Смерть — это тринадцать лилий

      В комнате инспекторов как всегда стоял шум и гам: кто-то громко вопрошал, где же, чёрт побери, его блокнот, из допросной нёсся грозный рык; Ринальдо, прикрывая телефонную трубку рукой и блестя глазами, явно флиртовал с кем-то на той стороне провода; кто-то вполголоса ругался, стрекотали печатные машинки, дребезжал старый холодильник, за окном гудели машины и пароходы. В эту какофонию звуков вплелись шаги Марии, которая только что вернулась из Архива со стопкой папок — делами четырёх новых жертв.       Оливье уже заранее подозревал, что увидит внутри. Очевидно было, что все эти люди — из криминального мира, возможно даже, из одной банды, связанные общими преступлениями, и каждая страница дела только больше убеждала его в этом. Самым безобидным пунктом была торговля краденым.       Если кто-то прицельно мстит этим людям, то должно быть какое-то дело, которое связывает всех пятерых.       Оливье вручил папки пылающей энтузиазмом Марии, чтобы она искала совпадения, а сам поднялся навстречу дежурному, который наполовину просунулся в комнату инспекторов и окликнул его.       — К вам тут две мадам…       Это была Марго, за которой он отправил сегодня полицейского, и Жюли Мишон, которую он не приглашал, но она всё равно явилась и теперь цеплялась пухлыми ручками за локоть своей тощей подопечной, семенила за ней, оглядываясь по сторонам. Марго же держалась так, будто в любой момент была готова кинуться на любого, кто посмеет ей хоть слово сказать. Впрочем, инспекторы Уголовной полиции не обратили на неё особого внимания, они видали и не такое. Только Мария окинула взглядом её фигуру, ярко накрашенные губы, тёмно-красное, слишком нарядное для дневного часа платье, и слегка покраснела, тут же уткнувшись обратно в документы и с удвоенным рвением принявшись что-то выписывать в блокнот.       — Бригадир! — страшно зашептала мадам Мишон. — Я же просила не втягивать…       — Тебе придётся подождать в коридоре, — ответил он. — И без разговоров. Дело серьёзное.       Он кивнул дежурному, который фамильярно взял мадам за локоток и повёл прочь. Марго сумрачно усмехнулась:       — Надоела, дура, — сказала она. — Так что там от меня требуется? Я готова.       Вдвоём они поднялись на верхний этаж Дворца правосудия, где располагался Архив, и Оливье передал свою спутницу из рук в руки Ною. Марго предстояло просмотреть множество фотографий преступников, которые сейчас находились на свободе и хоть немного напоминали шестого из тех пятерых, которых уже не было в живых. Учитывая, что в Архиве хранились данные примерно миллиона преступников, задачка предстояла не из лёгких.       Ной, в своей светло-серой униформе и белых перчатках, кажется, даже не понял ничего про занятия Марго и отнёсся к ней так же, как к любой другой свидетельнице, которая может помочь следствию: отодвинул для неё стул, предложил кофе. Марго царственно уселась и взялась за дело.       — Пришли кого-нибудь, если что-то выясните. — Оливье кивнул Ною и спустился по широкой лестнице обратно в комнату инспекторов.

***

      К вечеру наконец небо затянуло, в открытое окно ворвался порыв ветра, зашелестел бумагами на столах, овеял и освежил уставшие лица. Роланд ловко подхватил листок, который слетел со стола, и с улыбкой вернул Марии. Заодно заботливо спросил, не сделать ли ей чаю или бутерброд. Та порозовела до ушей, что-то промямлила, задела локтем ручку — Роланд и её подхватил и со смехом положил обратно.       «Как он может не замечать?..» — Оливье посмотрел в безмятежно-зелёные, искрящиеся смехом глаза, и досадливо вздохнул.       Они вот уже несколько часов сидели с бумагами — сверяли, сопоставляли, анализировали. Кое-что нарыть удалось — и всё-таки пока они не нашли дело, которое связало бы всех жертв.       Он поднялся, чтобы размяться, выглянул в окно. Над Сеной собрались облака и пошли трещинами, между которыми проглядывало алое — как лава между тёмными камнями. Внизу на тротуаре ветер хватал женщин за юбки, трепал причёски, гонял пыльные смерчи. Может, наконец пойдёт дождь, и станет чуть легче дышать.       Те, у кого есть хоть немного денег, летом из Парижа разъезжаются — мало приятного сидеть в каменном мешке, где всё — тротуары, стены домов, набережные — впитывают жар, не остывают за ночь. Чувствуешь себя обедом, который медленно готовится в духовке, и мысли в голове ворочаются медленные, тушёные.       Чьи-то шаги — быстрые мужские и стук каблуков — её, Марго. Оливье обернулся, когда она с торжествующей улыбкой входила в комнату. За её спиной маячил радостный Ной с жёлтой папкой.       — Мы нашли его!..       Они все втроём — Роланд, Мария, Оливье — столпились вокруг, разглядывая очередное дело. С фотографии глядел смуглый, кудрявый мужчина с хищным носом.       — Мария! Обзвони все контакты, которые только найдёшь, попробуй выяснить, где он сейчас живёт.       Мария бросилась исполнять поручение. Оливье тем временем повернулся к Марго:       — Ты нам очень помогла, спасибо.       Она дёрнула плечом и криво улыбнулась:       — Проводишь даму?       Он вежливо довёл её до выхода и распахнул дверь. В коридоре дремала мадам Мишон, при виде которой Марго скривила губы ещё сильнее. Обернувшись к Оливье, она спросила:       — А кроме «спасибо» мне что-нибудь положено? Может, отведёшь девушку потанцевать?       Оливье полез было за бумажником, но она оскалилась и прошипела:       — Не смей! — и её каблуки застучали по коридору. Мадам встрепенулась, всхрапнув от этого звука — и поскорее засеменила следом.       Оливье задумался было, почему это он любит простых, мягких и ласковых блондинок, но при этом рядом почему-то всегда оказываются сложные брюнетки, но поспешил выкинуть эти мысли из головы — не до того сейчас.       Вернувшись в кабинет, он застал там Роланда, который ласково кого-то уговаривал в телефонной трубке, пока Мария, побледневшая настолько, что веснушки отчётливо проступили на лице, прислушивалась, чуть ли не прижавшись щекой к его щеке. Наконец Роланд кивнул ей, и она поспешно раскрыла блокнот и принялась записывать то, что он диктовал.       Положив трубку, он повернулся к Оливье:       — Кажется, есть!.. Мы позвонили его матери. Она сначала и слышать про него не хотела и крыла последними словами, но в конце концов я вытянул из неё его адрес.       Поневоле чувствуя, как сердце забилось сильнее, Оливье ответил:       — Звоните консьержке того дома. Попытайтесь выяснить, дома ли наш клиент. А я пока пойду доложу комиссару.       За ним вроде бы божественных предчувствий не водилось, но почему-то казалось, что они с загадочным убийцей участвуют в гонке. Он почти слышал тиканье часов и чувствовал, что время истекает.

***

      Пока полицейские машины мчались по ночному городу, в небе ворчало и громыхало. Дождь начался, когда автомобили свернули от площади Клиши направо и остановились в узком кривом переулке возле многоэтажного дома. Пока Оливье отдавал распоряжения остальным, на всякий случай расставляя инспекторов у обоих выходов из дома, Роланд заглянул в привратницкую и показал удостоверение консьержке, худой пожилой женщине с большим родимым пятном на щеке. Всё её лицо аж вытянулось вперёд от любопытства:       — Это вы звонили? А что он натворил в этот раз? Да, он у себя!       Она пыталась подняться за ними, и отстала только тогда, когда Оливье на неё рявкнул, но всё-таки выглядывала из-за перил пятого этажа наверх.       Человек, который им был нужен, жил на шестом, мансардном этаже, как и Роланд. Только дом тут был куда хуже. Тусклый свет освещал потемневшие от грязи обои, ободранные деревянные панели и ряд одинаковых хлипких дверей от стены до стены.       Роланд нашёл взглядом нужный номер. Оливье достал пистолет; щелчок предохранителя оказался неожиданно громким в тишине коридора. Роланд последовал его примеру и хотел было постучать в дверь, но…       От первого же прикосновения она подалась и начала медленно открываться.       Они переглянулись, Оливье кивнул, и в следующий момент оба ворвались в комнату. Роланд повернул выключатель; под потолком вспыхнула лампочка, разом озарив и убогую обстановку, и человека, под которым на полу медленно расплывалась тёмная лужа крови.       Он был ещё жив. Из горла вырвался слабый хрип, дрожащая рука поднялась и указала на открытое окно, сворка которого со скрипом раскачивалась от ветра.       — Звоните врачу, быстро!! — заорал Оливье, высунувшись в коридор. — Тут человек истекает кровью!       Где-то внизу послышались торопливые шаги — видно, консьержка вняла его зову. В коридоре захлопали двери, наружу выглядывали жильцы верхнего этажа.       Роланд тем временем бросился к оконному проёму, подтянувшись, вылез на жестяную крышу, во тьму и дождь. Включил фонарик, мокрый луч зашарил по сторонам. Дождь барабанил по кровле, внизу слышались шаги, возгласы, командный голос Оливье, и за всем этим Роланд не услышал — почувствовал движение за спиной и резко развернулся, сжимая в руках фонарик и пистолет:       — Стоять!!       Тень метнулась прочь, луч фонаря выхватил только летящие капли воды и мелькнувший силуэт, который скрылся за краем крыши. Роланд бросился в погоню и вслед за беглецом с грохотом приземлился на крышу дома, стоявшего вплотную. Тёмная фигура уже взбиралась на следующую крышу, человек двигался с кошачьей ловкостью и скоростью. Роланд прицелился было, но не нажал на спуск — что, если он выстрелит в невиновного, что, если он его убьёт? Будь тут посветлее, он бы положился на свою меткость и попытался ранить беглеца, но в темноте он мог как вообще промазать, так и одним выстрелом уложить человека насмерть.       Обдирая руки, взобрался на следующую крышу, оглянулся — никого. Зашарил фонариком по рядам труб, за которыми так легко спрятаться. Что, если убийца где-то там и вот-вот выстрелит на свет? Он не успел бы перебежать на следующую крышу, а значит, просто затаился, и луч света — удачная мишень.       Роланд выключил фонарик. Несмотря на дождь, тьма не была кромешной: над городом крутились красные, светящиеся крылья «Мулен Руж»; свет фонарей отражался в лужах, светились окна домов, и здесь, наверху, всё же можно было различить смутные очертания.       Стараясь ступать как можно тише — что получалось плохо, жестяная кровля предательски реагировала на каждый шаг — пошёл в сторону труб, чтобы уравнять шансы: пусть тот, другой, тоже не знает, где сейчас противник.       Ему почудилось движение справа; он развернулся, и тут молния расколола небо напополам, как на фотографии запечатлев и блестящую от воды крышу, и ряды труб, и фигуру человека в тёмном, который прижался спиной к этим трубам. Ему показалось, что он услышал сдавленное восклицание, и сердце вдруг сделало странный кульбит и провалилось куда-то вниз, как с водяной горки — только ли потому, что он увидел свою цель, или потому, что голос напомнил о чём-то знакомом?       Грохнул раскат грома — как выстрел из пушки. Времени раздумывать над предчувствиями не было, Роланд бросился туда, где он видел противника — и едва успел увернуться от лезвия, скользнувшего вдоль бока.       Жертва превратилась в охотника, который нападал молча и свирепо; лезвие мелькало так быстро, что не оставалось времени даже достать оружие — тут попробуй увернись! Роланд попятился, поскользнулся — и это спасло ему жизнь; лезвие прошло в миллиметре от его лица. Сам не зная, как — наверное, Господь помог — он сумел перехватить оружие у наконечника, другой рукой выхватив пистолет.       Щёлкнул взведённый курок.       Вспыхнула очередная молния.       Они замерли друг напротив друга. Казалось, что время застыло, и молния не исчезла, а протянулась между небом и землёй, дрожа от напряжения и освещая всё вокруг, пока они смотрели друг другу в глаза.       А ведь всё это время он знал. Чувствовал на каком-то глубинном уровне, и вот сейчас получил подтверждение.       Где угодно, сколько бы времени ни прошло, он всё равно узнал бы это бледное лицо, эти огромные глаза, этот сжатый в одну линию рот.       — Ты!..       Грянул гром, и застывшее было время снова понеслось вперёд. Замешкавшийся, растерянный Роланд пропустил удар тяжёлым ботинком по запястью и только чудом не выронил пистолет, но разжал хватку на глефе.       — Хватит! — крикнул он, пятясь от стремительных атак. — Остановись! Мы всё… решим, — тут ему пришлось подпрыгнуть, чтобы лезвие не прошлось по ногам, а сразу после — перекатиться в сторону и рывком подтянуться, залезая на трубы. — Я тебе помогу! Только остановись, прошу тебя, пожалуйста! — крикнул он чуть не плача. Конечно, он не мог в него стрелять, Господи! Он никогда бы не причинил ему вреда, но как его остановить?       — Я тебе помогу, только пожалуйста…       Снова блеснула молния, и ослепительном свете Роланд снова его увидел — огромные глаза сверкали злобой, верхняя губа приподнялась, как у разъярённого дикого зверя.       — Заткнись!!! Заткнись, предатель!! — он наконец-то услышал его голос, срывающийся и ломкий.       — Я тебя не предавал! Я никогда…       — Не ври!! Не смей мне врать!! Ты! — выпад; Роланд, балансируя на ненадёжной опоре, едва успел уклониться. — Работал! — и ещё одна атака, стремительная и резкая. — На него!!!       — Нет! Ни на кого!..       — Ты меня обманывал!!!       — Никогда!       — Зат… кнись!!!       Под ногой оказалась пустота. Роланд рухнул на крышу, едва успев сгруппироваться; перевернулся на спину, увидел его — прыжок с труб, глефа зажата в обеих руках, вот-вот пригвоздит его, Роланда, как бабочку в альбом натуралиста. Он перекатился в сторону, удар копья пришёлся по крыше.       И — грохот, скрежет — кусок кровли поехал вниз, ещё чуть-чуть — и его несостоявшийся убийца упадёт!       — НЕТ!!       Роланд бешеным рывком добрался до него, схватил, дёрнул к себе — поздно! Они оба неудержимо скользили, падали, летели вниз с покатой крыши!       Под руку попалось что-то тонкое и гладкое — верёвка?! Он судорожно вцепился в неё одной рукой, второй прижимая к себе его.       Пустота рванула навстречу. «Господи!» — успел только подумать Роланд, когда гладкая верёвка натянулась в его руке, едва не выдернув плечо из сустава. Скрип, скрежет — они упали чуть ниже, он понял, что навстречу летит стена, и повернулся так, чтобы принять удар на себя. Его приложило спиной, вверху вспыхнуло и заискрило, верёвка выскользнула. Роланд обеими руками обхватил того, кого пытался спасти любой ценой, закрыл его голову от удара — и свалился во что-то мягкое, что спружинило и затрещало под его весом.       Он упал в кусты внутреннего двора. Над ним покачивался, искрясь и потрескивая, провод телевизионной антенны. Капли дождя шелестели по листьям, прилетали в лицо, в глаза, скатывались в уши. Во рту поселился привкус железа.       Тот, кого он всё ещё сжимал в объятиях, пошевелился, будто только опомнившись, отпрянул и встал на ноги, пошатываясь. Наклонился, поднял что-то — глефу, которая упала тут же. Роланд сел, доламывая кусты, чувствуя, как впиваются в кожу обломанные ветки.       — Астольфо…       Он впервые произнёс его имя и в ответ услышал то ли всхлип, то ли стон. Рот наполнился кровью — он пока не чувствовал боли, но приложило его, наверное, всё же знатно.       — Я… — хрипло сказал он, — никогда тебя не предавал. Я не работал ни на кого, кроме полиции. Я пытался тебе помочь. Если не веришь…       Он поднял руки, показывая, что сопротивляться больше не будет. В тусклом свете фонарей он видел бледное лицо напротив — уже больше не злое, не свирепое. Потерянное. Огромные глаза — как два тёмных провала, глефа в руках дрожит и колеблется. Он слышал его прерывистое, судорожное дыхание. Астольфо сделал пару неверных шагов, перехватил глефу поудобнее — и опустил, губы у него дрожали и кривились, брови поднялись в беспомощном, растерянном выражении.       Где-то вдали послышались завывания полицейской сирены. Миг — и Астольфо уже нет, только дождь шелестит по кустам, да в подворотне слышны удаляющиеся быстрые шаги.       Роланд раскинул руки и лёг на спину, подставив лицо дождю. Закрыл глаза.       Так его Оливье и нашёл через полчаса. Бросился к нему, упал рядом на колени, прижал пальцы к шее.       — Я жив. Со мной всё в порядке…       — Чёрт бы тебя побрал!! — заорал тот в ответ. — Что случилось?! Ты его видел? Описать сможешь? Объявим облаву, он у нас с Монмартра выйти не успеет!..       — Не могу, — ответил Роланд и снова закрыл глаза. И как бы Оливье не ругался — больше от него ничего добиться не смог.