Wicked game

      Эрен откинулся на кожаный подголовник и, повернувшись в кресле, глянул в окно. На фоне серого неба медленно кружились крупные снежинки и падали, укрывая карниз пушистым одеялом. Через несколько дней будет Рождество. Надо подумать, что подарить папе. И постараться не думать о… Тяжело вздохнув, Эрен устало помассировал пальцами переносицу. Да кого он обманывает? Он ни на день не мог забыть омегу, по которому болела душа.       Поднявшись, Эрен неспеша подошел к окну, наблюдая, как снег ложится белым ковром на асфальт. Полгода уже прошло. Со временем боль притупилась и уже не так сильно царапала грудь, превратившись в ровное, монотонное ноющее чувство. С ним хотя бы можно жить. Тоска уже никогда не отпустит его, но зато Эрен на собственной шкуре убедился, что человек может привыкнуть ко всему.       В дверь кабинета кто-то тихонько постучался, и не оборачиваясь Йегер разрешил войти. Так мог стучаться только его секретарь Флок.       ― Мистер Йегер, ― прошмыгнув в кабинет, подал голос парень. ― Заседание через час. И еще звонил мистер Стоунер, просил поздравить с наступающим и снова передать вам большое спасибо.       На секунду Эрен нахмурился. Стоунер… Ах, да, альфа, который хотел развестись с женой после того, как застукал с любовником. Йегер тогда посоветовал ему хорошенько подумать и не рубить с плеча. В итоге, хоть и не сразу, но альфа помирился со своим омегой, сохранив семью, и теперь обращался к Эрену за юридической консультацией, а кроме того, не забывал поздравлять с праздниками.       ― Хорошо, ― отозвался Йегер, подумав, что хоть у кого-то семейная жизнь наладилась.       Флок молча помялся на пороге непривычно темного кабинета, буравя опущенные плечи босса обеспокоенным взглядом.       ― Я сварил свежий кофе и купил ваше любимое печенье. Хотите?       Эрен тихонько усмехнулся.       ― Флок, я знаю, что ты хороший работник, можешь так не стараться, ― сказал он не оборачиваясь и пообещал: ― Премией не обижу.       Обычно, когда сотрудник слышит заветное слово «премия», его настроение неизменно улучшается, и на лице появляется улыбка. Однако Флок, напротив, почему-то нахмурился и печально вздохнул.       ― Я же не из-за премии… Просто, ну… ― парень замялся, чувствуя себя до крайности неловко. Кто он, собственно, такой, чтобы лезть в чужую жизнь со своей неуклюжей поддержкой?       Обернувшись, Эрен увидел смущенное лицо секретаря и вполне искренне улыбнулся. Как же жалко он выглядит, если даже парень с работы, которому не должно быть до него никакого дела, пытается его подбодрить? Может, Флок боится, что если Йегер помрет или сопьется, то он останется без работы? Напрасно. С выпивкой Эрен давно завязал, да и умирать ему еще рановато.       ― Спасибо, ― сказал он, облегчая парню задачу, ― я с удовольствием выпью кофе с печеньем.       ― Одну минутку, ― Флок просиял радостной улыбкой и выпорхнул за дверь.       Хороший парень. Однако чувство собственной ущербности испортило все впечатление от его искреннего порыва. Эрен когда-то случайно наткнулся на статью об альфе, идеальный омега которого слишком рано ушел из жизни. В ней альфа описывал свои чувства и говорил, что пережить смерть любимого омеги ― это все равно что наполовину умереть самому. Он, вроде, еще жив, но на самом деле одной ногой уже в могиле, потому что никакого смысла в одиноком существовании не видел.       Омега Эрена, хвала богам, жив, но после его побега альфа чувствовал себя примерно также ― наполовину мертвым. Даже страшно представить, что бы он ощущал, если бы Леви вдруг не стало. По телу прокатилась крупная дрожь, и его сковал ледяной ужас. Нет уж. Пусть Леви не с ним, но зная, что он в порядке, Эрену было легче дышать.       А он знал, что Леви в порядке, потому что чувствовал его. Особенно в течку. Ничего глобального, просто отголоски запаха и чужого желания, но и этого было достаточно. Леви поступил жестоко, но Эрен в каком-то смысле даже рад, что напоследок он оставил ему метку, потому что хотя бы так они все еще связаны, и он мог знать, что с омегой все в порядке. Однако это не отменяло того, что Йегеру все еще хотелось найти и придушить его.       Едва он вернулся в кресло, дверь снова открылась, и довольный Флок торжественно внес кофе и печенье для любимого полудохлого начальника. Конечно, на людях Эрен держался и старался вести себя как раньше, но если уж Флок глядел на него так обеспокоено, то актер из Йегера, выходит, никудышный.       ― Пожалуйста, ― секретарь поставил поднос на стол и неожиданно сообщил: ― К вам посетитель. Дот Пиксис. Он не записан, что ему передать?       ― Кто? ― густые каштановые брови удивленно взметнулись вверх, а губы сами растянулись в улыбке. ― Профессор? Приглашай конечно.       Эрен никак не ожидал, что Пиксис решит нанести ему визит, и был очень приятно удивлен. Старому профессору в их доме всегда очень рады. Флок распахнул дверь пошире, любезно приглашая посетителя в кабинет, и на пороге показалось знакомое добродушное лицо, сопровождаемое стуком палочки.       ― Профессор, неужели вы? ― искренне улыбнулся Эрен, подходя ближе, чтобы поприветствовать друга семьи.       ― Здравствуйте-здравствуйте, мистер Йегер, ― по-стариковски хохотнул Пиксис, пожимая руку молодому альфе, ― вы простите, что я к вам без звонка, так сказать, наскоком.       ― Это ничего, ― отмахнулся Йегер, жестом приглашая профессора присесть. ― Хорошо, что застали меня, а то мне нужно скоро ехать по делам.       ― А я вас не задержу надолго, не волнуйтесь, ― сказал Пиксис, грузно устраиваясь в кресле.       Он тяжело дышал, словно ему пришлось бежать от самой школы, но на самом деле причина крылась в лестнице на третий этаж, которая для пожилого человека не такое уж и простое препятствие. Устроившись в своем кресле, Эрен взмахнул рукой в сторону подноса, молча предлагая угощения, но профессор так же молча коротким движением ладони отказался от всего.       ― Мистер Йегер, ― заговорил он, пытаясь выровнять дыхание, ― я хочу стать вашим клиентом.       ― Вам нужен адвокат, ― утвердительно произнес Эрен, за секунду переключаясь на рабочий лад.       ― Нет, мне нужен юрист, которому бы я доверял, ― профессор слегка улыбнулся, стрельнув в альфу своим проницательным взглядом. ― А я вам доверяю.       ― Чем могу помочь? ― тут же отозвал Эрен, которому слова Пиксиса очень польстили.       ― Мне нужно составить завещание, вот и все.       ― Когда вы хотите приступить? ― спросил Йегер.       ― В ближайшее время, ― отозвался профессор и легонько похлопал ладонью по столу, ― в самое ближайшее.       Окинув Пиксиса быстрым взглядом, Эрен взял свой ежедневник и зашелестел страничками. Ему не понравилась та спешка, с которой профессор хотел составить завещание. Может быть, ему в больнице сказали что-то плохое? Впрочем, он уже далеко не молод и не так здоров как раньше, и потому в такой просьбе нет ничего странного. Найдя пустое окно в расписании, Эрен спросил:       ― Следующий вторник устроит?       ― Да, ― кивнул профессор.       ― Время?       ― Как можно раньше. С утра.       ― В девять?       ― В девять, ― очередной кивок, и Йегер быстро сделав запись, захлопнул ежедневник, а профессор довольно улыбнулся. ― Ну вот и все. Благодарю вас.       Пиксис неловко поднялся с кресла, опираясь на палочку, и Эрен тут же подскочил, чтобы проводить его до двери. Сделав несколько шагов, профессор остановился и, обернувшись, снова заговорил, оставив деловой тон:       ― Эрен, я не спрашиваю, как вы живете.       Йегер застыл на секунду и, запустив руки в карманы брюк, коротко и невесело усмехнулся.       ― Вы очень тактичны, ― без тени сарказма сказал он, уставший отвечать на одни и те же глупые вопросы.       ― Да нет, я просто старый и очень многое вижу, ― с присущей ему самоиронией ответил Пиксис.       ― Ничего, ― вздохнул Эрен, ― все проходит, и это пройдет.       Тень съедающей нутро печали снова легла на его лицо, но Йегер быстро взял себя в руки. Куда он денется? Полгода прожил и дальше проживет.       ― Хорошо, если бы было так, ― отозвался Пиксис и, хитро сощурив свои и без того узкие глаза, внимательно взглянул на Эрена, ― но мне кажется, вы не верите в то, что сами говорите.       Йегер плотнее сжал зубы и нервно дернул плечами, что не могло укрыться от пронзающего плоть взгляда старого омеги. И слепец бы понял, что Эрен на самом деле только храбрится, внутри же очень тоскуя по человеку, которого любил. Как бы Йегер ни был рад видеть профессора, но говорить об омеге, которого они оба хорошо знают, он не хотел. Однако профессор, сделав шаг навстречу, продолжил говорить еще более вкрадчиво и тихо:       ― Я знаю, что вы его ищите, ― рука Пиксиса плавно нырнула в карман пиджака и, достав оттуда сложенный пополам конверт, протянула Эрену. ― Он написал мне. Вот его адрес.       На секунду Йегер подумал, что ему послышалось. Полгода. Полгода он искал его и не нашел даже зацепки, и вдруг конверт с обратным адресом. Хоть сейчас езжай и забирай его. Эрен протянул руку к заветной бумаге, но остановился. Леви сбежал от него и не давал о себе знать. Он явно не хотел, чтобы Эрен его нашел, а значит, какой ему смысл в этом адресе? Леви не хочет его видеть, а Йегер достаточно пережил за эти полгода, чтобы злиться на него. Что они могут сказать друг другу? Возможно, им и правда лучше никогда больше не встречаться?       Так и не взяв конверт, Эрен засунул руку обратно в карман и сильно нахмурился, ощутив, как в груди начинает ныть. Неизвестно, правильно он поступает или нет, но что-то внутри не давало ему прикоснуться к этой чертовой бумажке. Заметив его нерешительность и замешательство, профессор лишь тихонько усмехнулся.       ― Правильно, ― протянул он, ― никогда не торопите судьбу, но и не закрывайте плотно дверь. Она сама знает, когда вернуться. Когда вы будете ожидать этого меньше всего.       Пиксис шагнул еще чуть ближе, внимательно глядя своим проницательным, умудренным жизнью взглядом и настойчивее протянул конверт. Эрен колебался еще мгновение и почувствовал, как рука сама помимо воли забирает белый прямоугольник из рук профессора.       ― Ну вот и все, ― улыбнулся Пиксис и, вздохнув, словно его миссия завершена, застучал палочкой к выходу, ― еще раз благодарю вас.       ― До свидания, ― попрощался Йегер, проводив профессора до двери.       Оставшись один, он почувствовал, как пальцы жжет злополучный конверт. Хотелось немедленно его развернуть и узнать точный адрес, но в то же время хотелось выкинуть его. А лучше сжечь. Пока Эрен не знал, где прячется Леви, было как-то проще смириться с тем, что произошло. А теперь? Он может написать ему. Или просто приехать, закинуть на плечо и увести домой. Нет. Это не выход. Леви ненавидит его, и жизни у них все равно не получится. Какой ему смысл от этого адреса?       Опустившись в кресло, Эрен повертел в руках конверт, все еще не зная, что с ним делать. Разум находил тысячу аргументов, почему ему не нужно знать адрес, а сердце приводило миллион причин, почему нужно. И все же Йегер решил, что ему будет спокойнее, если он узнает, что его омега хотя бы в пределах Солнечной системы. Едва эта мысль мелькнула в голове, и пальцы тут же развернули конверт. Какая-то деревня в префектуре Сигансины. Мда. Эрен даже не подумал, что его беглеца могло занести так далеко на юг в провинцию. Что он там забыл?       Впрочем, это уже неважно. И все же на душе стало немного спокойнее. С ним все в порядке, он жив и даже не растерял зачатки совести, раз сообразил написать профессору с больным сердцем. Рука буквально зачесалась от желания надрать ему уши, как ребенку, за то, что заставил всех волноваться. Какой же он еще маленький и глупый. Он сам не знает, что творит, и какой Эрену толк спрашивать его о причинах? Все и так понятно. Месть ― это блюдо, которое подают холодным.       Внутри снова заворочалась обида, и сердце обдало холодом. У него даже не хватило смелости оставить хотя бы записку. Даже если Эрен приедет, сказать им друг другу просто нечего. Вряд ли Леви с охотой начнет рассказывать о том, как решил бросить Йегера, а после с удовольствием послушает, как муж ему изменил. Тяжело вздохнув, Эрен решил, что никому не скажет про адрес, и, положив конверт в нижний ящик стола, плотно закрыл его. Пиксис сказал не торопить события. Эрен и не собирался. Откинувшись в кресле, он по привычке покрутил широкое обручальное кольцо на пальце и почувствовал, как сердце начало успокаиваться и биться ровнее.       А в это же время за пару тысяч миль от Митраса, в деревне Ферд приближалась зимняя ночь. Ури как всегда хлопотал на кухне, выпроваживая веником всех, кто посягал на его единоличное управление готовкой. Томи, свернувшись уютным клубочком, спала в широком кресле хозяина дома, на которое не дозволялось садиться никому другому. Леви шуршал у себя в комнате оберточной бумагой, упаковывая подарок на Рождество для любимого дядюшки. А Кенни почему-то сильно задерживался в конторе.       За окном давно стемнело, и ветер швырял в стекло снежную соль, завывая волком в печной трубе. В такую погоду домашний уют и тепло ощущались как-то по-особенному приятно. С довольной улыбкой Леви зарылся носом в объемный ворот вязаного свитера и прилепил последний кусочек скотча, закончив с упаковкой. Сегодня утром Сэм доставил из города его заказ, и пока Кенни нет дома, Леви решил заняться оформлением. Впрочем, о том, что в бумагу со снеговиками завернута новая трость, догадаться, мягко говоря, несложно. Зато набалдашник в виде головы лошади будет сюрпризом. Кенни должно понравиться.       Внезапно дверь в дом распахнулась, впуская порыв холодного ветра, снег и румяного Кенни, который с порога крикнул:       ― Племяш!       ― Ау? ― Леви выглянул в коридор, предварительно спрятав подарок под кровать.       ― У Корнелии выжеребка, ― сказал Кенни и поторопил его, махнув рукой, ― шевелись давай, поехали.       Услышав новость, Леви скорее кинулся к шкафу, чтобы надеть штаны и носки потолще. В конюшнях, конечно, значительно теплее, чем на улице, но сегодня им предстоит долгая ночь.       ― Ой, а как жеш, ― послышалось причитание Ури, ― я ж отбивные сготовил. Поужинали бы, а?       ― Некогда нам, некогда, ― отмахнулся Кенни.       ― Так это ж, когда вы возвернетесь-то теперь? ― не унимался Ури. ― Оголодаете.       ― Ну заладил-заладил, ― ворчал Аккерман-старший, но в конце концов сдался. ― Собери давай чево-нибудь. Токмо швидше.       Пока Леви обувался и натягивал пуховик, Ури носился по кухне как юла, скидывая в корзину съестные припасы. Нормально поужинать у них и правда сегодня не получится, но и голодными оставаться не хотелось.       Как правило, роды у лошадей проходили ночью, и вернутся они с Кенни домой в лучшем случае под утро. Но и не поехать нельзя. Кенни лично наблюдал за каждой лошадью и не мог пропустить такое событие, как рождение нового жеребенка. К тому же мало ли, что может пойти не так, и какая понадобится помощь. Ну а Леви было крайне любопытно поприсутствовать и хотя бы морально поддержать свою любимицу. Даже представить сложно, каково ей сегодня придется. Рожать ― кровавый труд.       Когда пикап Кенни вполз на заснеженный двор, остановившись у «офиса», рядом уже стояла припаркованная машина ветеринара. На конюшнях выжеребка ― дело штатное, но на всякий случай ветеринар не помешает. Корнелия нашлась в дальнем чисто убранном деннике, приготовленном специально для нее, а вокруг уже суетились люди ― главный конюх, врач и Сэм. Роды пока проходили спокойно, и волноваться было не о чем. Присев возле лошади, Леви положил ее голову себе на колени и тихонько погладил, чтобы успокоить, приговаривая ласковые слова.       Бедняжка всхрапывала, тяжело дышала и дергала ногами. Было видно, как ей трудно и больно. Леви вдруг понял, что точно не хотел бы оказаться на ее месте. Не в смысле, лежать в деннике в окружении людей, которые обвязали бы ему хвост и держали копыта (хотя это, конечно, тоже), а в смысле — рожать. Это же так больно и даже опасно. Передернув плечами, Леви погладил влажную от пота шею Корнелии, проникнувшись к ней еще бо́льшим сочувствием.       Бедняжка мучилась всю ночь, и третья стадия родов, когда на свет появляется жеребенок, началась только около четырех утра. Леви порадовался, что сидел достаточно далеко от места… Кхм, основных событий и практически ничего не видел. Любопытство его поубавилось, но о присутствии на родах он нисколько не пожалел. Ничто не могло сравниться с тем чувством, когда послышались радостные возгласы, а Корнелия, последний раз жалобно заржав, откинула голову на его колени и облегченно задышала. Появление новой жизни ― это удивительно.       Через минуту Кенни поднес к морде новоявленной мамы маленького, липкого от внутриутробных жидкостей жеребенка, укутанного в большое полотенце.       ― Ну шо, красотка, хлопец у тебя, ― сказал он, осторожно положив жеребенка рядом, чтобы мать могла обнюхать и облизать его.       На самом деле жеребенок оказался не такой уж и маленький — размером со среднюю собаку, отчего Леви в очередной раз восхитился мужественной лошадью, которая все роды вела себя образцово и не доставляла особых хлопот. Как же она его, бедняжка, родила? Осторожно подсев ближе, он наклонился, чтобы рассмотреть нового члена стада. Гнедой жеребец с пока еще худенькими ножками и зеленоватыми глазами. Наверное, из него получится очень красивый конь. Леви хотел коснуться его ушка, но Кенни, хлопнув по руке, не позволил этого сделать.       ― Обожди, сперва мать должна вылизать его, ― пояснил он и растянул губы в хитрой улыбке. ― Подарочек тебе от любимицы на день рождения. Ну, ― Кенни легко задел племянника локтем, ― как назовешь-то?       Леви удивленно хлопнул глазами. Он сам может придумать имя? Правда, можно? Сердце радостно забилось, и все имена, которые он знал, разом вылетели из головы. Но, как и в случае с Томи, нужное имя всплыло само. Одно-единственное. Другого и быть не могло. Еще раз взглянув на жеребенка, Леви почувствовал, как сердце наливается нежной грустью, и выдохнул:       ― Эрен. Назовем его Эрен.       Кенни и Леви вернулись домой под утро уставшие, но довольные. Не каждый день они могли поприсутствовать при рождении жеребенка, особенно Леви. Ему казалось, будто он сам родил, и этот комочек гнедого окраса весом в сорок килограмм (всего-то) — его сын. Закралась мысль, что это единственный «ребенок», который у него будет, ведь своих ему, судя по всему, не видать. Не то чтобы он мечтал поскорее обзавестись потомством, но всегда думал, что у него когда-нибудь будет большая семья. К тому же вид мамы-лошади, нежно облизывающей своего жеребенка, разворошил бы душу любому, даже самому черствому человеку.       Леви не собирался много думать о том, что ему не светит, но мысли без спроса блуждали где-то в голове, заставляя неопределенно вздыхать. А вид вечно снующего где-то по близости Фарлана невольно напоминал о возможности, которая выпадает немногим. Леви всего-то и нужно сделать несколько шагов навстречу, и со временем, быть может, у них с этим альфой что-то могло бы получиться. Феромоны явно говорили, что они совместимая пара, и если бы у Леви тоже появились чувства, то смогли бы стать идеальной.       Только вот у омеги уже есть альфа. Эрен был первым у Леви во всем. Он первый альфа, на которого так отчетливо отреагировал его омега, первый, кто поцеловал его, первый, с кем он провел ночь, первый, кому он приоткрыл свою душу. Возможно, поэтому Леви не сразу учуял, что они пара, он просто не знал, как это ощущается. К тому же он был так ослеплен ненавистью, что не замечал вообще ничего. Даже того, как сам влюбился.       Леви думал, что на этом ловушки, расставленные хитрой судьбой закончатся, но не тут-то было. Ей показалось мало, что Леви и убийца его отца ― пара, теперь она решила буквально носом его ткнуть в ту жизнь, которая у него могла быть, если бы не глупая случайность. И заодно свести с альфой, который мог бы стать его идеальной парой вместо Эрена. Сбегая Леви хотел отбросить все и начать новую жизнь. И словно подыгрывая ему, судьба устроила все так, что стоило только сделать шаг, и цель будет достигнута. Новая жизнь, новый дом, новый альфа. Только вот что делать, если прежняя жизнь никак не хотела отпускать?       Когда, по его мнению, буря утихла, Леви все же решился отправить письмо в свое прошлое. Он не мог не связаться с профессором Пиксисом. Он бы до конца жизни не простил себя, если бы струсил и хотя бы в письме не объяснил ему причину своего поступка. Конечно, Леви не стал писать о кровавых планах мести. Он просто написал, что не смог бы жить с Эреном из-за их прошлого, но понял это слишком поздно и попросил не держать на него зла. Леви просил никому не говорить о том, где он, и ничего не писать в ответ. Он еще не готов услышать, что профессор думает о его бессовестном поступке.       И все же Леви стало немного легче. Хотел бы он поговорить и с Карлом, и с Ханджи, и с Изабель, но если даже слегка приоткрыть дверку, все, от чего он сбежал, хлынет на него бурным потоком и утопит. Может быть, однажды он даст о себе знать. А, впрочем, зачем? Леви покончил со всем, что было прежде, пора смотреть только вперед. И впереди все отчетливее маячил альфа с голубыми глазами и доброй улыбкой. Фарлан, как и обещал, не переходил границ дозволенного, но явно продолжал ждать. Даже несмотря на запах чужого альфы, он все равно находился рядом, готовый в любой момент подставить плечо.       Фарлан возил Леви в город на занятия, если Кенни был занят, помогал с работой, смешил так, что даже сдержанный Леви хохотал на всю конюшню. Казалось бы, чего еще не хватает? Вот тебе и внимание, и забота, и поддержка. Но все было не то. Фарлан хороший парень и друг, но не более. И даже если в мыслях Леви мог на секунду засомневаться в своей категоричности, то пришедшая в январе течка все расставила по местам.       Омегу жутко ломало и выкручивало изнутри. Он так сильно хотел быть с альфой, что казалось, еще немного и совсем одичает. Однако даже в таком состоянии Леви думал и желал только своего альфу. Если бы кто-нибудь другой прикоснулся к нему, он предпочел бы умереть, но не даться. Он бы бился, вырывался, кричал, перегрыз глотку. Потому что он принадлежал только Эрену. А стоило представить, как его окружает запах пряного апельсина вместо любимой хвои, и Леви едва не вывернуло. Его омега, может, и учуял, что Фарлан ему пара, но признавать этого не хотел.       Он ощущал только запах леса после дождя, и как Эрен сейчас возбужден, ведь и он чувствовал течку своего омеги. Эта связь... Больше всего Леви не хотел, чтобы она появилась, и пытался ее избежать, но альфа все равно затащил его в постель. И теперь, хотел он или нет, но едва ли не каждую ночь Леви вспоминал жаркие поцелуи и объятия, то каким Эрен был страстным и как нежно любил его.       Он думал, что все альфы грубые и несдержанные, что их волнует только собственное удовольствие. Но Эрен оказался другим. С ним было... Хорошо. Нет, куда больше, чем хорошо. У Леви не нашлось бы слов, чтобы описать эмоции, которые он испытывал в их единственную ночь. Казалось, он умрет, если Эрен не будет держать его в своих объятиях. И что теперь? Альфа больше никогда его не обнимет, но он по-прежнему жив. И будет жить дальше. И никогда больше не испытает такого блаженства и не узнает такой любви.       Пусть Фарлан будет ему хоть трижды парой, но Леви его не любил. Сердце омеги болело по единственному человеку, которого ему не стоило любить. Горько. Но Эрен испытывает ту же ноющую боль и пьет горькую воду из той же чаши. Пусть в каком-то смысле это низко, но Леви чувствовал некое облегчение, зная, что альфа тоже страдает. В конце концов, он добивался именно этого. Леви страдал одиннадцать лет, теперь настала очередь человека, который принес в его жизнь столько боли.       Между тем зимние немногочисленные метели быстро утихали, чуя скорое приближение весны. На юге зима хоть и снежная, но не такая кусачая на морозы, как бывало на севере, в столице, да и прошла быстрее. В конце февраля сугробы осели, начали таять, а в воздухе запахло той самой холодной сыростью, которая бывает только ранней весной. Солнце тоже ожило после зимней спячки и начало пригревать куда сильнее.       Манеж при конюшнях хоть и был крытым, но без теплого свитера здесь все еще было холодно. Кенни быстро дыхнул на застывшие пальцы и снова взялся за веревку двумя руками.       ― Поехал-поехал, вот так, ― прокомментировал он и чмокнул губами, подгоняя лошадь. ― Вот, пошел, пошел. Хорошо.       Леви наклонился чуть вперед и легонько потянул за поводья левой рукой. Перышко, игривый жеребец серой масти «в яблоках», быстрым шагом описал очередной круг около Кенни, который держал привязанную к узде веревку. Дядя наконец выполнил свое обещание и разрешил Леви сесть в седло. Тот сначала жутко обрадовался, но уже после первой тренировки осознал, что ездить верхом не так просто, как кажется. Нужно хорошо чувствовать и понимать свое тело и лошадь, на которой едешь. Любое лишнее движение руками или ногами воспринималось животным как команда, и чтобы разобраться, как правильно «рулить», требовалось время.       ― Толкай его, толкай, ― подсказывал Кенни, наматывая круги по широкому манежу вместе с Перышком. ― Вот, пошел. Молодец, сам поехал.       Леви довольно улыбнулся, чувствуя азарт. Есть что-то особенное в верховой езде. Это тебе не велосипед и не машина. Лошадь ― живое существо, с которым вы должны понимать друг друга по одним движениям.       ― Молодец, мистер Леви, ― заметив очевидные успехи, Сэм помахал рукой и принялся дальше скидывать сено в стог в углу манежа.       ― А ты помалковай там, ― отмахнулся от него Кенни и натянул веревку, когда Перышко пошел слишком быстро. ― Тихо-тихо. Пря́мее сиди.       ― Пряме́е, дядь, ― подсказал Леви и выпрямил спину. Стоило даже немного ссутулиться, вес тела перемещался чуть вперед, и конь, думая, что это команда, ускорял шаг.       ― Так, ― крякнул Кенни. ― Ты меня не поправляй, я тебе не трусы. Работай и круг поширче держи.       Леви слегка потянул за поводья правой рукой, и Перышко послушно взял правее, увеличивая круг. Прошло всего несколько недель, но Леви чувствовал, как у него уже начало неплохо получаться. Может, к лету он сможет объезжать округу верхом вместе с Фарланом. А пока молодой альфа только понемногу учил его и подсказывал за спиной у дядюшки, который не позволял племяннику садиться в седло без его ведома.       ― Мистер Аккерман! ― внезапно послышался окрик и румяный запыхавшийся Ури показался в дверях манежа. ― Мистер Аккерман.       ― Ну чево? ― отозвался Кенни.       ― Там эта. Только шо телятину парную привезли, ― лепетал полненький омега. ― Так, может, я ее таво, вместо этой рыбы на обед-то сделаю?       Леви улыбнулся уголком губ. Для Ури нет ничего важнее вверенного ему хозяйства. Как главный повар, он всегда беспокоился о том, чтобы все работники ели посытнее и повкуснее. Не в каждом ресторане столицы так вкусно готовили, как он.       ― Племяш, слыхал? ― спросил Кенни, повернувшись к наезднику. ― Чево хошь? Телятину там, рыбу или ищо чево?       ― А мне все равно, дядюшка, ― бодро отозвался Леви и причмокнул губами, подгоняя Перышко вперед. Какая разница, что есть? Все равно будет вкусно.       ― Молодец, ― резво по-солдатски похвалил альфа и, повернувшись к Ури, не без довольства подытожил: ― Во, слыхал? Нам все равно, ― Кенни махнул рукой и непривычно мягко произнес. ― Ступай, Ури, лапушка, не мешай работать. Делай, как знаешь.       Кенни снова сосредоточил все внимание на тренировке и успехах племянника, которые занимали его в эту минуту больше, чем все остальное в мире, а Ури, тихонько покачав головой, попятился к выходу. На его губах невольно растянулась довольная улыбка от той сцены, что разыгралась перед ним.       Кенни он знал с детства как хмурого долговязого соседского мальчишку. Особого тепла и дружбы между ними никогда не было, но присутствовало некое доверие. Именно Ури по-соседски помогал растить Кушель, а после одним из первых нанялся к Кенни на конюшни, продолжая по привычке хозяйничать и в его доме. Своей семьи у Ури как-то не сложилось, и он очень привязался к Аккерманам. Даже к Кенни, которого после увольнения из армии, казалось, вообще невозможно выносить. И теперь, глядя, как сердце этого черствого, но глубоко в душе несчастного человека растаяло, он не мог не радоваться.       Обернувшись к ковырявшемуся в углу Сэму, Ури тихонько зашептал:       ― Как Левичка приехал, так этот сухарь нормальным человеком стал, ― пролепетал он и насмешливо возвел глаза к небу, ― хвала богам.       Сэм, коротко усмехнувшись, закивал и, бросив довольный взгляд на дядю с племянником, продолжил орудовать вилами.       Через пару часов Леви закончил на сегодня тренировку и увел Перышко в стойло, чтобы почистить и расчесать. Закончив с бойким, но послушным жеребцом, он, конечно, не мог не заглянуть к Корнелии и ее жеребенку. Эрену скоро исполнялось два месяца, он заметно подрос и окреп, превратившись в прелестного малыша темно-коричневой окраски с белым пятном на лбу. Стоило Леви зайти в стойло и лошади, узнав знакомое лицо, зафыркали и задергали носами.       Леви, довольный и счастливый, гладил и тискал их с Корнелией жеребенка, когда услышал, как Сэм в манеже на кого-то ругается. Быстро попрощавшись с лошадьми, Леви вернулся в манеж, заметив незнакомого, грязного и плохо одетого человека.       ― Убирайся, говорю. Неча тут шляться, ― ругался Сэм, пытаясь выглядеть как можно более грозным.       ― Ну есть хоть какая-нибудь работа? Я же не денег прошу, сам заработаю хоть на пожрать, ― просил незнакомый мужчина.       ― Знаю я, на шо тебе деньги, ― отмахнулся Сэм. ― На опохмел не хватает. Иди отсюдова, а то собак спущу.       ― Пожалуйста, ну будь ты человеком, ― хрипел незнакомец. ― Я два дня не жрамши.       ― Иди! Нету работы.       Пока они спорили, Леви пересек манеж, подойдя ближе, и успел немного рассмотреть незваного гостя. Высокий, крепкий, но исхудавший мужчина лет сорока. Одежда старая, рваная и самая простецкая, давно не бритый и в душе был последний раз неизвестно когда. Однако от него не чувствовалось никакой опасности, скорее наоборот, подобный вид вызывал лишь жалость. В его голосе слышались усталость и честность. И потому неожиданно даже для себя Леви решил за него заступиться.       ― Сэм, а почему работы нет? ― спросил он, скрестив руки на груди. ― Дядя говорит разнорабочих не хватает.       ― Так ведь сам мистер Аккерман не велел пускать его, ― отозвался Сэм и махнул рукой на незнакомца. ― Нам такие работники и за даром не нужны. А вы не волнуйтесь, мистер Леви, он щас уйдет.       Когда Леви подошел ближе и подал голос, мужчина, а точнее, судя по легкому запаху можжевельника, альфа, немного повернулся в его сторону, чтобы взглянуть. И пока Сэм говорил, Леви чувствовал, как взгляд незнакомца неотрывно скользит по его лицу. Сделав шаг ближе, альфа медленно стянул с головы вязаную шапку и робко спросил, не сводя взгляда с лица омеги:       ― Леви? Мальчик, это ты?       Вскинув голову, Леви столкнулся взглядом с его голубыми глазами и замер, почувствовав, как сердце пропустило удар. Эти глаза показались ему смутно знакомыми.       ― Я дядя Эрвин, ― напомнил альфа, словно говорил с тем маленьким Леви, которого знал в прошлом, ― помнишь дядю Эрвина? ― его губ коснулась робкая улыбка, и он поднял ладонь на уровень своей талии. ― Ты такой, ты маленький был. Тебе лет семь было.       Пока незнакомец говорил, Леви во все глаза уставился на него. Он уже видел эти лицо и улыбку, и нечесаные светлые волосы. Еще почему-то вспомнились карамельные конфеты. Тело пробила дрожь, сердце застучало.       ― Вы знали моего отца? ― спросил Леви.       ― А то конечно, ― с какой-то особой теплотой ответил Эрвин, ― лучший друг был. Кушель, маму твою, хорошо помню. Я на свадьбе у них гулял.       ― Да не слухайте вы его, брешет он все! ― вмешался Сэм.       ― Сам ты брешешь, ― обиженно бросил Эрвин. ― Если я пол жизни по тюрьмам, мне теперь верить нельзя? ― Сэм в ответ только махнул рукой, а альфа снова вгляделся в лицо омеги и как-то по-отечески протянул. ― Леви вырос совсем. И на маму похож, прямо одно лицо. Только цвет глаз другой. У нее серые были, ― тон его стал совсем мягким, а глаза подернулись поволокой воспоминаний. ― А помнишь конфетки? Я когда в гости приходил, всегда конфетку тебе приносил. В красной такой обертке.       Сделав судорожный вдох, Леви подумал, что это уже слишком. Даже дышать почему-то стало тяжело. Если этот Эрвин врет, то слишком искусно. Откуда он мог знать, что у мамы были серые глаза? Даже Леви уже почти забыл. Незнакомец, конечно, мог расспросить жителей деревни о Кушель и даже узнать цвет ее глаз. Но откуда он мог знать про эти чертовы конфеты, вкус которых фантомно заиграл на языке? И тут же в памяти всплыла картина, как сидя на маленькой кухонке тесной квартиры этот альфа плакал в ту самую ночь, когда умерли родители.       Так странно встретить кого-то из жизни, которая теперь казалась лишь далеким сном. Встреча с Эрвином, словно привет с того света. Он не врал, Леви и правда помнил его. Пусть смутно, но помнил. И как он мог отказать другу своего отца в гостеприимстве? Кенни уехал по делам в соседнюю деревню, и пока его не было, Леви и дома, и на конюшнях оставался за хозяина. Раздав указания рабочим, он вместе с Эрвином поехал домой. Неожиданный гость давно не ел и нормально не отдыхал.       Сидя за столом, Эрвин неловко мялся, чувствуя себя неуютно. Он явно отвык от тепла и чистоты. Однако стоило Ури поставить перед ним тарелку и всякое стеснение отступило на второй план, уступив первенство голоду. Эрвин бодро стучал ложкой, проглатывая почти не прожевав, а Леви, глядя на него, не мог оправиться от потрясения. Удивительно, что они встретились спустя столько лет в маленькой деревеньке на другом конце страны.       ― Может, еще чего-нибудь, мистер Смит? ― спросил Леви, когда Эрвин почти залпом опрокинул в себя вторую тарелку супа, но тот покачал головой.       ― Хватит ему, ― буркнул Ури, которому гость явно пришелся не по душе.       ― Давно я домашнего не кушал, ― сказал Эрвин, отламывая себе большой кусок хлеба. ― Месяц как освободился, все в сухомятку.       Неловко поскребя ногтями небритую щеку, Смит глянул на хозяйничающего Ури и кивнул ему:       ― Очень вкусно, красавица.       Омега на такой «комплимент» насмешливо фыркнул, бросив: «На здоровье», и гордо вскинул подбородок, словно кичливая девица. Леви почему-то подумал, что скажи ему такое Кенни, Ури зарделся бы, как закат летом.       ― Вы в тюрьме были? ― спросил Леви, обращаясь к Эрвину.       ― В колонии, ― ответил тот, успевая жевать хлеб с колбасой, ― пять лет. А до этого еще два раза.       Эрвин потянулся к лежащему на тарелке соленому огурчику, но Ури успел хлопнуть его по грязным пальцам и сердито всучил вилку.       ― А моего отца вы давно знали? ― Леви неловко теребил рукав своего свитера, пытаясь унять любопытство и волнение, но никак не мог.       ― Да с детства. Мальчишками вместе еще бегали, ― улыбнулся Эрвин. ― И Кушель мы оба знали. Твои родители были моими лучшими друзьями, ― он вдруг досадливо покачал головой и взглянул Леви прямо в глаза. ― Ты прости меня, я твоей маме обещал присмотреть за тобой, да вот видишь как… Одна ходка, вторая, вышел и бах, ― Эрвин развел руками, ― одиннадцати лет как ни бывало.       ― Все в порядке, ― отмахнулся Леви. Какой смысл теперь держать обиды?       ― А я тебя сразу узнал, ― улыбнулся Смит. ― Ты очень похож на нее.       Уголка губ Леви коснулась легкая улыбка, но сразу же завяла. Все, кто знал мать, говорили, что он очень на нее похож, но… Никто никогда не говорил об отце.       ― А на отца? ― спросил он, сильнее сжимая кружку с чаем в руках. ― Я похож на своего отца?       Леви ожидал любого ответа, но Эрвин вдруг замер, перестав жевать, и с его губ сорвался тяжелый вздох. Он внимательно вгляделся в лицо юного омеги, задумчиво поводил нижней челюстью и, понизив голос, наконец заговорил:       ― Думаю, как друг семьи я имею право тебе рассказать, ― взгляд голубых глаз, казалось, заглянул в самую душу, и Смит с печальным вздохом произнес: ― Я не знаю, похож ли ты на своего отца, потому что мы с Нилом его никогда не видели.       ― Что? ― собственный голос показался Леви чужим.       То есть, как никогда не видели? Нил и есть его отец, разве нет? Без труда разглядев в растерянных глазах немой вопрос, Эрвин тихо сказал:       ― Нил не был твоим родным отцом, ― Леви застыл, как статуя, а Смит продолжил: ― Он сошелся с Кушель уже после него.       Понимая, что разговор намечается очень личный и важный, Ури потихоньку ушел, оставив их наедине. Леви даже не заметил, как он прошмыгнул мимо и прикрыл за собой дверь.       ― Мы все выросли здесь, знали друг друга, ну так, по-соседски. Сейчас уже снесли, но раньше наш приют прям возле речки стоял, тут рядом совсем, ― рассказывал Эрвин. ― После школы твоя мама почему-то вдруг уехала, и никто не знал куда. А через пару лет она вернулась, несчастная и беременная, ― Смит тяжело вздохнул и потер пальцами переносицу. ― Нил любил ее еще со школы, предложил уехать куда-нибудь и пожениться. Ну, видимо, чтобы избежать позора, Кушель согласилась. Они решили уехать в Митрас, ну и я вместе с ними. Через полгода Кушель родила мальчика, тебя, и они с Нилом поженились. Сначала все было хорошо, а потом...       Эрвин досадливо махнул рукой и сделал глоток чая. Он явно не хотел говорить всего и нахмурил брови, будто бы стыдился за прошлое, но теперь Леви хотел знать все до конца.       ― Что потом? ― спросил он.       ― Да не знаю, ― нехотя продолжил Эрвин, опустив голову, ― куда-то все покатилось не туда. Работы приличной не было, мы с Нилом влезли в нехорошее дельце. Я вывернулся, а вот его повязали. Мы все сделали, чтобы вытащить его, Кушель даже вон Кенни просила. На первый раз получилось, но через полгода он опять попался, и там уже срок дали. На второй раз старый хрыч помогать не стал, ― Смит сердито махнул рукой, все еще испытывая к Кенни явную неприязнь. ― А после тюрьмы Нил какой-то совсем другой стал, потом Кушель заболела, а потом та ночь...       Эрвин нахмурил свои густые брови и слегка поморщился, когда небольшая рана на лбу дала о себе знать. Закусив губу, Леви не моргая смотрел куда-то в стол и не знал, что сказать. Значит, Нил, которого он всю жизнь считал отцом, на самом деле им не являлся… Вот, значит, как… А, впрочем, какая разница? Нил растил его как своего сына, воспитывал как мог. Так ли важно, родной он или нет? Все равно горечь от его смерти будет с Леви до конца жизни.       ― Вот так вот жизнь распорядилась, ― подытожил Эрвин. ― Ты на него, если что, зла не держи. Нил любил тебя очень, как родного, ― он робко улыбнулся и вновь вздохнул. ― Все могло быть иначе. Но видишь как? И их обоих в один день не стало, и мне Нил первую ходку тогда организовал.       ― Даже не знаю, что сказать, ― пробормотал Леви. ― А… Про моего родного отца вы ничего не знаете?       ― Нет, ― Эрвин покачал головой. ― Даже имени. Знаю, что он умер давно, и все.       Леви даже не успел загореться робкой надеждой, как ее уже потушили. И родной, и приемный отец мертвы. Что ж ему так не везет? Вздохнув, он вскинул голову и, больше обращаясь к себе, чем к Эрвину, произнес:       ― Ну и ладно. Отцом мне был Нил, и он один навсегда им останется.       ― Вот и хорошо, ― кивнул Эрвин и печально улыбнулся. ― Говоришь совсем как мама. Такой же мудрый, как она.       От последней фразы Леви смутился. Да уж, мудрый. Мудрость так и прет из ушей. Особенно «мудро» он поступил в тот момент, когда сбегал из дома, сверкая пятками. Чтобы поскорее сменить тему, Леви решил спросить:       ― А что значит «организовал ходку»?       ― Ну посадили меня из-за него, ― уточнил Эрвин и почесал подбородок. ― Не специально, конечно. Случайно все получилось. В ту самую ночь, когда Нил из пистолета палить начал, я с ним был. Пистолет-то мой, ― Смит захрустел огурцом, все еще не наевшись. ― Я его Нилу так, для форса поносить дал. А на следствии потом мне за незаконное хранение три года впаяли, ― он развел руками и добавил: ― Дали бы меньше, если бы Нил из него парня не убил, ну и сам не застрелился.       Взгляд синих глаз тут же метнулся к грязному усталому лицу. Что он такое говорит? Наверное, Леви просто послышалось. Эрвин не мог такого сказать, потому что все было по-другому.       ― Нет, подождите, ― Аккерман тряхнул головой и нервно усмехнулся, ― я не понимаю, что вы говорите, ― вперившись взглядом в Эрвина, сказал он, чувствуя, как снова заходится сердце и начинают дрожать пальцы. ― Моего отца убили. Я это точно знаю. Его полицейский застрелил.       ― Тьфу ты, ерунда какая-то, ― отмахнулся Эрвин, ― наоборот. Полицейский хотел забрать пистолет.       Леви нервно дернулся и, сглотнув, ощутил, как в горле за секунду пересохло. Он не понимал, что говорит Эрвин. Совершенно не понимал. Схватив кружку, он сделал несколько судорожных глотков и едва не подавился. А Эрвин продолжал:       ― Ну, парень вроде как лучше хотел, а Нил в раж впал, начал палить по всем. Ну они сцепились, боролись недолго. Бах, бах, ― Смит пальцами изобразил пистолет. ― Несчастный случай, я сам видел.       Сердце заколотилось так, что чуть не пробило грудную клетку. Почему-то стало очень жарко. Леви неосознанно оттянул ворот свитера, ощущая нехватку воздуха. Он все еще не понимал ни единого слова. То есть слова, конечно, он понимал, но смысл, который они несли, упрямо ускользал от него.       ― А до этого еще, ― говорил Эрвин, ― Нил омегу ранил. Ну… ― он запнулся, подбирая слово поприличнее. ― «Уличного». А он в больнице помер потом.       Смит снова почесал колючую щеку и досадливо нахмурил брови, а Леви, как под гипнозом, продолжал не моргая глядеть на него во все глаза.       ― Вообще все по-дурному получилось. Спьяну, ― признался тот, словно на исповеди, и вздохнул. ― А ведь отец твой неплохой человек был. Ну нервный, но а как еще? Жизнь такая, ― Эрвин потер ладонью лицо и тоскливо протянул: ― Я потом на зоне часто думал о той ночи. Если бы Нил не застрелился тогда, ему бы точно пожизненное дали за убийство и вооруженное сопротивление. А так оно, может, и лучше обернулось.       Смит печально вздохнул, наконец закончив историю, которая сломала и его жизнь. А Леви все смотрел на него, ничего не понимая. Он же знает, что все было не так, что… Тот полицейский… Он же убил… Дышать стало очень трудно, перед глазами заплясали белые мушки, а к горлу подкатила тошнота. Леви не слышал ничего, кроме нарастающего звона в ушах, и когда терпеть его не было уже никаких сил, комната поплыла перед глазами, а после наступила темнота, словно во всем мире разом выключили свет.