Зверь из Западной Марки

       — Да ни на кого он не похож, не бывает таких зверей, — решительно заявила Сельма. Её оторвали от огородных работ, и с тяпкой, взятой «на караул», она смотрелась так, что брат Норберт, кажется, пересмотрел своё мнение о немолодой крестьянке. — Пасть впоперёк себя разевается, зубищи — во! — Она развела мозолистые коричневые пальцы так широко, как смогла. — Кого тут у нас такими грызть? Вывернов тут не водится. — Тётка она была конечно необразованная, но вовсе не глупая, а ещё цепкая и приметливая. — Нечисть это, говорю же, — настойчиво повторила она. — И матушке Катерине говорила, и вам, святой брат, скажу: никакой это не зверь. А то я зверей не видала! Я в молодости такая охотница была — куда там мужикам. Навидалась всякого зверья. Была б помоложе, — похабно подмигнула она Искателю, — показала бы вам, каких мне отметин рысун когтями наставил.       Брат Норберт покивал, видно, тоже, как и я, сообразив, что рысун — это самец рыси. Рассматривать следы его когтей на теле немолодой крестьянки Искатель, понятно, не пожелал, и вообще её ответами вполне удовлетворился. Выглядел по крайней мере вполне удовлетворённым.        — Кажется, не только вы сомневаетесь в естественной природе Зверя. — Он опять дёрнулся было подсадить меня, но опять опоздал.        — Я не считаю Зверя нечистью, — возразила я, привычно вдев левую ногу в стремя, а правую перекинув через седло: помощь для того, чтобы сесть на лошадь, в последний раз потребовалась мне лет этак… э-э… нет, чуть меньше года назад, но тогда я еле стояла на ногах, и парни всерьёз обсуждали необходимость по-быстрому соорудить конные носилки. — Про текущую воду — ерунда, разумеется, но нечисть не нападает в полдень, даже пасмурный.       Брат Норберт неопределённо мотнул головой, и по коротким чёрным волосам, с виду жёстким и гладким, метнулись маслянистые блики. Наверняка его в детстве-отрочестве звали Вороном — с такими-то волосами и с таким носом.        — Куда теперь? — спросил он.        — К леснику, — ответила я. — Тому самому, который привёз из Абесинии не то гиену, не то леопарда.       Он ответил отчётливым смешком и отвязал лошадь от столба в ограде немаленького Сельминого сада. Нет, не свою дурную кобылу — та нашлась на следующий же день. Вернее, нашлось то, что от неё оставили волки. Седельные сумки серых разбойников не заинтересовали, и они (сумки, конечно, не волки) вместе со всей сбруей вернулись к хозяину. Правда, ему они в тот момент тоже не были нужны: то ли он, как я и предостерегала, сгоряча недооценил серьёзность своих ушибов; то ли Гета перестраховалась, взявшись исцелить не кого-нибудь — Искателя, но она почти на неделю уложила его в постель. Что-то ей там в его потрохах показалось опасно отбитым, она даже магией его подлечила. И проведывала каждый день, аж капитан замковой стражи, её близкий… друг приревновал и сам наведался посмотреть, что там за ворон такой в сельский трактир залетел.       Капитан и одолжил брату Норберту смирного пожилого мерина, на котором его самый младший учился ездить верхом. Бедная скотина казалась мне не то чтобы туповатой, а скорее выдрюченной до такой степени, что сама, без команды, не догадалась бы перешагнуть обломившийся с дерева сук. Удобно и безопасно, когда на ней сидит семилетний ребёнок, но страшно раздражает, когда тебе привычны совсем другие лошади. Я, к примеру, остаток пути к форту после ранения почти не помню, что-то такое смутное тонет в полубреду, но мне потом говорили, что это Снежок не давал мне свалиться с седла. Возможно, что и захромавшая Резеда была из той же породы, не зря же хозяин так вздыхал о ней. А одолжив Искателю мерина, которому только детишек возить, капитан ясно дал понять, каким наездником его считает. Роберт точно бы взбеленился от таких намёков, но брата Норберта, кажется, вообще нелегко было вывести из себя.       Его даже моё назначение в личные телохранители не оскорбило (с виду по крайней мере). Маркиз приставил меня к нему на всё то время, которое Искатель проведёт в Гильденском, и не постеснялся объяснить ему свой выбор: «Госпожа Стерн одной цепной молнией у меня на глазах убила трёх волков и оглушила ещё двух, так что с нею вы будете в безопасности». Сотник Стерн немедленно швырнул бы перчатку в лицо его милости, и пусть его хоть в рядовые за это разжалуют, однако брат Норберт, к нескрываемому разочарованию маркиза, даже глазом не моргнул. Ещё и поблагодарил его милость за молодую, красивую и при этом умную спутницу, с которой всегда найдётся о чём поговорить.       В общем, мы неспешно ехали к мосту: у мерина рысь оказалась очень неудобной, тряской, хотя шаг был ровный и лёгкий; а моя бедная Искра толком не отдохнула после вчерашней облавы на волков, и я не хотела утомлять её ещё сильнее без крайней на то нужды. Да и куда спешить? Погода направилась окончательно, солнце и ветер высушивали остатки грязи; даже по лесу, прикинула я, можно будет хоть верхом, хоть пешими передвигаться спокойно. Правда, тот берег реки пониже, там до сих пор сырости больше: мы как раз въехали на мост и я отметила, что за время сплошных дождей грязи на него натащили столько, что брёвна настила, покрывшись тонкой рыжеватой коркой, практически перестали различаться меж собой цветом. А когда я только приехала сюда, было очень заметно, что мост недавно чинили, причём основательно так, с заменой самых изношенных или подгнивших брёвен. Я ещё подумала тогда, что маркиз на удивление заботливо относится к своим людям… Потом, правда, оказалось, что благополучие Гильденского больше заслуга госпожи Эдвинны, чем её деверя. Да и прежний управитель наверняка считал, что с сытого здорового барашка шерсти можно настричь больше и лучшего качества, чем с заморённого доходяги. В общем, и мост чинился, и кузница на том берегу развалиной отнюдь не выглядела. Она даже водяным колесом была оснащена — то ли мехи оно раздувало, то ли молот поднимало-опускало… не знаю, не разбираюсь в таких вещах.        — Вот здесь, — сказала я, остановив Искру на середине моста, — прямо над текущей водой Зверь напал на Сельму. Кто-то из детей или подручных кузнеца увидел, как она отбивается от здоровенной твари, к ней на выручку побежала целая толпа, Зверь прыгнул в воду и, как уверяют очевидцы, пропал из виду. Поплыл вверх по течению или дал ему унести себя к запруде, а там уже выбрался на берег — непонятно.        — Оборотень? — предположил брат Норберт. — Нырнул, проплыл сколько смог под водой, на мелководье перекинулся и на берег вышел уже человеком?        — Ох, — сказала я с невесёлым смешком, — и это говорит Искатель? Вы же оборотней не по романам знаете. Должны знать, в каком виде они из оборота выходят. Ну представьте, бежит по берегу очень злая и решительно настроенная толпа с дрекольем, а тут из воды вылезает чужак в чём мать родила и вежливо интересуется: «Мужики, а чо стряслось-то?»        — А с чего вы взяли, что это чужак? — резонно возразил он. — Кто-то из своих скажет, что купался или сеть под водой распутывал, или ещё что-нибудь в этом роде. Раны оборотней при смене ипостаси тут же затягиваются… Или госпожа Сельма вилы посеребрённые заказала?        — Отличная идея, — фыркнула я. — Надо будет подсказать ей, чтобы после ярмарки, как денег будет побольше, попросила кузнеца посеребрить новые вилы. А вообще, — признала я, — ваше предположение имело бы смысл.        — Если бы?.. — понятливо подсказал он.        — Если бы в селе не было ни жриц, ни оборотней из числа бойцов его милости. И если возможность как-то обмануть жриц я ещё допускаю, то чтобы вервольфы не унюхали хоть сородича, хоть оборотня другой породы? Нет, не верю.        — Да, пожалуй, — пробормотал он.       Я посмотрела, как направо от моста уходят к кузнице две глубокие колеи, а прямо, в лес, ведёт куда менее наезженная, но всё-таки дорога, а не просто широкая тропа.        — Ни одна версия не выдерживает даже пристального взгляда, не то что полноценного разбора, — сказала я, пустив лошадь прямо. — Я тут даже подумала, а вдруг это я? Схлопотала проклятие от орочьей шаманки и теперь превращаюсь в кровожадную тварь? По времени, правда, не очень сходится, но первых убитых начали находить, ещё не зная ни о каком Звере. Может, он тогда ещё был вообще ни при чём? Хищного зверья здесь хватает с избытком, и друг с другом народ наверняка счёты сводит. В глуши свидетелей нет, и неужели опытный охотник не сумеет запутать следы так, чтобы на него никто и не подумал? — Брат Норберт озадаченно молчал, кажется, переваривал мою готовность признать себя Зверем, и я возразила себе с нервным смешком: — Впрочем, когда Зверь напал на Сельму, мы с целителем Браун щипали корпию в её приёмной, нас дочка управителя видела вместе. Так что нет, не я. Может быть, бард? Тоже, как обращённый оборотень, не помнит, что творил, а что всё тело ломит и во рту как кошки нагадили, так это просто с похмелья?        — Или госпожа Эдвинна, — хмыкнул наконец брат Норберт. — Вот она по времени вписывается идеально.        — Только ей сложно отлучиться на полдня так, чтобы никто из прислуги не заметил. — Я не то чтобы заступалась за госпожу Эдвинну, просто и эта версия рассыпалась в прах от пристального взгляда.        — Подкупленная горничная вполне может сказать, что её милости нездоровится и она никого не принимает, — возразил он. — Сама будет при этом совершенно искренне считать, что её милость наставляет рога мужу, удравшему в столицу с её приданым, а такие сплетни — отличное прикрытие для Зверя, не правда ли?        — Оборотни, — напомнила я. — Оборотни на службе у его милости. Уж запах его невестки они бы точно унюхали, как и кого-нибудь из жителей села.        — Тогда ваш запах они должны знать ещё лучше. Вы-то с вышиванием не сидите, вы то и дело участвуете в дозорах и облавах.        — Спасибо, — сказала я со всё тем же нервным смешком. — Заступились за бедняжку. А то мать Екатерина так глазками сверкает на проповедях, обличая тёмных тварей и нас, малефикаров проклятых… А что, — внезапно для себя озадачилась я, — жрицы вообще не учат теорию магии? Обозвать малефикаром проклятым чистого стихийника — это очень… непрофессионально, на мой взгляд.        — Учат, — заверил брат Норберт. — И сами умеют использовать силу алтаря при необходимости. Но прихожанам к чему такие тонкости? Проявится у кого-то магический дар — мы его или её заберём учиться. А если нет… людям без того хватает забот.        — Если бы люди больше знали о нас, может быть, они меньше боялись бы?        — Думаете, медведей или тех же мантикор меньше боялись бы, если бы лучше знали их повадки?        — То есть, для вас нет разницы между хищным зверьём и разумными существами?        — Если ваш муж вам, боевому магу, изменит… — начал было он.        — Он совершенно свободен в любых своих делах, — перебила я. — В том числе, в сердечных. И притом, женатый мужчина, он неуязвим для охотниц за женихами — мы оба посмеялись над этим, когда он приезжал ко мне в госпиталь перед выпиской. Нет, брат Норберт, я озверею и начну бить цепными молниями направо и налево только в том случае, если что-то будет грозить моим близким. Что-то реальное, вернее, кто-то реальный. Но защита близких допустима даже для магов, не правда ли? — Мне так и хотелось прибавить, что вот его, к примеру, защищать я же имею право, но я накрепко прикусила язык: не окажется ли это последней каплей для Искателя, которому маркиз и капитан его стражи выказывают откровенное пренебрежение?       Он, помедлив, кивнул. Мы тем временем подъехали к дому лесника. К небольшой усадьбе, вернее. Там жили родители Августа и его брат с женой и детьми. Лесником раньше был его отец, но когда Август вернулся, старик — с разрешения маркиза, понятно, — передал свои обязанности ему. Брат, как я понимаю, на такую хлопотную и довольно опасную должность вовсе не рвался. Ему и целого стада коров хватало: пасти, доить, снимать с молока сливки для кухни его милости, варить неплохой, хоть и без особых изысков сыр… Я им тоже промораживала ледник, и выглядел этот ледник, заставленный горшками, крынками и корзинами, достаточно богато. Не за ежедневную ли миску творога с ягодами или мёдом, доставляемую мне к завтраку прямо во флигель, меня так невзлюбила мать Екатерина? Семья Августа исправно платила все положенные подати и налоги, на проповеди в дни Солнца являлась поочерёдно (не бросишь же скотину без присмотра) и оставляла очень даже пристойные пожертвования, но каждый день посылать старшей жрице творог к завтраку никто не догадывался. А чем она хуже ведьмы проклятой?       Август уже ждал нас во дворе, угрюмый, как обычно. Багровые рубцы от ожогов на лице привлекательности ему не прибавляли, но я на его рабские клейма смотрела без всякого трепета и без отвращения, и кажется, он это ценил. Ну… мне тоже гораздо легче общаться с людьми, которые понимают, что в красивой приличной мантии до пят скакать верхом не особенно удобно, и не собирают губы в куриную гузку при виде моих обтянутых штанами коленок.        — Вы как, господа, — сказал Август, взмахом руки подзывая какого-то подростка, племянника, наверное, — отдохнёте, пивка глотнёте, или сразу пойдём?        — Сразу, — сказала я, передавая мальчишке поводья и выуживая из сумки присоленную горбушку. — Держи, угостишь Искру, а то она дама с капризами.        — Ничо, — ответил мальчишка уверенно, хотя горбушку взял, — мы ко всякому зверью привычные.       Он посвистел капитанскому мерину, и тот послушно побрёл за Искрой, заинтересованно поглядывая на хлеб, так что на месте парня я бы поделила горбушку на обоих.       А к Августу без всякого свиста подбежали две здоровенные зверюги волчьего окраса, но покрупнее и сложенные… в общем, скорее собаки, чем волки. Смески, наверное. Одни из главных кандидатов на роль Зверя — слишком крупные, слишком умные… всё слишком. Если бы не маркизовы угрозы перевешать как бунтовщиков всех зачинщиков и перепороть всех остальных, то после безвременной гибели бойкой вдовицы, отказавшей «клеймёному уроду», сельчане наверняка пошли бы громить лесникову усадьбу.        — Я слыхал, госпожа, — сказал Август, полуобернувшись на ходу, когда мы вышли за ворота, — будто вы посмеялись над дурнем, который вопил, будто я из Абесинии тамошнего зверя привёз.        — Было дело, — подтвердила я. — Не люблю дураков, особенно горластых. И разную чушь не могу слушать спокойно.        — Нелегко же вам, должно быть, живётся, — ухмыльнулся он.        — Да ну, скажешь тоже, — фыркнула я. — Я же малефикар проклятый, Порождения Тьмы так локтями и пихаются, спеша мне угодить. У меня всех забот — раздать им указания.        — Это опять из проповедей матери Екатерины? — неожиданно резко спросил брат Норберт.        — Нет, это одна из её помощниц, не помню, как зовут. А может, и не знала никогда — мы не особенно тесно общаемся, сами понимаете.        — В ближайший солнечник, — так же резко сказал он, — вы придёте в церковь в парадной мантии со всеми имеющимися у вас знаками отличия.        — Нет, — коротко ответила я.        — Что значит нет?       Я усмехнулась и продекламировала, нараспев и «с выражением»:             Воин, службою живущий,             Читай Устав на сон грядущий             И утром, ото сна восстав,             Читай внимательно Устав.        — А в Уставе, — нормальным голосом прибавила я, — перечислены все события, на которых солдат Его Величества обязан находиться в парадной форме. Рядовое посещение храма на такое событие не тянет.        — Тогда прикрутите этот ваш орденский знак Благословенной Крови на обычную мантию, — с чего-то завёлся он. — И прочие значки тоже.        — Чтобы они всем глаза намозолили и стали в конце концов смотреться чем-то вроде пуговиц? Брат Норберт, вы обязаны пресечь мои действия, если они несут опасность для окружающих. Больше никаких приказаний вы мне отдавать не можете. Хотите поговорить об этом с моим поверенным?