбирали? Ты выбирал? Или вот ты, Саша? - Да я и не против, - спокойно пожимает плечами Сашка, - ну галстук и галстук. Макулатуру сдаем, подшефным бабушкам помогает. Что плохого-то? - Да причем тут макулатура, – закатывает глаза Шура, - Гаврила, ну ты-то хоть понимаешь? Миша на всякий случай кивает. - Это ты из-за утреннего объявления о комсомоле так взъелся? – озаряет внезапной догадкой Сашу. – Так это еще только через полгода, что ты сейчас-то кипишуешь? Шура злобно пинает безвинную ледышку и болезненно морщится. - Хуемсомола, - брезгливо выплевывает Балунов, - да, Гаврила? - Да, - поспешно соглашается Миша, - вот анархия…Анархия – это тема. Шурка прокручивается на пятках и останавливается прямо у Сашкиного носа. - Вот именно. Тема. А вы, Александр Анатольевич – сыкло позорное. Лицо Саши наливается кровью. Миша панически вцепляется в ремень сумки. Вот сейчас Сашки поссорятся из-за ебучего комсомола и сраного красивого слова из толстой книжки, больше никогда не будут разговаривать, и ему, Мишке, придется попеременно дружить то с одним, то с другим. Память услужливо подкидывает воспоминание времен Бокситогорска, когда Миха ещё жил у бабушки. Родители его приятеля по лестничного клетке Юрика развелись, когда тот ещё и в школу не пошел, а потом каждый из них завел свою семью и забирал сына от бабушки с дедушкой только на выходные. Весь дом с удовольствием мусолил эту историю по кругу, а вот первокласснику Горшеневу, самому отчаянно скучающему по родителям и брату, запомнились только обреченно-потерянные глаза Юрика, когда он вцеплялся в материнскую или отцовскую руку попеременно каждый воскресный вечер перед тем, как закрывалась дверь в соседнюю квартиру. А что если Сашки также? Раздружатся, заведут новых приятелей, вот Гришку, например, он такие модели самолетов делает, как настоящие почти. Или же Ваньку Смолова, он хоть и отличник, но бумажками на физике кидается лучше всех. Или же… А куда тогда он, Мишка? Кто с ним-то дружить будет? Миха поправляет ремень, отгоняя непрошенные видения. - А давайте их сожжем нахуй, - хрипло выдает он. - Кого? – Сашины брови уползают куда-то под батину пушистую шапку. - Галстуки эти ебучие, - Миша с ненавистью дергает красный узел на шее под старой курткой. Одноклассники смотрят на Мишу со смесью восхищения и ужаса. - Совсем кукухой поехал, - радостно резюмирует Шурка, - мы же потом так опиздюлимся, что до самого этого комсомола сидеть не сможем. - Ну и кто из нас сыкло, выходит? – ехидно уточняет Саша. Воцаряется не предвещающая ничего хорошее тишина. Мише кажется, что он слышит скрип Балуновских зубов друг об друга. - Сегодня в семь на пустыре за трубами. Спирт сам достанешь, - коротко бросает Шурка и, резко развернувшись, на предельной скорости мчится по направлению к дому. Саша тяжело вздыхает. - Пойдем? – оборачивается он к застывшему Мишке. – Нам ещё железную пластину искать. - Какую пластину? – вяло уточняет тот. - Которую было бы неплохо подложить себе в штаны под жопу, разумеется. Миша тяжело вздыхает. В случае с его батей не поможет ни железная пластина, ни припрятанная у бабушке в Бокситогорске под подушкой Библия, ни даже красивое слово «анархия».

***

Пустырь Мише понравился с самого первого раза, когда однажды после школы Саша загадочно бросил Шурке «да он свой, можно» и таким образом открыл врата в совершенно новый мир из горячих обшарпанных труб теплотрассы, отражающихся от белизны снега радугой осколков разбитых бутылок и обещаний поджаренного на костре хлеба с приходом летних каникул. Впрочем, в этот раз костер планировался к использованию для совсем других целей. Когда Мишка, юрко нырнув под одну из труб, оказался на пустыре, основная работа была уже закончена. Оба Сашки, сохраняя драматичное молчание, уже натаскали в обложенный мелкими камнями круг сухих веток, удобрили это старыми газетами, среди которых явственно торчал уголок Шуркиной тетради по истории, и, судя по запаху, даже полили сверху стащенным у Сашиной матери из аптечки медицинским спиртом. - Ты опоздал, - нарушает отдающую шекспировской трагедией тишину Балунов. - Да батя там, - неопределенно отмахивается напропалую врущий Мишка. Друзья понимающе кивают. Батя – причина уважительная, вне зависимости от контекста ситуации. С показательным равнодушием Шура достаёт из кармана помятую сигарету, чиркает спичками о коробок и затягивается. - Вам, наверное, интересно, зачем я вас всех здесь собрал? – понизив голос, спрашивает он. - В смысле, - хихикает Миша, - так мы ж знаем зачем. Галстуки сжигать. Анархия типа. - Гаврила, ну етить твою медь, - вздыхает Шурка, - поэзии в тебе – нуль без палочки. Саша выразительно молчит. Миша вспоминает, что второпях забыл дома варежки и засовывает замерзающие руки поглубже в карманы. Шура медленно докуривает и отправляет бычок с костровую заготовку, а потом медленно стягивает через голову красный галстук. - Друзья мои, сыкливые и не очень, - начинает он, оглядывая немногочисленных собравшихся, - сегодня мы скрепим наш союз независимых от общественного мнения людей сжиганием символа стадного инстинкта. Ведь, если подумать, всё наше общество… Мишка переминается с ноги на ногу и думает о том, что мама на ужин обещала сделать котлеты с макаронами. Котлеты – дело небыстрое, а значит, скорее всего, они уже лежат в кастрюле с цветочками на нижней полке холодильника. Дома, тем временем, остался только Лёха. А Лёша и котлеты в одном доме долго не продержаться, потому что второе исчезнет в желудке первого сразу же после обнаружения. Миша грустно сглатывает слюну. - …и потому, мы, в знак протеста, - на одной интонации продолжает Балунов. Интересно, а если батя действительно вернется домой раньше ожидаемого, как это иногда бывало, и застанет дома только младшего брата, то…Тогда домой лучше и не возвращаться. Поживет сначала у Шурки, у него родители понимающие, потом у Саши, а потом, когда скрываться в славном Ленинграде будет уже невозможно, придётся пуститься в бега. Миша представляет, как лихо запрыгивает в вагон с углем и прижимается к нему пузом, пока поезд ритмично отстукивает колесами по рельсам. А потом что? Неизвестный город, наверняка уличная малолетняя банда, о которых читает муся в газетах, стащенные кошельки из заднего кармана честных советских граждан, сон на грязных матрасах в каком-нибудь забытом боге подвале и, скорее всего, чума и вши. Или туберкулез. Или, что хуже, детская комната милиции, благодаря которой батя всё же сможет его отыскать. - Давай к делу уже, - перебивает увлеченного друга Миша дрогнувшим голосом. Шура смотрит на него с видом оскорбленной невинности. - Да правда хорош уже, - подает голос ранее молчавший Саша, - раз собрались жечь – надо жечь, а не языком молоть. Сашка стягивает с шеи галстук, поднимает со снега лежащую бутылочку со спиртом и старательно поливает кусок красной ткани сначала в своих руках, а потом и в Шуркиных. - Миш? – выжидательно спрашивает он. Мишка дрожащими руками лезет под ворот. - На, - протягивает он на вытянутых руках пионерский символ и тут же ежится от ощущения ледяного спирта на руках. Саша присаживается на корточки и выливает остатки спирта в уже удобренный костёр. Рядом устраивает Шура, вновь чиркая спичкой и отправляя маленький огонёк в сухие ветки. Костёр вспыхивает одним мигом, чуть не спалив не успевшему отшатнуться Саше брови. - Хор-р-рош, - довольно ухмыляется Балунов, - ну, погнали. И первым бросает в костер пионерский галстук. Не смотря на щедрое удобрение спиртом, ткань горит крайне плохо, больше шкварча и тлея по углам. - На счёт три, - ободряюще шепчет Саша в Мишкино ухо, - раз, два… Они синхронно отправляют галстуки в огонь, печально провожая их взглядом. Костёр вспыхивает сильнее, озаряя темный пустырь яркими всполохами разлетающейся тетради по истории. Миша невольно любуется искрами. - Анархия, - почти с материнской любовью сообщает он непонятно кому. - Затушим по-пионерски? – деловито предлагает Шура. - Хватит сегодня с нас пионерии, - хмыкает Саша, подбирая из-под ног горсть снега, - ещё писюн отморозишь. В наступившей тишине они закидывают тлеющие обрывки ткани снегом, чувствуя себя сообщниками. Красивое слово «анархия» повисает в промерзшем воздухе невидимой надписью.

***

Конечно, стоило сразу догадаться, что зоркий орлиный глаз школьной пионервожатой Светочки выцепит отсутствие галстуков ещё до утреннего построения. - Горшенев, - шипит она прямо Мише в ухо, почему-то избрав его первой ритуальной жертвой коммунизма, - ты случайно ничего не забыл? - Нет, - стойко отвечает Мишка, искоса поглядывая на показывающего большой палец Шуру. - Говна пакет, - ехидно шепчет стоящий рядом Ванька Смолов, сразу теряя львиную долю Мишиных симпатий. - Где галстук, Горшенев? – не сдаётся Светочка. - Нету галстука, - жмурится Миша. - Ты же просто дома забыл, да? – подсказывает стоящая с другого бока отличница Катенька с разлетающимися в стороны косичками. - Не забыл, - гордо сообщает Миха, - я его сжег. - Ты его что? – челюсть Светочки разве что не приземляется на плохо помытый школьный пол. - Сжег, - упрямо повторяет Миша, - потому что я за анархию. В глазах пионервожатой разгораются искры костра во сто крат большего, чем того, в котором совсем недавно почили несчастные галстуки. - Мы вместе, - подает голос с другого конца шеренги Саша. - Да, вместе, - вторит ему Шура. Светочка шумно сглатывает. По её выражению лица Миша угадывает, что инструкции на такую ситуацию ей не подвезли. - Горшенев, - чеканит она, - Балунов и Щиголев – к директору. Шагом марш, сейчас же. Остальные – не отвлекаемся. Звучит гимн Советского Союза. Трое друзей послушно покидают шеренгу, и, с ощущением проигравших битву, но не войну, следуют по дороге пионерского позора в сторону кабинета директора.

***

С позором отправленный домой Мишка почти уверен, что бояться на свете уже ничего не стоит. Отец из командировки вернётся только завтра, а до этого времени он наверняка сможет раздобыть посоветованные бывалым Шурой обезболивающие, под которыми, как утверждал Балунов, даже зубы лечить не страшно. В школе поорут ещё пару деньков, да успокоятся, ну, может в комсомол их не примут, делов-то. Нужен ему сильно этот комсомол. Он вообще за анархию. Красивое слово все-таки. Миша не учитывает только одно секретное оружие, размазывающее его по стенке сразу после закрытия за спиной входной двери: муся плачет. - Как же так, Мишенька, и мальчики такие хорошие вроде бы, как так-то, - причитает она, - мне из школы звонили, сказали, что вы…Мишенька…А как папа отреагирует… Мишка торопливо стягивает уличные ботинки и кидается к матери. - Мусь, ну ты чего. Подумаешь, галстуки. Это вообще пережиток прошлого, весь символизм этот. Ленин – он в сердце, мусь. - Ты Ленина-то не трогай, - глаза Татьяны Ивановны разом становятся строгими и какими-то темными, - какой тебе теперь Ленин. Раньше за такое бы вообще расстреляли. - Ну это ж раньше, мусь, ты чего, - Миша неуклюже стягивает куртку, вешая её на крючок. Татьяна Ивановна молча уходит на кухню. Мишка плетется следом. - Это хорошо я дома была, - муся вытирает лицо старым фартуком и присаживается на краюшек стула, - а если бы в сад позвонили? Хороша бы я была: детей музыке учу, а собственный сын галстук сжигает! Миша честно пытается найти логику, связывающую эти два факта, но тут же проигрывает. - Впрочем, всё равно узнают, - тяжело вздыхает Татьяна Ивановна, - какой позор, какой позор…Ты вообще представляешь, что с тобой сделает папа? А как теперь быть Леше? Он сам только недавно пионером стал, клятву давал, а тут его старший брат, который примером должен быть, такое вот творит…Сегодня же заберу твои документы из этой школы. Миха чувствует, как в горле прокатывается тугой комок. - Мамочка, не надо, - сипло выдает он, - не надо документы. Татьяна Ивановна последний раз вытирает глаза фартуком и резко поднимается со стула. - Решено, - коротко сообщает она, - пойдешь в соседнюю, которая дальше по улице. Ох, что папа скажет… Мишке уже откровенно плевать, что может сказать отец, когда речь идёт о том, чтобы больше никогда не учиться в одном классе с Сашками. Он хватает мать за рукав и умоляюще заглядывает в глаза. - Мусь, не надо это…дальше по улице. Я всё исправлю. Макулатуру буду сдавать больше всех в классе, парки убирать, старушек через дорогу переводить утром и вечером. Всю историю партии наизусть выучу. Не надо в другую школу, пожалуйста. - Мне на работу собираться надо, - категорично заявляется муся, - вечером поговорим. Она выдергивает рукав из Мишиных пальцев и тяжелой поступью направляется в их с отцом спальню. Мишка растерянно остаётся стоять посреди крошечной кухни, отчаянно борясь с позорным и совершенно детским желанием зареветь в голос.

***

Выяснить, где находится Светочкин дом, оказывается довольно просто: всего-то и надо пообещать однокласснице Катьке убедить Сашу Щиголева носить её рюкзак до дома целую неделю, что Миша без зазрения совести и делает. Уроки у десятиклассников заканчивались часа в три, но Светочка наверняка должна была задержаться ещё по всяким важным пионервожатским делам, поэтому Миша особо не торопится, успев разогреть суп, оставить Леше записку о том, что он навсегда уходит из дома в случае неудачи, и даже посмотреть по рябящему телевизору какую-то программу о служебных собаках. Долго ждать Светочку действительно не приходится: она появляется минут через пятнадцать после того, как Миша устраивает дежурство под дверью её подъезда, почти не успев превратиться в сугроб. - Горшенев, - со смесью удивления и возмущения тянет вожатая, - ты что здесь делаешь? - Сижу, - констатирует Мишка, поднимая задницу со скамейки, - тебя жду. - И зачем это? – приподнимает светлые брови Светочка. - Поговорить надо, - хрипло выдает Миха, - про галстуки. Светочка фыркает и открывает дверь в подъезд. - Идешь, нет? -Я? – удивляется Миша. – Куда? - А ты на улице беседы вести собрался? – хмыкает вожатая. – Давай-ка быстрее, пока насморк не схватил. Дома у Светочки оказывается все так же аккуратно, как и в её образцово комсомольской голове: чистенько, светло, с рассованными тут и там беленькими вязанными салфеточками. Света ставит чайник, отправляет Мишу мыть руки, и, когда он возвращается, разливает кипяток по двум красным кружкам в горошек. - Ну что, Горшенев? – ехидно улыбается она. – О чем ты хотел поговорить? - О галстуках, - бурчит в чашку Миха, - ну, о коммунизме. Ты ж не так поняла всё про анархию. Мы это…Не просто за анархию, мы за анархо-коммунизм. Выдуманное на ходу определение повисает на кухне невидимыми буквами и оседает на стол. - Это ещё что за зверь? – морщится Светочка, отпивая кипяток. - Да это почти тот же самый коммунизм, Свет, разве что с маленькими поправками. Да неважно. Короче, надо галстуки вернуть. - Ну ничего себе, а где же ваш коллективный протестный дух? Испугался отцовского ремня? Миша тяжело вздыхает. Девчонка, хоть и большая, что с неё взять. - Да причем тут ремень. Тут другое. Пионерство это оно ну, короче, про что? Про братство же, да? Про единство, это самое. Да? – начинает тараторить Мишка. – И чо, за один проступок всё братство готово будет, короче, ну, отвернуться от нас? Вот так, да? Кинуть? Не дать шанса на исправление? Это кто кого тогда предал ещё: мы Ленина или Ленин нас?! А муся, понимаешь, всё: Ленин, Ленин! И мы с Сашками – неважно! Мы ж не Ленин! Под конец своей речи Мишка так распаляется, что подскакивает со стула и, активно жестикулируя, сбивает рукой чашку со стола. Чашка прощально звякает, рассыпаясь маленькими осколками в горошек по полу. Светочка печально вздыхает. - Шел бы ты домой, Горшенев. Вместе со своим анархо-коммунизмом. Всё равно ничего не поняла, что ты там сказал. - Я тебе новую куплю, - растерянно говорит Миша и тут же ойкает, когда разлитый по полу кипяток дотекает до его носка. - Купит он…Домой иди давай. Думаешь, из школы только матери твоей позвонили? Ты бы эти свои речи для отца порепетировал. План сокрытия на грязных матрасах в далеком неизвестном городе, куда ходят только товарные поезда с углем, кажется Мише не таким уж и плохим.

***

На следующий день они встречаются у входа в школу. Шурка, словно случайно игнорирующий своё любимое место для сидения на перилах, грустно кряхтит, Миша с наслаждением притирается к прохладной стене горящей задницей, а подошедший чуть позднее остальных Сашка щеголяет весьма недвусмысленной походкой. - Мать, да? – понимающе уточняет Шура у остальных. - Отцу позвонили, он аж из командировки раньше вернулся, - печально сообщает Миша, - сказал ползти к старшой вожатой, если нужно, целовать ей ботинки, но сегодня домой вернуться с галстуком. - Си-ту-а-ци-я, - по слогам тянет Балунов, неуклюже потирая зад, - непредусмотренная. Неожиданная. Фатальная. - Очень даже ожиданная, - фыркает Саша, - интересно, а нас на уроки вообще пустят? Этот вопрос они решают проверить практическим способом. К общему разочарованию, на уроки их все-таки пускают, не забывая прилюдно отчитать на построении. Лицо Светочки выглядит опасно возбужденным.

***

Костровое пепелище встречает друзей небольшим сугробом с явственными остатками жизнедеятельности какой-то из местных бродячих собак. Саша брезгливо раскидывает снег носком ботинка, а потом наклоняется и достает руками мокрую обуглившуюся ткань. - Рукописи не горят, - непонятно констатирует Саша, разглядывая остатки галстука. - А? – переводит на него взгляд Мишка. - У меня папа так говорит. Я хуй знает. Но звучит красиво. - Красиво, - соглашается Миша. Некоторое время они крутят истлевшие галстуки в руках и с синхронным вздохом засовывают их в карманы. - Хуевый спирт значит был, - ворчит Шура, - нихрена на тебя, Саша, положиться нельзя. - Шел бы ты, - огрызается Саня, - вот сожгли бы дотла, и что тогда? Устраивали бы побег в Соединенные Штаты? - Да хоть бы и устраивали, - показывает ему язык Шурка и тут же отбегает на безопасное расстояние. - А я вчера к Светочке ходил, - сообщает Миша, пытаясь разрядить атмосферу. - Это ещё зачем? – немеет Сашка. - Ну как…А вдруг бы она нам новые галстуки достала. Ну я позатирал там разное. Про анархо-коммунизм. - Про что? – хихикает Шура. - Да хуй знает, я на ходу придумывал. - Ну поэт, - хлопает его Саша между лопаток, стряхивая прилипший снег, - давайте двигать уже. Они бодрой походкой пробираются сквозь сугробы, комкая грязные галстуки в разом почерневших карманах. - Я вот считаю, - разряжается речью Шура, - что пионерский галстук такой и должен быть. С дырками от костра, потертый и все такое. Сразу видно – это галстук настоящих искателей приключений, а не маминых нюнчиков, которые только и умеют бумажки для макулатуры собирать. Саня тяжело вздыхает.

***

- Так и думала, что про галстуки вы все выдумали, - фыркает Светочка, разглядывая стягивающего уличные ботинки в школьной раздевалке Мишу, - смелости бы у вас не хватило костры разжигать. Миша, в планы которого никак не входило начинать утро, доказывая что-то девчонкам, снисходительно молчит. - Слушай, Горшенев, - Светочка наклоняется близко-близко, так, что выбивающиеся из светлого хвостика волосы щекотят Мишино ухо, - я тут почитала про анархо-коммунизм-то. Это, ну…интересно, пожалуй. Чисто в теории, конечно. - Не существует никакого анархо-коммунизма, - Мишка заталкивает ботинки под вешалку и распрямляется во весь рост, - это шутка. Я всё выдумал. - Ну конечно, - насмешливо машет рукой Светочка, - выдумщик он, ну прямо поэт-песенник. Она разворачивается на каблуках и стремительно покидает раздевалку. - Чего она хотела? - спрашивает влетающий в царство железных вешалок Балунов, на ходу стаскивая шапку. - Да это, - растерянно потирает затылок Мишка, - анархо-коммунизм-то по ходу реально существует, Шур. Я его не придумал, получается. - И он зовёт тебя сквозь время и пространство? – ухмыляется Шура. - Получается так, - серьезно кивает Миха, - он же не просто так мне придумался, он это…Сигналы мне послал. Гогочащий в голос Балунов наскоро переобувается и вприпрыжку мчится по заливающемуся звонком школьному коридору. Миша остается стоять в раздевалке, сжимая кое-как отстиранный и в нескольких местах подшитый мусей галстук, обещая самому себе после школы найти ту самую толстую книгу, и узнать об анархо-коммунизме даже больше, чем Светочка.