Смерть — это тринадцать лилий

      Она так ужасно кричит и стонет, он не верит, что эти звуки издаёт его мама — она никогда раньше не кричала так, что с ней делают?! Тот страшный огромный мужчина навалился на неё, и она пытается уползти, но не может и кричит, кричит, и рука скребёт по полу, пока её не перехватывает огромная лапища…       Тот Человек разворачивает Астольфо к себе:       — Не смотри, не надо, — шепчет он. — Смотри на меня. Скоро всё кончится.       — Пожалуйста, скажите им, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста… — он задыхается и захлёбывается собственными словами и слезами, он знает только, что должен что-то сделать, должен как-то остановить эти крики, должен помочь…       Перед его взглядом — огромные, печальные глаза.       — Мне это тоже не по душе, малыш. Но так надо, — шёпот заполняет уши, заполняет разум, почти заглушает звуки — хохот, стоны, крики, ругань. Он должен… что-то сделать, он должен помочь… Мишель так плакала, пока её не утащили — куда? Он должен ей помочь!       Он должен хоть что-то сделать!       У Того Человека слабые тонкие руки. Астольфо выворачивается из его хватки и бросается бежать, но его тут же хватает какой-то рыжий, бородатый, и пихает обратно.       Тот Человек качает головой, в его глазах слёзы.       — Не хочу, чтобы ты смотрел и слушал, — говорит он, и его холодная рука с острыми ногтями ложится на горло Астольфо. Всё плывёт перед глазами, звуки сливаются в одно, пляшут цветные пятна, лёгкие горят огнём, он пытается сопротивляться — но падает, падает, падает во тьму…

***

      Оливье покрутил ручку старинного механического звонка, и далеко за высокой двустворчатой дверью раздался трезвон, на который откликнулась заливистым лаем собачонка. Пока он ждал на полутёмной лестничной клетке, где пахло кошками, куревом и сыростью, внизу послышались шаги и показался мужчина в кожаной куртке и потёртой кепке; увидев другого человека, он явно смутился, замешкался и прошёл чуть выше — его шаги замерли на площадке между этажами.       Дверь наконец открылась, коротко стриженная, по-мужски одетая девица окинула Оливье мрачным взглядом. Он заметил оружейную портупею у неё под пиджаком.       Убедившись, что он именно тот, кого они ждут, девица впустила его и провела тускло освещённым коридором, куда выходило несколько дверей; звучала музыка, женский смех, мужской голос. Открылась ещё одна дверь, и Оливье очутился в кабинете — или, точнее сказать, будуаре — мадам Мишон.       Дышать тут было сложно — жарко натопленный камин, кажется, выжег весь кислород; окна были наглухо закрыты и задёрнуты тёмно-красными шторами, пахло благовониями и дымом восточных сигарет. Пол покрывал пушистый ковёр, заглушавший шаги; всюду были мягкие кресла с подушками, пуфики, столики.       Снова залаяла визгливая собачонка, но на неё шикнули, и мадам Мишон зашевелилась в креслах, выбираясь из-под груды мягких пледов, накидок и шалей. Толстая и белая как булка рука, унизанная кольцами, раздавила окурок в перламутровой пепельнице в виде раковины.       — Добрый вечер, бригадир. Моя девочка видела этого типа с вашей фотографии…       Обволакивающая мягкость комнаты поглотила и похоронила её густой голос, не дав ни малейшего отзвука. Оливье молча кивнул в знак приветствия и ждал, что ещё она скажет.       Мадам с трудом поднялась — круглая, одышливая, с большими влажными карими глазами и карикатурно маленьким ротиком — и подплыла к Оливье.       — Я разрешу с ней поговорить, но вы должны дать мне слово, бригадир, что не втянете её во всё это… Иначе никакого разговора!       — Я сделаю всё, что в моих силах, — сухо ответил Оливье. — Давай без драмы, Жюли.       Мадам приложила руку к пышному декольте и страстно задышала.       — Девочка такая нервная и гордая, ей нельзя переживать… Ты же знаешь меня. Я всегда за них… Я…       Жюли Мишон своих «девочек» страшно тиранила, исполняя при них роль капризной императрицы в сомнительном цветнике фрейлин. Но когда одну из них задушили в какой-то жалкой подворотне, мадам вылупилась из своего мягкого гнёздышка и пошла добиваться справедливости в Уголовной полиции. В тот момент никому не было дела до убитой проститутки, но мадам не сдавалась, пока не наткнулась на пылающего энтузиазмом Роланда, который жалел всех, будь то проститутка или светская дама, и на Оливье, полагавшего, что убийца должен сидеть в тюрьме, и неважно, кого именно он убил. Они в итоге раскрыли дело, и мадам стала их преданной осведомительницей, подкидывая на удивление много полезных сведений.       Они вышли в коридор как раз в тот момент, когда в одну из комнат возвращалась голая рыжеволосая Венера с бутылкой шампанского в руке. Оливье деликатно отвёл взгляд, а вот Венера оглядела его с ног до головы и хохотнула:       — Какой красавчик! Заглядывай ко мне как-нибудь… бесплатно!       — Мари!! — страшно прикрикнула на неё мадам, и Венера, радостно взвизгнув, скрылась в комнате.       «Девочка», видевшая их оскоплённого покойника, была совсем в другом роде. Худая, смуглая, с копной мелких чёрных кудряшек и чёрными же глазами, обведёнными тёмными кругами, она смотрела так, будто бросала вызов, и куталась в шёлковый бордовый халат, сидя на огромной кровати. Мадам села рядом с ней и погладила по плечу почти робко.       — Расскажи ему, Марго…       Оливье вынул фотографию и показал девушке:       — Его ты видела?       Дёрнув плечом, она отодвинулась от мадам и подошла к нему, забрала фото. Тонкие губы, накрашенные красной помадой, презрительно скривились:       — А ты не церемонишься, да?       — Марго! — ахнула мадам, но та обернулась к ней, сверкая глазами:       — Если он мне тыкает, то и я ему буду тыкать! Что? — и она оскалилась, поглядев на Оливье, и сунула снимок ему в руки. — Да! — бросила, отходя к подоконнику. — Его!       Оливье поглядел на неё, не зная, как реагировать: не вступать же с ней в перепалку? Потом решил, что чёрт с ней, его дело — узнать то, что нужно, а не пререкаться с девахами мадам Мишон:       — Расскажи, — предложил, подтягивая к себе стул. Осмотрел обивку и решил не садиться, только оперся о спинку. — Когда это было? Где? При каких обстоятельствах?       Марго говорила так, будто одолжение делала:       — Пару недель назад. Мы с подругой прогуливались по улице Жермэн Пилон, и нас пригласили в один кабак…       — И вы согласились, хотя… работаете здесь?       — Моя подруга здесь не… работает, — Марго спародировала его тон, вновь вспыхнув яростью, а когда мадам Мишон попыталась ей что-то сказать, метнула такой взгляд, что та и рта не раскрыла. — Она хотела пойти. Я не хотела бросать её одну, мне не понравились эти люди.       — Сколько их было? Что за люди?       — Шестеро. И вот этот, с фото, был груб с нами. Шутил про англичанок, вроде бы жил в Англии… А потом стал сравнивать мою подругу с ними и в конце концов назвал её толстой коровой.       Марго опасно прищурилась, и Оливье невольно подумал, что побоялся бы оскорблять её подруг или её саму. Чего уж там, похоже, её побаивалась сама мадам Мишон — сидела на кровати, смирно сложив руки, и только робко следила за неистовой Марго большими карими глазами.       — Разумеется, я после этого сказала подруге, что мы тут больше не останемся. Я сказала ей, чтоб она брала сумочку, что мы уходим.       — Они не пытались вас задержать?       — Пытались. Но я… — она снова оскалилась. — …сказала, что так с мадемуазель не обращаются, что они ведут себя дурно и нас следует отпустить. Больше они не возражали.       «У неё, возможно, было оружие», — перевёл для себя Оливье, но в эти подробности вдаваться не стал — сейчас его интересовало совсем другое.       — Можешь мне их описать? — спросил он, доставая блокнот и ручку. — Все подробности, какие только вспомнишь. Рост, возраст, особые приметы…       …выходя из квартиры, он увидел, как тот самый тип, который прятался между площадками, спускается вниз и поворачивает ручку звонка. Оливье спустился и вышел во внутренний двор, усмехаясь про себя.       Он давно уже привык к тому, что их работа — это вечный баланс между меньшим и большим злом. Закрыть глаза на бордель, чтобы рано или поздно поймать убийцу; скинуть срок мелкому воришке, чтобы накрыть банду, скупающую краденое; отпустить наркомана, чтобы наконец посадить за решётку продавца наркотиков. Они как будто существовали между двумя мирами — заслон между добропорядочными гражданами и тёмным, пугающим дном Парижа. Надо хорошо постараться, чтобы в какой-то момент не оступиться на той грани, где балансируют они все.       Оливье глянул на часы: дело шло к полуночи, его рабочий день давно закончился. Отправляться в кабак сейчас, в одиночку, подозревая, что там собираются не самые законопослушные граждане, было бы глупо, и он решил, что разберётся завтра. Возьмёт с собой Роланда, а может, и ещё кого из инспекторов покрепче, и тогда уже они поговорят с тамошними завсегдатаями по душам.

***

      Оливье не любил ранние часы и летом готов был примириться с утром лишь потому, что на улице чуть прохладнее. Но сегодня даже этой малости ему не было ниспослано: утренние лучи липли к коже жарко и настойчиво, как докучливые прикосновения. В комнате инспекторов, несмотря на открытые окна, было душно; солнце по-хозяйски лежало на полу и на столах, на физиономиях коллег и на бумагах. Мимо прошла комиссар Брадаманта с папкой — отправлялась на утреннее совещание комиссаров у шефа. Ринальдо, в щегольском, с иголочки, светлом летнем костюме что-то рассказывал двум машинисткам и одной телефонистке, экспрессивно размахивая руками.       Рядом возник Роланд — без пиджака, с закатанными рукавами и с кружкой, которую без слов подсунул Оливье. Тот покосился на кружку без энтузиазма:       — Горячий?       — Мазагран. Со льдом.       — Это что ещё такое?       — А ты попробуй, — Роланд подмигнул ему, пододвигая себе стул. — Тебе понравится.       Оливье попробовал. Ему и правда понравилось. Утро слегка оправдало себя. Потягивая холодный сладкий кофе, он рассказал Роланду о своём вчерашнем визите в заведение мадам Мишон.       — …так что сегодня мы с тобой поедем на улицу…       — …Жермэн Пилон? — услышали они и одновременно подняли головы. Телефонистка — та, что ещё недавно, посмеиваясь, слушала байки Ринальдо — сидела возле коммутатора и быстро записывала то, что ей говорили. — Поняла вас…       Она повесила трубку и обернулась к Оливье.       — Резня в кабаке на улице Жермэн Пилон, четыре жертвы...       — Да вы шутите, — сказал Оливье, бросив взгляд на Роланда. Тот перестал улыбаться, и между его рыжеватых бровей залегла складка.

***

      Жермэн Пилон — узкая улочка неподалёку от площади Пигаль, над которой крутятся огромные красные крылья «Мулен Руж». Места здесь злачные, дня — а точнее, ночи — без скандала не проходит, потому что кругом полно сомнительных баров, кабаков и борделей.       Но одно дело скандал, и совсем другое — четыре трупа.       Конечно, Оливье вчера не мог знать о том, что произойдёт. И всё же предательская мысль засела в голове: что, если бы он приехал в кабак вчера?..       — Да брось, — возразил Роланд, с которым он поделился своими соображениями. — Нельзя было тебе сюда в одиночку ехать. Мы не знаем, с кем тут дело имеем, может, стал бы ещё одной жертвой!       Толпа зевак, сдерживаемых патрульными, собралась по обе стороны улочки; любопытные выглядывали из окон, жадно следя за полицейскими и экспертами, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. Пробираясь через толпу, Оливье уже слышал, как какая-то кумушка описывает другой «реки, реки крови, аж подвал залило».       Кабак был именно тот, что описывала Марго: на ржавой вывеске еле читалось название, узкая дверь за металлической решёткой явно впускала только «своих». Теперь же она открылась и выпустила Миру, которая оглядела инспекторов и деловито спросила:       — Блевать будете? А то префектура как заглянула — так тут же позеленела и выскочила.       Молоденький следователь из префектуры, который как раз подошёл поздороваться, слегка покраснел и нервным жестом поправил галстук.       — Что, так плохо? — спросил Оливье. Роланд же, схватив руку следователя обеими своими и как следует встряхнув, с чувством сказал:       — Нет ничего стыдного в том, чтобы испытывать отвращение к насилию и смерти!       Бедняга следователь покраснел ещё больше, и Оливье поспешил увести разговор к делу:       — Кто тело обнаружил?       — Бармен, он же хозяин кабака. Его в больницу увезли… Я от него почти ничего не добился. Говорит, вечером у него собрались знакомые поиграть в бильярд. Собрались четверо, ждали пятого, но вместо него пришёл кто-то другой…       — Кто?       — Он говорит, что не знает и ничего не помнит. Очнулся утром, с окровавленной головой и с четырьмя трупами в соседнем помещении, выбежал на улицу, был не в себе, нарвался на патруль. Может, вам удастся больше из него вытащить, но пока это всё.       — Ладно, спасибо, — Оливье взял за локоть Роланда, которому явно было что ещё сказать, и потянул его за собой. — Пойдём взглянем, что там у нас.       — Добро пожаловать в мою страну кровавых чудес! — воскликнула Мира, распахивая дверь рукой в перчатке.       В первой комнатке — небольшой и тесной — не было ничего необычного. Обычный бар «для своих», с заскорузлой от грязи стойкой, со столами, покрытыми бесконечными круглыми липкими следами стаканов и бутылок. Пахло кислятиной, плохим пивом и жареным луком; казалось, что запах въелся в сами стены и мебель.       Эксперты из Отдела идентификации личности искали отпечатки пальцев и следы.       — Самое весёлое у нас дальше, — сказала Мира, проходя вглубь и спускаясь на три ступеньки ниже.       Дальше был узкий коридор, освещённый сейчас специальной переносной лампой. В её ярком свете темнела фигура на кирпичном полу — человек лежал в луже собственной засохшей крови.       — Не вляпайтесь и не наследите. Кто наследит — отшлёпаю, — предупредила Мира. — А теперь задержите дыхание, в бильярдной у нас основное блюдо.       Запах крови был такой густой, что Оливье поневоле последовал её совету и поискал взглядом окна — тщетно, в бильярдной их не было. Видимо, поэтому вонь стояла страшная, несмотря на то, что тела пролежали всего несколько часов.       Один — у стены, на боку; крови натекло столько, что вся его рубашка казалась красной. Второй перевесился через спинку кожаного дивана, кровь запеклась в его курчавых полуседых волосах, на полу возле правой руки лежал пистолет. Третий — огромный, с обнажёнными мускулистыми руками — лежал навзничь у бильярдного стола, широко раскрыв рот и глаза. Во рту виднелось что-то белое. Глядя под ноги, чтобы не наступить в очередное пятно крови, Оливье подошёл чуть ближе, и пожалел об этом: лицо здоровяка превратилось в кровавое месиво, зубы в раззявленном порванном рту были обломаны, а между ними торчал окровавленный бильярдный шар. Рядом валялся сломанный кий.       Он отвёл взгляд и увидел Роланда, который тоже подошёл ближе и сосредоточенно разглядывал мертвеца и бильярдный стол.       — Что, тут тебя покойники пугают меньше? — спросил Оливье, бледно усмехнувшись.       — Здесь они пока ещё люди, а в морге… — Роланд поёжился. — Тут я понимаю, что они были живыми. О чём-то думали. Играли в бильярд, когда пришёл убийца…       — Убийцы. Хотя бы двое. Ты же не думаешь, что один человек мог справиться с четырьмя здоровенными вооружёнными мужчинами?       — Он был один.       — С чего ты взял? И если ты сейчас скажешь «я просто знаю», то клянусь, я тебя стукну!       — Нет, я… — Роланд нахмурился и потёр лоб. — Смотри, — он повернулся к бильярдному столу. — Видишь царапины? — он указал на параллельные глубокие следы на зелёном сукне. — Готов поспорить, что это следы ногтей. Они свежие.       — Похоже на ногти, — подтвердила Мира, тоже подходя ближе к столу и прижимаясь крутым бедром к Оливье. Он не посторонился, напряжённо следя за мыслью Роланда.       — На руках этого несчастного тоже свежие царапины, — Роланд кивнул на мёртвого силача. — И он убит бильярдным шаром, а не оружием, как остальные. Смотри: убийца заходит, убивает остальных, но крупный парень его обезоруживает. Они борются, здоровяк швыряет его на бильярдный стол и душит. Убийца царапает его руки и сукно на столе. Потом ему под руку попадается бильярдный шар. Если бы убийца был не один…       — …то ему помогли бы, дали бы оружие получше или прикончили бы его противника, — закончил Оливье, глядя на Роланда с некоторым уважением. Порой ему казалось, что его друг прост как деревянный башмак, но порой Роланд его удивлял. Может, дело было всё же в божественных озарениях — сам Оливье вряд ли предположил бы, что убийца был один — слишком уж невероятным это казалось.       — Хороший вывод, — Мира игриво толкнула Оливье бедром. — А я вам ещё кое-что скажу: трём из четверых нанесён минимум один удар в пах.       Всё это билось с показаниями Марго, которые тоже связывали первую жертву и этих четверых. Значит, это один и тот же человек…       — Только почему вы говорите «он»? — продолжала Мира. — Вы что же, думаете, что женщина не может такое совершить?!       — Нет, Мира, — Оливье глубоко вздохнул и наконец отошёл от неё. — Конечно, женщина тоже может устроить кровавую бойню.       — То-то же, — удовлетворённо кивнула Мира. Оливье не знал, чему тут можно радоваться, но предпочёл в размышления на эту тему не вдаваться.       — Так, ладно, — подвёл он черту. — Давайте подумаем, что именно случилось. Того, кто в коридоре, видимо, убили первым. Вряд ли убийца ждал — или ждала, — добавил он специально для Миры, и та просияла, — пока он выйдет, так?       — Отвлёк? — предположил Роланд. — Выманил?       — Как он выманил только одного человека?       Они вышли в коридор и огляделись. Взгляд Оливье упал на электрический щиток:       — Отключил свет. В бильярдной шумно, они не слышат, как убийца спускается и возится с щитком. Знают только, что свет выключился. Один из них выходит проверить, в чём дело, его убивают. Причём холодным оружием, бесшумно, так что возможно, остальные трое всё ещё не подозревают, что происходит.       — Потом они такие: «что он там долго возится», — Мира изобразила бас. — И вышел второй…       — Видимо, тогда свет снова включился, потому что дальше в темноте нет смысла.       Оливье вернулся в бильярдную, внимательно глядя по сторонам. Заметил пулю, застрявшую в косяке примерно на высоте его собственного плеча.       — Убивает второго всё тем же холодным оружием.       — У второго два пулевых ранения в спину, — дополнила Мира. — Видимо, свои же стреляли, пока убийца им прикрыва… лась, как живым щитом.       — …и из-за этого прикрытия убивает третьего, того, который стрелял, — закончил Роланд. — Ну, а потом на него налетел четвёртый, и с ним уже пришлось побороться.       — Видимо, так. Выводы?       — Эта мадемуазель или мадам своё дело знает, — восхищённо выдала Мира. — Мне уже интересно на неё взглянуть.       — Мира права, — Роланд мимолётно улыбнулся. — Это кто-то очень тренированный. Неглупый, потому что не просто убивает, а подстраивает ловушки, заманивает, использует всё, что попадается под руку. И очень опасный.       — И это личное, — добавила Мира, снова подходя к Оливье и беря его под руку. — А то бы бармена она тоже убила. Ну что, бригадир, берёшь меня инспектором?       Оливье бесцеремонно отодвинул её, сверился со своей записной книжкой, сделал ещё один вывод.       Внешний вид жертв совпадал с тем описанием, что дала Марго. Огромный силач. Рыжий с бородой. Курчавый и седой….       Пятеро из них были уже мертвы. А значит, велика была вероятность того, что шестой из тех, кого она встретила в тот вечер, тоже в опасности. Только вот беда в том, что у него было лишь общее описание этого человека, под которое подходила половина мужского населения Парижа: высокий, смугловатый, на вид около тридцати пяти-сорока лет, темноволосый. Поди найди человека по такому описанию!       Впрочем, это не значило, что он не попытается.

***

      Этот визитёр прошёл в больницу вечером, сунув крупную купюру дежурной сестре. Огромный мужчина со страшными шрамами на лице, всегда хранившем одно и то же выражение, прошёл по коридорам «Отель Дьё» и бесцеремонно вошёл в общую палату, залитую лучами закатного солнца. Больные, в основном пожилые мужчины в одинаковых синих пижамах, оглядывали его с удивлением, но тот держался с такой невозмутимой уверенностью, что они решили, будто так и надо.       Он огляделся по сторонам, взял табурет и уселся, из-за своих габаритов напоминая взрослого, примостившегося на детский стульчик, но никто бы не посмел сказать, что впечатление от него комическое. Больной, у постели которого появился этот великан — худощавый невысокий человек с перебинтованной головой — испуганно заморгал и весь как-то сжался при виде него.       — Говори, — невозмутимо уронил великан.       — Я… я ничего не сказал полиции! Но я и не помню… меня ударили по голове…       Человек со шрамами выслушал его лепет, не меняясь в лице и устремив неподвижный, немигающий взгляд прямо в лицо больному. Тот постепенно замолчал, сглотнув; по его виску скатилась капля пота. Тишину нарушал только азартный спор с соседней кровати, где двое стариков играли в карты.       ¬— Вспомни что-нибудь полезное, — посоветовал великан почти участливо.       — Я не… на нём был капюшон. Лица не разглядеть. Я правда не помню.       — Плохо, — сказал великан всё с той же невозмутимостью. — Он будет недоволен.       Эти слова оказали на несчастного ещё более мощное воздействие; он дёрнулся, втянул воздух сквозь зубы и почти позеленел. Огромный посетитель встал, собираясь уходить, но больной вцепился в полу его пиджака:       — Погодите! Я кое-что вспомнил! — и он тихо прошептал что-то, от чего у великана на мгновение шевельнулся уголок рта.       — Ты это не выдумал?       Больной покачал перебинтованной головой, глядя широко открытыми глазами.       — Нет. Я точно помню. Я увидел прядь его волос.       — Если это правда… — но это великан пробормотал скорее для себя, чем для собеседника, о котором он явно забыл. Отвернувшись, он пошёл к выходу из палаты, провожаемый полным страха взглядом.