О том, как опадают лепестки

      Когда это произошло в первый раз, Рюноске и Гин были рядом.       Они все сидели за столом в главной комнате. Еда перед Чуей остыла ещё до того, как юноша потянулся за палочками для еды. Он смотрел на тарелку, ожидая момента, когда она станет красной от крови, или ощущения падения в бездонную пропасть, как раз перед тем как кто-нибудь разбудит его, — потому что это сон, верно?       Или это реальность?       Как он должен определить? Как он может доверять тому образу, который видит?       Должно быть, это сон, потому что было слишком спокойно с тех пор, как Чуя встал с кровати, — с тех пор, как он решил, что встал. Может, он всë ещё там? Зуд в области шеи и груди был уже не таким сильным, шёпот, эхом отдающийся в его сердце, не таким тревожным, крови нигде не было, а брат и сестра Акутагавы улыбались ему, целые и невредимые…       Пока что.       Они ещё не пострадали.       Но они всегда оказываются в крови, когда Чуя рядом, не так ли? Их тела разорваны на куски, лица бледные и безжизненные, они смотрят на Чую глазами, в которых нет блеска…       — Чуя? — голос Рюноске прозвучал ближе, чем ожидал Чуя, и он вздрогнул, когда чья-то рука опустилась ему на плечо. — Ты устал?       Да.       Ужасно устал от всего этого…       — …Нет. — Он бросил взгляд на своё плечо, затем на лицо Рюноске, нерешительно стряхивая его руку. — Ты что-то сказал?       Брат и сестра обменялись взглядами, краткими, но красноречивыми, и что-то тёмное зашевелилось внутри Чуи. Что означают эти взгляды, которые они бросают? У них есть от него секреты?

Они хотят, чтобы он ушёл так же, как Дазай?

      — Я хотел сказать… — Кашлянув в рукав, Рюноске выпрямил спину, — Гивр вернулся сегодня пораньше.       Ах, это произошло… быстрее, чем ожидал юноша.       Дядя Поль где-то поблизости? Может ли он почувствовать, что что-то не так, несмотря на то, что Чуя старался писать все свои письма в той же манере, что и раньше?       Это не должно быть возможным, не тогда, когда Верлен не может видеть выражение лица юноши, пока тот записывает свою ложь, или слышать его сдавленный тон. В последний раз они виделись на свадьбе, и независимо от того, какие небольшие различия могут быть в том, как обычно разговаривает Чуя, легко списать всë на это. Если только кто-нибудь не скажет ему правду, но юноша заставил и Дазая, и брата с сестрой Акутагава пообещать, что ничего не скажут раньше, чем он сам. Они не стали бы лгать об этом, не предали бы его таким образом…

…Не так ли?

      Вздохнув, юноша снова посмотрел в свою тарелку.       — Прочитаю позже.       Будет ли ещё один кошмар, в котором он убьёт бедную птицу?       — Ты собираешься рассказать своему дяде о…       О чëм?       О том, что он умирает? Что он монстр?       Что, как бы он ни старался, этого всегда недостаточно, потому что мёртвый бог внутри него сильнее, и в последнее время было так заманчиво отказаться от борьбы…       Ответа не последовало, только тишина.       — …Тебе не нравится еда? — спросила Гин, сидящая рядом с Рюноске, и Чуя только нахмурился.       — Я ещё не попробовал, — хотя он провёл здесь часы, на этом месте. Или, может быть, минуты. Такое ощущение, что прошли дни.       Почему он вообще беспокоится?       Почему все так стараются заставить его поесть, поспать или поговорить?..       — Может, хочешь что-нибудь другое?

Почему они не могут просто оставить его в покое?

      Чуя нахмурился ещё сильнее.       — Нет.

Он предпочёл бы, чтобы его оставили в покое.

      — Чуя…       Он повернул голову к Рюноске, слова скорее прошипены, чем произнесены вслух.       — Я же сказал… — Но затем это, наконец, произошло, и поразило Чую так внезапно, что он потерял равновесие.       Это не просто очередная волна кашля с кровью, не просто головокружение, к которому он уже привык, — на этот раз Чуя почувствовал настоящую боль, пронзающую всë его тело, от живота до горла. Как будто раскалённая игла пронзила его изнутри, или сотня шипов потекла вместе с кровью по венам.       — Чуя!       Руки Рюноске поднялись к плечам, когда юноша упал вперёд, пачкая его монцуки, пытаясь сделать вдох. Боль не отпускала, проникая в кости, когда тот почувствовал, что кто-то помогает ему лечь, и услышал новый голос, звучащий в комнате…       Дазай.

Или оно?

      Он наблюдал за ними всë это время?

Ждал ли он, что это произойдёт?

      Заставить себя открыть глаза — всё равно что вести битву, в которой ему никогда не победить, бессмысленную борьбу, прежде чем веки снова сомкнутся, чтобы прогнать боль, подавить её.       — Не пытайся двигаться, Чуя, — сказал кто-то над ним. — Гин, принеси заклинания Йосано.       Но всë, что нужно Чуе, — это краткий миг ясного видения: над ним нависает Дазай, Гин вскакивает со своего места, а Рюноске… На его одежде кровь. Кровь, которая не является его собственной, если только…       Если только это не так. Если только Чуя не причинил ему вреда.       Снова.       Если только это не ночной кошмар, и если это так и есть…       — Отойдите!       Ему нужно держаться от них как можно дальше.       Он не узнал свой собственный голос. Рычание вырывалось из горла, каждый мускул в теле закричал от боли, когда он попытался убежать от лиса. От волков. Ото всех.       — Чуя…       Дазай потянулся к нему, Рюноске тоже, но…       Они не могут.       Они не могут.       Они должны уйти, пока ещё не слишком поздно…       — Я СКАЗАЛ, — ОТОЙДИТЕ!       Было достаточно одной капли ненависти, вызванной страхом, одного предательского желания, чтобы все трое исчезли, — было достаточно одного сомнения, чтобы когти древней силы снова выползли на поверхность и начали царапать стены разума Чуи, как изголодавшийся зверь. Тело двинулось само по себе, отталкивая Дазая с силой, которой у него не должно было быть, и пытаясь вцепиться в Рюноске, разрывая его одежду и кожу. Слишком острые для человека ногти оставили длинные кровавые полосы.       В то же время одежда Гин загорелась. Красное пламя смешалось с темнотой, и как только Чуя моргнул, красный туман застал ему глаза…       Он в ужасе наблюдал за происходящим.       Потому что это произошло.       Кровь Рюноске смешалась с его собственной на его руке, стекая по ней, — прямо как в его ночных кошмарах. Как и каждую ночь…       — Я-я…       Сожалею?

В восторге?

      — Чуя, успокойся, — голос Дазая звучал очень осторожно, как и движения, когда он снова попытался приблизиться. — Мы пытаемся помочь тебе.       Больно.       — Я…       Больно там, где он царапает руку, желая, чтобы собственной крови было достаточно, дабы смыть кровь Рюноске.       — Это сон, — пробормотал Чуя, ещё глубже впиваясь ногтями в руку. — Это…       — Нет, — Дазай опустился на колени рядом с ним, схватил Чую за руки и оторвал их от глубоких ран. — С нами всë в порядке.

Это ложь.

      Но ведь это кровь Рюноске, не так ли?

Так и должно быть.

      Это сон, а сны Чуи всегда заканчиваются одинаково.

Он жаждет, чтобы они закончились.

      С кровью.

С удовлетворением.

      Со смертью.

С голодом.

      И всë это своими руками…       — …Прочь. — Чуя выдохнудл сквозь кровавый кашель, снова отталкивая Дазая. — Отойдите. Отойдите. Отойдите!       — Чуя…       — ОТОЙДИТЕ!       Его подташнивало от боли, но он не обращал на это внимания, вскочил на ноги и выбежал из комнаты — прочь от преследующих его образов. Кровь на руках вызывала тошноту. Удовлетворенное рычание, раздающееся в его сердце, — желание вырвать свои внутренности. Юноша слышал, как его зовут, голоса заглушал громкий звон в ушах, и…       Ещё одна волна боли пронзила тело.       Зрение затуманилось, затем потемнело, когда он потерял равновесие, и…       Следующее, что Чуя осознал, — это то, что он лежит на чём-то мягком.       Боль исчезла, как и звон в ушах. Вокруг него не было запаха крови, криков, только…       — Как себя чувствуешь, человечек?       Только рука, лежащая на его голове, нежно перебирала волосы.       — Что-нибудь болит?       Чуя медленно приоткрыл глаз, сначала ослеплённый светом, льющимся из окна, но затем сосредотачивающийся на лисе, который смотрел на него сверху вниз, на беспокойстве, которое Дазай пытался скрыть за лёгкой улыбкой, на беспокойстве, которое отражалось в его глазах. И этот красный отблеск в тёмной яме пробудил все воспоминания.       О боли.       О крови.       О побеге.       — Я…       О том, как он причинял всем боль.       — …Это был сон, верно?       Дазай медленно покачал головой.       — Нет.       — Но… — но боль прошла и… — Рю, — По спине пробежала холодная дрожь. — Где Рю? Как он…       — С ним всë в порядке, — успокоил лис, мягко, но твёрдо заставляя Чую снова лечь. — С Гин тоже. Они оба в порядке.       — Но…       — Царапины были совсем неглубокими, и огонь даже не оставил ожогов. Не беспокойся об этом.       …Как он мог не беспокоиться, если сам во всëм виноват?

Опять.

      Если это всë его вина? <верно>И он сделает это снова.</верно>       — Тебе ещё больно, Чуя? — Дазай толкнул его локтем, вглядываясь в лицо юноши. — Я использовал то, что нам дала Йосано, но мне нужно быть уверенным.       Как Дазай может беспокоиться о нём в такое время?

Он этого не заслуживает.

      Повернувшись на бок, Чуя ещё больше закутался в одеяло, прячась от пристального взгляда лиса, от насмешек всего мира.       — Я устал.       — Чуя…       — Не надо, — Зажмурившись, юноша попытался унять дрожь в голосе. — Просто… не надо. Я устал.       Нет ответа.       — Мне не больно. По крайней мере, физически.       — …Хочешь, я останусь с тобой?       Сворачиваясь калачиком, Чуя прерывисто выдохнул.       — Нет.       Он просто хотел, чтобы его оставили в покое, чтобы все были в безопасности от него, и притвориться, что ничего этого никогда не было.       Никакого Арахабаки.       Никаких кошмаров.       Даже если это всего лишь иллюзия, Чуя хотел вернуться в те дни, когда он помнил, что такое счастье, когда не боялся того, что могут сотворить его собственные руки. Когда жизнь была проще, когда он не причинял вреда людям, которые пытались помочь пережить трудный день, который у него, возможно, был и…       — …Тогда отдохни немного.       Поцелуй, который Дазай оставил на его затылке, ощущался почти как проклятие.       Напоминание.       Ложь…       — Я буду рядом, если понадоблюсь.       Снова оставшись один в комнате, Чуя вспомнил всë, что произошло. Каждый раз, когда ненависть целовала его сердце, оставляя за собой ядовитый след. Каждую каплю крови, которая вытекала из его тела против воли. Как он пытался убить Дазая…       Сколько ещё он сможет это выносить?

Сколько ещё пройдет времени, прежде чем он, наконец, сдастся?

      Головная боль вернулась, всë тело зудело.       Слова ободрения Дазая вызвали у него тошноту, потому что Чуя не был уверен, может ли больше им верить. Закрыв глаза, видел только ужасы, которые творились в его голове, поэтому юноша держал их открытыми, слепо уставившись в стену их спальни и заставляя себя поверить, что сейчас следующий день после свадьбы.       Не может быть, чтобы его жизнь казалась несчастьем, когда солнце светит так ярко, а ветерок так приятно овевает кожу, не так ли?       Невозможно, чтобы всë развалилось, когда их маленький мир выглядел по-прежнему — те же две серебряные чаши, стоящие в одном углу, та же стопка бумаг и принадлежности для рисования в другом, всë то же самое…       Сердце Чуи учащённо забилось, когда он увидел маленькую деревянную коробку, стоящую далеко от футона. Юноша крепче вцепился одеяло, губы сжались в тонкую линию, а в голове пронеслись сомнения и страхи.       Он должен.       Но он не может.       Но что, если это поможет?       Что, если это сломает его…       Тяжело дыша, Чуя медленно поднялся. Подполз к стене, дрожащими руками потянулся к коробке, сжимает её крышку на долгую, неуверенную секунду, прежде чем сделать глубокий вдох и…       — Этот цветок сорван с дерева, которое пустило корни здесь, но цветёт только в мире богов. Он никогда не увянет и останется таким, как есть, навсегда, но…       Украшение для волос с цветком, похожим на стекло, лежало в коробке, именно там, куда Чуя положил его в их первую брачную ночь.       — Он будет сиять только тогда, когда к нему прикоснётся человек с нежной душой.       И его лепестки потемнели, когда он коснулся их пальцами, и похолодели на ощупь, несмотря на тепло, которое когда-то хранилось в его ладони.       — Цветок не лжёт, молодой человек.       Ни один всхлип не сотряс его тело, когда Чуя почувствовал, что погружается в самые мрачные мысли, в свои глубочайшие страхи, чувствуя себя глупцом из-за того, что вообще позволил себе надеяться, потому что…       …Это действительно не ложь, не так ли?

***

      Запах крови не являлся чем-то новым для Дазая. Его прошлое «я» купалось в нём, руки убивали, пока мир не окрашивался в красный цвет и ужас, пока даже его тени не стали оставлять за собой багровый след, куда бы кицунэ ни пошёл…       Но сейчас всë по-другому.       Независимо от его прошлого или настоящего, независимо от того, насколько естественны для него запах и зрелище страданий, — привыкание к запаху пролитой крови Чуи казалось неправильным.       В эти дни он постоянно витал в воздухе, наполняя лёгкие лиса запахом страха и боли, нашёптывая сожаления в его разум. Даже если крови немного, даже если это всего лишь несколько капель, по ощущениям Дазая, запах становился всё сильнее. Он проникал в его мысли; каждой клеточкой своего существа лис хочет добраться до Чуи как можно быстрее и помочь юноше справиться с этим, но он не мог.       В большинстве случаев не было никаких ран, которые нужно лечить.       Он ничего не мог сделать, чтобы Чуе было легче.       Что ещё хуже, учитывая, как часто это происходит, и как, по словам Чуи, в большинстве случаев проливается мало крови, Дазай разрывался между необходимостью быть рядом с мужем и поиском решения, оставив юношу на попечение брата и сестры Акутагава. Легко всë бросить и бегать к Чуе каждый час или около того, но трудно сосредоточиться на чтении, когда запах крови затуманивает разум беспокойством и виной. Когда лис чувствует, как утекают секунды.       Ода ничего не смог сделать.       Йосано ничем не смогла помочь.       Коë сказала, что ещё не слишком поздно, но у неё тоже нет ответов на все вопросы.       А Чуя…       Чуя медленно уступал тому, что терзало его сердце изнутри. Дазай мог не только видеть, но и чувствовать это. С каждым днём блеск в голубых глазах угасал, уступая место безумию, овладевающему его телом и разумом. Шёпот эхом разносился по дому, и тишина доносилась прямо до ушей Дазая. Попытки дотянуться до Чуи всегда наталкивались на то, что юноша пытается убежать от него. Поддерживать его в ночных кошмарах, из-за которых Чуя кричит каждую ночь, уже недостаточно.       Прошло совсем немного времени с тех пор, как мёртвая сущность Арахабаки была помещена в него, а Чуя уже становился тенью человека, которым когда-то был. Человеком, которым он заслуживает быть, и человеком, которого Дазай помнил по ощущениям в своей душе.       Он всë ещё любит, часть Чуи всегда была с ним, заполняя пустоту, которая так долго оставалась холодной, но… с другой стороны, сейчас всë по-другому. Каждая эмоция, каждая мысль — когда-то всë было ему понятно. Благодаря их связи, Чуя был как открытая книга, как стихотворение, которым Дазай восхищался и хранил близко к сердцу. Было время, когда он чувствовал юношу под своими пальцами, даже когда они были врозь, шептал ему что-то мысленно, когда слова не достигали ушей.       Теперь… он мог только пытаться.       Связь существовала, Чуя всë ещё ждал его по ту сторону, но… голос был приглушён. Лис не знал, слышит ли юноша его так, как раньше, не является ли образ, к которому Дазай обращается в своих мыслях, всего лишь миражом, оставленным чем-то, чего там нет.       Иногда связь обжигающе горячая, а иногда пугающе холодная.       Иногда из глубин души Чуи доносятся крики, а иногда… там тихо.       Слишком тихо.       Настолько, что Дазай мог почувствовать это существо — незваного гостя, спящего зверя, который причиняет боль его человеку. Оно просыпалось слишком часто, и каждый раз, когда это происходило, означало ещё больше крови. Ещё больше ночных кошмаров. Доказательство того, насколько Дазай, на самом деле, бессилен.       Даже сейчас он ничего не мог сделать, несмотря на то, что в воздухе витает сильный запах крови. Не мог помочь, не мог пойти к Чуе, потому что юноша не позволит ему. Чем дольше это продолжалось, тем больше тот отказывался от любой предлагаемой помощи, боясь сценариев, которые подкидывает ему собственный разум.       «Потому что это ерунда».       «Потому что это всего лишь несколько капель».       Он злился, когда лис пытается почистить юношу за него, смотрит на него чужим пламенем или отталкивает Дазая, прячась в тени множества пустых комнат. Даже Рю и Гин больше не позволено помогать ему, с тех пор как он в последний раз получил травму. С тех пор как это случилось в первый раз, это были не просто несколько капель или незначительная боль, а боль, которая заставляла его тело кричать.       Единственный раз, когда Чуя принимает помощь, — это когда он истощает себя до предела, когда сознание ускользает из его рук и погружает того в кипящую тьму, в его страхи и ярость мёртвого бога.       Столетия знаний ничего не могут сделать.       Вся жизнь Дазая состояла в том, чтобы всегда иметь план, всегда знать, что лучше…       Это бесполезно.       Ни в одном свитке не было ничего, кроме противоречивых легенд и заклинаний, которые могли бы убить Чую, и…       «Больно».       …Чуя?       «Больно».       Запах стал резче. Голос, слишком тихий, чтобы его можно было расслышать, достиг ушей Дазая из… ванной комнаты. Их связь пронзила боль, не слишком сильная, но ощутимая.       — Чуя!       Не прошло и секунды, как лис распахнул дверь, освещая тёмную комнату голубыми огнями, парящими в воздухе, и сфокусировал взгляд на юноше, сидящем в деревянной ванне. Лицо было искажено болью, он прижимал одну руку к груди и…       Вода.       Она красная.       — Я… я не… — В глазах Чуи паника, когда он, сбитый с толку, уставился на лиса. — Я ничего не делал. Оно само…       Заставляя себя сохранять спокойствие, Дазай подошёл ближе и опустился на колени рядом с ванной.       — Дай посмотрю.       Но Чуя только покачал головой, крепче сжимая руку и заставляя ещё больше крови пролиться в воду.       — Я ничего не делал. Это не я…       Царапины, которые он нанёс в прошлый раз, уже зажили, они не должны были так легко открыться снова, так что, должно быть, это что-то другое. Но Дазай не знал, насколько всë серьезно, только из-за испорченной воды, из-за которой всë выглядело намного хуже, как будто Чуя купался в пролитой им крови.       — Я верю тебе, — заверил его лис, медленно протягивая руку, чтобы схватить Чую за запястье. — Но дай я посмотрю.       Дыхание юноши стало более прерывистым, его глаза следили за каждым движением лиса, а пальцы впились в свежие раны.       — Это… Это ерунда, — прошептал он, прижимаясь спиной к краю ванны.       — Это не ерунда, Чуя. Тебе больно.       Дазая не волновало, что его монцуки пропитается водой, окрашенной кровью, и это волновало ещё меньше, когда Чуя, наконец, позволил ему осмотреть руку. Он издал тихий стон и зашипел от боли, когда пальцы Дазая оказались слишком близко к длинному порезу, который спиралью обвивался вокруг руки юноши. Сама по себе рана не такая глубокая, но она затягивалась, и остановить кровотечение одному человеку было бы слишком сложно.       И это ненормально, это не могло произойти случайно. Чуя не смог бы этого сделать, даже если бы попытался.       — …Больно.       — Я знаю, — Глядя на лицо Чуи, Дазай не мог не нахмуриться от беспокойства. — Можешь встать сам? Нам нужно обработать рану.       Желательно, где-нибудь не в таком влажном месте.       Юноша слегка кивнул ему, держась свободной рукой за край ванны и поднимаясь из окровавленной воды…       — Ах!       И вдруг упал, разбрызгивая воду во все стороны. Или упал бы, если бы Дазай вовремя не поймал его.       — Чуя!       — Моя нога, — Чуя зашипел сквозь стиснутые зубы. — Больно!       Когда лис опустил взгляд, появился порез, похожий на тот, что был на руке юноши, огибающий голень и бедро Чуи, из которого вытекало ещё больше крови. Тело рыжего разрывалось изнутри. Его сторона связи кипела от ярости, такой неистовой и бессмысленной, что это звучало, как рёв зверя.       Не раздумывая, Дазай поднял юношу, подхватывая его на руки и шепча тихие извинения, когда это действие заставило того шипеть от боли.       — Тс-с, прости, но, пожалуйста, потерпи немного.       В их спальне есть всë необходимое от Йосано, как и чистые полотенца, и…       Никакие прошлые обиды или эгоистичная гордость лиса не стоят того, чтобы каждый день и каждую ночь видеть, как страдает его человек. Не стоит рисковать его потерей.       Дазай хотел бы, чтобы ему не пришлось этого делать, — по многим причинам, — но если есть хоть малейшая искра надежды, хотя бы тень этого…       Он пойдёт туда и…

***

      — Эм… Господин Куникида?       Куникида остановился, обернулся и поднял взгляд от книги, которую держал в одной руке.       — Что-то не так, Ацуши?       — Нет, ну… — На его лице на мгновение появилась гримаса, сменившаяся невесёлой улыбкой. — Да, немного.       Когда мужчина выгнул бровь, тигр заставил свои губы растянуться в вежливой улыбке. Вышло неискренне, потому что слова Рюноске, вызывали у него беспокойство, но он должен попытаться — он обещал, что сделает это, и он этого хотел.       — Как Вы думаете, эм… я могу коротко переговорить с господином Фукудзавой?       Чтобы приблизиться к богу, каждый должен пройти через Куникиду, если только сам бог не решит прогуляться из своих покоев. Что, как Ацуши узнал за время своего пребывания здесь, случается нечасто.       — Переговорить с ним? — Взгляд Куникиды ни на секунду не отрывался от Ацуши, и когда он заговорил, в его голосе не было ни капли удивления. Звучало, как хорошо подготовленный вопрос, на который мужчина уже знал ответ, но всё равно считает важным задать его. — Могу я спросить о причине?       Никто не запрещал хотеть поговорить с богом, которому ты служишь, но это правда, что данная просьба необычна, особенно от Ацуши. Юноше не нравилось беспокоить других, когда в этом не было необходимости, и он всё равно большую часть времени занят своей работой. Тигр встречался с богом в прошлом, на самом деле, несколько раз, но, в основном, это происходило во время каких-то торжеств, или когда нанимали нового слугу, и Фукудзава выходил поприветствовать его.       — Я… Я пытаюсь помочь… — не зная, как это назвать, Ацуши заколебался, — …другу?       Другу Рюноске?       Или ему тоже позволено называть Чую своим другом?       — Друг? — повторил Куникида, поправляя очки. — Один из тех людей, я полагаю?       Ацуши не ответил. Его губы сжались в тонкую линию, а руки прижались к бокам. Тигр не хотел спорить с Куникидой, только не по этому поводу, но пообещал Рюноске, что попытается, и был полон решимости это сделать. Он хотел помочь.       Просто ему сейчас очень не нравится тон этого человека.       — Это проблема?       Но прежде чем он успел сказать что-нибудь ещё, Куникида вздохнул.       — Хорошо, — Затем он отвернулся. — Пошли.       — Хм? — Ацуши растерянно моргнул, затем догнал мужчину, который уже шёл впереди. — Оказалось… проще, чем я думал.       — За кого ты меня принимаешь, Ацуши?       Юноша замолк, услышав этот вопрос, его щёки слегка покраснели от смущения и чувства вины. Возможно, его ожидания от ответа Куникиды были слишком резкими, но на то были причины. Куникида неплохой человек, — Ацуши прекрасно знал, — но это не значило, что с ним легко иметь дело — особенно в том, что выходило за рамки моральных устоев.       — …Вы не всегда одобряете мой выбор, господин Куникида.       Если уж на то пошло, дух очень громко высказывал своё мнение по этому поводу.       — Я не одобряю твои отношения с этим лисом или его слугами, — и он достаточно ясно давал это понять им обоим, много раз. — Но я не буду мешать тебе пытаться помочь тому, кто, кажется, тебе небезразличен, когда вижу, что ты так волнуешься.       Это… очень походит на Куникиду. Не обращать внимания на то, с чем он не согласен, и принимать то, что действительно важно.       — Кроме того… — продолжил мужчина, нахмурившись. — Случай с этим юношей… Довольно прискорбно.       Ацуши снова растерянно моргнул.       — Вы знаете об этом?       — Конечно, — Ещё один вздох. — Моя роль, как духа-хранителя, — знать о любых возможных опасностях для подданных моего бога.       Последнее замечание задело Ацуши, и ему пришлось заставить себя сохранять спокойствие.       — Чуя не «опасен», он…       — Он не был опасен, — поправил Куникида, останавливаясь перед огромной дверью с выгравированными на ней цветочными узорами. — То, кем он стал сейчас, не так просто, как хотелось бы, — Он нахмурился ещё сильнее, когда протянул руку, чтобы открыть дверь, и добавил уже тише: — или так, как хотелось бы, чтобы было.       Внутри — главная комната — тронный зал, если хотите, хотя никто здесь так её не называет, — такая же, какой Ацуши запомнил её с прошлого раза. Просторная, но тёплая, с проникающим внутрь светом из больших окон и кошками, дремлющими на полу то тут, то там. Никто толком не знал, откуда берутся животные, но, казалось, они всегда остаются поблизости, независимо от того, сколько дней или десятилетий проходит.       — Я буду на своём месте, если понадоблюсь, — И в этот момент Куникида зашёл внутрь и прошёл к маленькому столу в правом углу комнаты, за которым он проводил свои дни, работая над заданиями, которые ему давали.       В конце комнаты был ещё один стол… а за ним, на подушке, сидел мужчина. На нём было тёмно-зелёное монцуки и накинутое на плечи чёрное хаори. Серебристые волосы бога падали на лицо, пока тот читал свиток, лежащий перед ним на столе, одной рукой нежно поглаживая кошку, дремлющую на его поверхности.       Вокруг него была вездесущая аура спокойствия, заставляющая Ацуши мгновенно почувствовать себя непринуждённо, независимо от беспокойства, которое раньше терзало его сердце. Но от этого человека также исходила сила, как от неподвижного воздуха перед бурей. Черты его лица заострены, и он поднял глаза, чтобы встретиться взглядом с Ацуши, прежде чем юноша успел издать хотя бы самый тихий звук.       — Ацуши-кун, — при звуке своего имени мальчик кланяется, сгибаясь почти пополам, а его хвост выпрямляется за спиной. — Чем я могу тебе помочь?       — Я… — Подняв глаза, юноша сухо сглотнул. — Простите, что беспокою Вас, господин Фукудзава.       — Ты мне не мешаешь, — Мужчина отложил свиток и жестом подозвал юношу подойти ближе. — У меня всегда есть время для моих последователей.       Подходя ближе, осторожно обходя кошек, которые, казалось, тянулись к нему, когда тигр здесь, Ацуши обдумывал, как бы объяснить проблему.       — Я, эм… Я хотел бы попросить о помощи, если это возможно? Для друга…       Фукудзава кивнул.       — Для человеческого юноши по имени Накахара Чуя?       Неудивительно, что он знал, зачем Ацуши пришёл сюда, — если Куникида в курсе ситуации, то и Фукузава, должно быть, тоже, — но это всё равно на секунду застало Ацуши врасплох.       Но только на секунду.       Потому что прошло много времени с тех пор, как Ацуши понял, что его бога нельзя недооценивать, и не стоит тратить много времени.       — Да, — Юноша кивнул. — Рю… я имею в виду, Акутагава сказал мне, что человеку становится хуже, и я подумал, может быть… может быть, можно как-то помочь?       Не то чтобы Ацуши точно знал, что у того на уме, он едва ли понимал, что происходит с Чуей, но именно поэтому он был здесь. Возможно, он многого не знает, но если Фукудзава…       Богам ведомы вещи, недоступные пониманию смертных.       Они видели пути, невидимые для тех, кто следует по ним, не осознавая этого.       — Мне известно о том, что произошло. В мельчайших подробностях, — Его хмурый взгляд был едва заметен, когда бог бросает взгляд на свиток, который положил перед этим, но затем… он исчезает. — Это действительно несправедливо по отношению к человеческому мальчику. Этого никогда не должно было случиться.       — Тогда…       — Но, боюсь, прошлого не вернуть.       От слов Фукудзавы голос Ацуши замер в горле, надежда, расцветавшая в его груди, угасла.       — …Значит, ничего нельзя сделать? — спросил он через секунду, не отчаиваясь попробовать. — Как-нибудь это вытащить?       — Как я уже говорил, — вздохнул Фукудзава, снова просматривая бумаги на своем столе, — эту ситуацию мне очень подробно описал один выдающийся врач. Это очень сложный вопрос, и, как мне стало известно, присутствие древнего уже проникло в его душу…       У Ацуши пересохло в горле при воспоминании о том, каким измученным выглядел Чуя, когда он в последний раз видел его у Йосано. Вспоминая запах отчаяния, оставшийся на теле, смешанный с кровью.       — …и даже слился с небольшой её частью, — Подняв глаза на Ацуши, Фукудзава пронзил его взглядом насквозь, заставляя невольно выпрямиться. — Думаю, ты знаешь, насколько сильна такая связь, независимо от того, происходит это добровольно или нет.       Пальцы Ацуши судорожно сжались, затем его уши опустились на белые волосы, а плечи поникли.       — Да, — Это знает каждый демон, независимо от возраста. — Значит, ничего нельзя сделать?       Ни единого шанса?       Ни искры надежды, какой бы слабой и мимолётной она ни была?       — Из-за своего довольно… кровавого происхождения, искусству изменения душ предпочитают следовать очень немногие, Ацуши. Это игра со смертью, в которой принимают участие трупы, — По лицу Фукудзавы пробежала тень. — И, боюсь, я не из тех, кто занимается этим.       Не все боги одинаковы. Не все знания желательны.       — …Понятно.       — Однако…       Ацуши навострил уши, когда поднял взгляд на бога, встреченный непроницаемым выражением его лица и взглядом, который, казалось, смотрел мимо юноши, далеко в прошлое.       — Я знаю того, кто, возможно, знает, что можно сделать.