Wicked game

      Выглянув в окно, Леви улыбнулся уголком губ, когда перед глазами предстал широкий двор, усеянный ярко-желтыми листьями. Погода стояла еще достаточно теплая, но осень уже окрасила природу в золото и багрянец. Из приоткрытого окна пахнуло опавшими листьями и сыростью. Леви сделал глубокий вдох и прикрыл глаза. Как хорошо, что сегодня выходной, никаких тебе уроков и дополнительных.       Внезапно дверь в комнату открылась и, обернувшись, Леви увидел довольного Ханджи с телефоном в руке.       ― Только что папа звонил, ― объявил Зое и, растянув губы в хитрой улыбке, кинул новенькую модную раскладушку на кровать. ― Не приедет сегодня.       Леви улыбнулся, радуясь, что друг останется на все выходные. Большинство учеников родители забрали еще с утра, и сейчас школьные коридоры заметно опустели. Леви нравилось, когда все разъезжались. В школе появлялась какая-то особая, тихая и даже таинственная атмосфера. Леви уселся на подоконник и, бодро болтая ногами, спросил:       ― Чем займемся?       ― Не знаю, ― протянул Хани и, как мешок картошки, плюхнулся на свою кровать, отчего юбка школьного платья задралась неприлично высоко. ― Не сиди на подоконнике. Брженка увидит ― получишь.       ― А ты трусами не свети, ― фыркнул Леви, но с подоконника слезать не стал, хотя бы таким маленьким протестом против правил давая волю своей подростковой бунтарской сущности.       ― О, ― вскинул брови Ханджи, ― а пошли во двор? Сегодня тепло.       ― С Пиратом поиграем, ― тут же подхватил Леви и спрыгнул на пол.       Ребята быстренько натянули ветровки и побежали во двор. Развлечений в опустевшей школе не так уж много, и одним из них был местный сторожевой пес. Щенок вырос вместе с детьми и поэтому всегда был к ним очень ласков. Однако свои обязанности натасканная собака знала хорошо и никого чужого к детям близко не подпускала. Охранники иногда разрешали поиграть с Пиратом, и, выпросив у них дозволение, Леви и Ханджи отправились на лужайку вместе с четвероногим другом.       Солнце пригревало уже не так сильно, как летом, и ветер дышал осенней прохладой. Потерев кончики ушей ладонями, Леви натянул на голову капюшон. Минус коротких волос в том, что уши и шея остаются всегда открытыми, но он уже так привык за три года стричься коротко, что ни о каких косах слышать не хотел. Пусть учителя сами носят «подобающие» омеге прически, а ему нравился колючий ежик бритого затылка.       Размахнувшись, Леви бросил резиновый мяч Ханджи, а Пират, подпрыгнув, попытался поймать его в воздухе. Зубы клацнули очень близко, но мяч, описав дугу, благополучно приземлился в руки Зое. Звонко гавкнув, Пират повернулся к нему и призывно завилял хвостом, приготовившись снова ловить. Ханджи бросил мячик, и на этот раз ударившийся об него мокрый нос сбил снаряд с траектории. Мячик отлетел в сторону кустов, и Пират кинулся за ним. Ребята громко засмеялись, раззадоренные игрой, но внезапно их смех оборвал неожиданный окрик:       ― Леви!       Обернувшись, Аккерман увидел на дорожке мисс Брженска, а рядом с ней какого-то мужчину. Хватило всего мгновения, чтобы озноб прокатился по телу, а сердце забилось чаще. Зачем он приехал? Зачем он снова здесь?       ― Здравствуй, Леви, ― милая улыбка коснулась пухлых губ нежданного гостя.       Вероятно, он думал, что если очаровательно улыбнется, то сразу же расположит подопечного к себе, но Леви его довольная рожа только еще больше взбесила.       ― Здравствуйте, ― буркнул он, только лишь потому что рядом с альфой стояла Брженка, и открытая неприязнь стала бы поводом для очередного наказания и порции нравоучений.       В этот момент из-за кустов появился Пират. Заметив чужака, пес выронил мячик из пасти и, ощетинившись, злобно зарычал, отпугивая незваного гостя.       ― Спокойно, Пират, ― скомандовала мисс Брженска, и пес заметно присмирел.       Чтобы успокоить его, Ханджи подошел ближе и взял овчарку за ошейник, поглаживая и придерживая у своей ноги.       ― Ну что ж, ― улыбнулась Брженка и неловко потерла ладони друг об друга, ― Леви, подойди, пожалуйста, и поговори с мистером Йегером. А я, пожалуй, вас оставлю.       Повернувшись, женщина зацокала тонкими каблучками по асфальтовой дорожке обратно в школу, а Леви, крайне неохотно перебирая ногами, подошел ближе к своему опекуну. Сейчас ему было бы проще съесть лягушку живьем, чем разговаривать с ним. Йегер не приезжал добрых четыре года, спрашивается, зачем приперся сегодня? За прошедшие годы Леви заметно подрос, но альфа все равно был для него слишком высоким, поэтому чтобы взглянуть в лицо, пришлось задрать голову.       Йегер почти не изменился с их прошлой встречи, разве что стал выглядеть немного старше. Та же дурацкая неловкая улыбка, вихры каштановых волос, все те же зеленые глазюки. Встретившись с ними взглядом, Леви вдруг посетило очень странное чувство. Ему хотелось вырвать эти глаза, но в то же время на секунду показалось, что он может вечность смотреть в них не отрываясь. Какая чушь.       ― Ну, так как у тебя дела? ― спросил опекун, вымучивая из себя дружелюбие. ― Все в порядке?       ― В порядке, ― буркнул Леви, прожигая его испепеляющим взглядом.       ― С учебой справляешься? ― стало заметно, что Йегеру очень неловко.       ― Да.       Вопросы, которые альфа мог задать, слишком быстро закончились, и повисла гнетущая пауза. Леви не собирался с ним разговаривать и терпел только лишь оттого, что должен соблюдать хоть какие-то правила приличия. К тому же незваный гость наверняка приехал в компании Карла, с которым Леви совсем не прочь повидаться. Правда, как бы он ни высматривал, кареглазого омегу нигде не было видно.       ― А ты хорошо подрос, ― сказал Йегер и запустил руки в карманы безрукавки, надетой поверх теплой рубашки. ― Скоро будешь выше меня.       Он попытался пошутить, но Леви лишь наградил его взглядом из серии «вы совсем плохой или да?». Он отставал по росту от всех сверстников, и даже Ханджи был выше его уже почти на полголовы. А если учитывать худое телосложение и довольно низкую маму, то шансов внезапно пойти в рост у него нет. Шутка получилась не только глупой, но и обидной.       ― Ты извини, что не приезжал раньше, ― почесав шею, смутился шутник, ― у меня много работы. Но я всегда спрашиваю у папы о тебе и звоню мисс Брженс…       ― Мистер Йегер с вами? ― перебил Леви, не имея ни малейшего желания и дальше выслушивать жалкие оправдания и всякий бред.       ― Нет, я сегодня приехал один, ― ответил Йегер и не успел сказать еще и полслова, как в лицо ему прилетело:       ― Тогда до свидания.       Развернувшись на сто восемьдесят, Леви направился обратно к Ханджи и Пирату, не дожидаясь ответа. Он надеялся никогда больше не видеть этого человека, и сейчас внутри клокотала злость от собственного бессилия. Что он может сделать? Даже запретить Йегеру приезжать он не имеет права. Леви бы хотел выцарапать ему глаза, но сможет достать до них только если подпрыгнет. Как же его раздражала неспособность дать отпор этому наглецу.       ― Леви, подожди, пожалуйста, давай поговорим, ― прилетело в спину, а следом послышались быстрые шаги.       Внезапно плеча коснулись чужие пальцы, и, резко обернувшись, омега едва не врезался в Йегера. Пусть альфа прикоснулся к нему лишь на секунду кончиками пальцев, но даже сама мысль о прикосновении взбесила Леви. Как он смеет подходить к нему? Как смеет разговаривать? Как смеет прикасаться? Если бы Леви мог, он убил бы его прямо сейчас. Хотелось выплеснуть всю злость, закричать, как сильно он ненавидит этого жалкого убийцу, но слова застряли в горле, когда Леви сделал вдох.       Последние дни стояла сухая погода, но сейчас гортань оцарапал сырой, как после дождя, воздух. На языке появился странный привкус, в горле запершило, захотелось прокашляться. Леви почему-то бросило в пот, и его сердце заколотилось еще быстрее. Омега Леви еще не проснулся, но он уже чувствовал, что это случится довольно скоро, в ближайшие год-полгода. Однако пока половая зрелость еще не достигнута, он не мог ощущать запахи противоположного пола. И все же сейчас он почему-то был уверен, что это запах Йегера душит его и не дает вздохнуть.       Голова почему-то пошла кругом, и к горлу подступила тошнота. Да что с ним происходит? Это все из-за альфы! Гнев полыхнул, как пожар в сухом лесу. Леви ненавидел его всем сердцем. Он не хотел, чтобы Йегер приближался к нему и на пару сотен миль. Он так ненавидел его, что даже не выносил его запаха, который еще не мог ощутить в полной мере. Леви не переносил Йегера на физическом уровне, но что он, двенадцатилетний подросток, мог? Как ему защититься и прогнать этого упрямого идиота?       Заметив приближение чужака, Пират снова зарычал и нервно задергался, удерживаемый за ошейник Ханджи, который тихонько приговаривал: «Спокойно, Пират, спокойно».       ― Леви…       Йегер подал голос и протянул руку, пытаясь снова коснуться плеча. Ну уж нет. Леви не собирался больше терпеть. И прежде, чем осознать, что делает, он крикнул:       ― Пират, фас!       То была лишь отчаянная попытка отгородиться хоть чем-нибудь, хотя бы угрозой мнимой расправы. Однако совершенно неожиданно для Леви, Пират громко залаял и, легко вырвавшись из рук Ханджи, кинулся к Йегеру. Выражение ужаса на лице альфы отпечаталось в памяти Аккермана навсегда. И то, как Эрен бросился бежать сломя голову тоже. Леви совсем не ожидал, что собака послушается его команды и нападет, но от произведенного эффекта захотелось радостно засмеяться. Он заставил Йегера улепетывать от него со всех ног.       Остальные дети во дворе, заметив удирающего от собаки альфу, начали кричать, звать на помощь, поднялась суматоха. Леви не шелохнулся. Он просто стоял и смотрел, как Йегер, добежав до машины, прыгнул на сидение и совсем чуть-чуть не успел закрыть дверь. Пират вцепился в его левую руку и начал мотать головой из стороны в сторону. Буквально через секунду появились охранники и оттащили пса, велев детям немедленно отправляться в школу. Леви стоял, словно вкопанный, и наблюдал издалека, как Эрен корчится от боли. Он уткнулся лбом в кожаный руль и, сцепив зубы, трясущейся рукой пытался зажать раны на превратившимся в кровавое месиво предплечье. Так Леви и продолжил бы стоять, если бы Ханджи насильно не потащил его за собой.       Его охватило странное оцепенение. Леви не хотел этого осознанно, но у него получилось причинить Йегеру боль и даже пустить ему кровь. Как же, оказывается, приятно мстить. Разум окутала легкая эйфория, и голова немного кружилась. Какое странное чувство. Сегодняшний день Леви уже никогда не забудет. Особенно испуг, отразившийся в ненавистных зеленых глазах. Аккерман настолько находился под впечатлением от произошедшего, что даже пропустил мимо ушей ругань Брженки и отповедь профессора Пиксиса.       Наконец-то у него получилось хоть чем-то отплатить Йегеру. Наглец надолго запомнит свой внезапный визит и теперь уже точно не приедет снова. Интересно, у него останутся шрамы? Внезапно перед глазами вспыхнуло смуглое предплечье с рваными отметинами от острых клыков овчарки. Чьи-то губы коснулись каждой отметины поцелуем, и Леви насчитал восемь штук. А следом пришло осознание, что шрамы целовали его губы. У него не нашлось слов, чтобы сказать, как ему жаль, и он снова припал поцелуем к шершавой от рубцов коже, когда над ухом раздался шепот Эрена:       ― Ненавижу тебя…       Вздрогнув, Леви с трудом открыл глаза из-за слипшихся ресниц. Во рту жутко пересохло от частого, сбитого дыхания, футболка промокла насквозь. В первые секунды он даже не понял, где находится, пока не услышал знакомые голоса, доносившиеся из-за приоткрытой двери.       ― Ну чево там? Как он? ― негромко спросил Кенни.       ― Да получше ужо, ― ответил Ури и чем-то зашуршал, ― утром кисель пил и температура спала. Доктор сказал, шо у него этот… Как его? Стерес.       ― Кто? ― насмешливо протянул альфа. ― Стресс, наверно? Ну получше ― это хорошо.       Последняя фраза прозвучала совсем рядом, и через секунду дверь в комнату тихонько приоткрылась. Осторожно заглянув, Кенни заметил, что Леви пришел в себя, и уже смелее зашел внутрь, а следом за ним и Ури.       ― Здравствуйте, ― еле внятно пробормотал Леви, не особо соображая, что вообще говорит, и облизнул сухие губы.       ― Ну как ты, солнышко? ― непривычно ласково спросил дядя и аккуратно присел на кровать. ― Ниче не болит?       Леви прикрыл глаза и покачал головой. Чувствовал он себя просто отвратительно, но болеть ничего не болело. Тело сковала слабость, волосы слиплись от пота, он не помнил ничего, что происходило накануне. У Леви было ощущение, что он проснулся после очень тяжелой болезни.       ― Я долго спал? ― хрипло спросил он и попытался сесть, но голова тут же пошла кругом.       ― Да третий день уж, ― ласково отозвался Ури и скорее подал стакан воды, помогая напиться.       Леви даже не думал, что так сильно хочет пить, пока его сухих губ не коснулась влага. Будь его воля, он бы сейчас выпил целое море. Осушив стакан, он снова откинулся на подушку и провел ладонью по лицу. Что с ним произошло? Почему он в таком состоянии? Внезапно в памяти всплыла неожиданная встреча с альфой из прошлого, и тело содрогнулось от ужаса. Так ему ничего не приснилось? То, что рассказал Эрвин… Это же… Уставившись на Кенни, Леви вновь часто задышал, не в силах справиться с рвущимися наружу чувствами.       ― Чево? ― обеспокоенно спросил Кенни, заметив мечущийся взгляд.       ― Тут… Тут друг отца был, мистер Смит, ― взволновано пролепетал Леви.       ― Знаю, ― отмахнулся дядя и нахмурил брови, ― больше не будет. Я его в соседнюю деревню отправил и на работу пристроил. Так шо не волнуйся.       ― Дядь, он мне рассказал… ― голос сорвался, и Леви не сумел сдержать вырвавшихся рыданий.       ― Знаю, не плачь, ― попытался утешить Кенни, но ничего не вышло.       Леви сжался в клубок, роняя на подушку горькие слезы. Потрясение, что вышибло его сознание на три дня из тела, пыталось найти выход и излиться наружу хотя бы солеными каплями, сползающими по бледным щекам.       ― Ты эта, лучше вот чево, ― снова заговорил Кенни, неловко погладив Леви по плечу, ― ты потрочешку вставай, а я тебе рамочки привез.       ― Что? ― не понял Леви и шмыгнул носом.       ― Ну рамочки, сам же просил, фотографии-то вставлять. Специальные рамочки, ― Кенни говорил непривычно мягким тоном, а легкая улыбка, коснувшаяся губ, сделала вечно суровое лицо лет на десять моложе. ― Ты давай-ка вставай, умывайся, одевайся и делом займемся. А за одно обскажешь все подробно, чево у вас там приключилось-то.       ― Не надо, ― Леви болезненно скривился и закрыл лицо руками.       Он еще сам не до конца осознал, что означала для него открывшаяся правда, и сможет ли он ее вынести. Говорить сейчас об альфе и обо всем, что между ними произошло… Грудь сдавило от боли. У Леви язык не повернется, чтобы вслух сказать, что он сделал и как сильно виноват.       ― Надо, ― чуть тверже настоял Кенни. ― Ты ж вон нас как перепугал. По постели метался, в бреду все кричал, звал кого-то.       ― Эрена звал, ― тихонько подсказал Ури, за что альфа раздраженно махнул на него рукой, чтобы не лез.       ― Расскажи, чево было-то, ― сказал Кенни и придержал утирающего слезы племянника за плечи, когда тот неловко сел на постели. ― Тебе самому лехше станет, вон как точит изнутри, ― сухая, мозолистая ладонь неаккуратно стерла со щеки мокрую дорожку. ― Не чужие ж мы тебе.       Кенни криво усмехнулся, а у Леви внутри все сжалось. Он уже слышал однажды подобные слова из уст человека, который очень его любил. Пусть снаружи Кенни казался очень грубым и черствым, но даже он смог сохранить в душе тепло и открыть его для глупого, свалившегося как снег на голову мальчишки. Потянуло запахом теплого сена, и Леви, поддавшись порыву, обвил шею альфы руками, прижавшись к его груди. Кенни тихонько, по-доброму хохотнул и погладил его по голове.       ― Ну все, поднимайся, за три дня належался уж, ― усмехнулся он.       ― Угу, ― кивнул Леви и, отстранившись, стер остатки влаги с лица.       ― Ну вот и ладно, ― Кенни хлопнул себя по колену и прежде, чем встать, погладил пристроившуюся в ногах у Леви живность, ласково приговаривая: ― Томи у нас тут вот, моя хорошая.       Он уже повернулся, чтобы уйти, когда заметил на прибитой над кроватью полочке деревянную игрушку.       ― Ты глянь, ― удивился Кенни, взяв в руки деревянного коня, с которым Леви не расставался с самого детства, ― это ж моя работа. Ты где взял-то его?       ― Твоя? ― еле выдохнул Леви.       ― Ну да, я одно время вырезал такие для местных ребятишек, ― ответил Кенни, повертев в руках старую игрушку с отломанным кончиком уха, и спросил скорее у самого себя, чем у племянника: ― Неужто тот, которого сестра выпросила?       ― Мама?       ― Угу, когда из города вернулась, ― задумчиво пробормотал Кенни и вздохнул. ― Я ищо тогда подумал, зачем это ей. Для тебя, видать, знала уже, шо дитё будет.       Поставив игрушку на место, дядя вышел, прикрыв за собой дверь, а Леви нервно сглотнул очередной «глоток» правды. Он всю жизнь думал, что отец вырезал для него коня, а, оказывается, что это дядина работа. Интересно, в чем еще Леви ошибается? Может, его и вовсе не Леви зовут, а? И фамилия его не Аккерман? Он уже ни в чем не был уверен.       Приготовив чистую одежду, Ури помог Леви подняться с постели и одеться, аккуратно придерживая его за руки. Собственное тело, ослабленное сильнейшим стрессом, не хотело слушаться, и Леви едва устоял на ногах, когда голова закружилась, как на карусели. Ему столько всего приснилось, пока он был в беспамятстве, столько разных чувств теснили грудь, и в то же время Леви даже не мог толком сказать, что ощущал. Все так смешалось и запуталось.       Придерживаясь рукой за стену, он неторопливо добрел до ванной, чтобы умыться и хоть немного привести себя в порядок. Взглянув в зеркало, Леви даже немного испугался отражения. За те три дня, что он провалялся в отключке, и без того худой он похудел еще больше. Щеки впали, кожа побледнела, под красными от слез глазами нарисовались жуткие темные круги, волосы спутались. Да уж, красавец хоть куда, как говорит дядюшка: «Жуть с оружьем». Выглядел Леви так же плохо, как себя чувствовал.       Однако приняв теплый душ, он ощутил заметные улучшения. Пока он решил, что не станет думать о том, что узнал, иначе снова свалится в обморок. У Эрвина не было ни одной причины лгать. Он понятия не имел, что происходило с Леви все прошедшие годы и что он чувствовал к Эрену, а значит, не пытался его выгородить нарочно. К настоящему ужасу Леви, Эрвин Смит рассказал ему правду. Ту самую правду, которую он уже слышал и в которую никогда не верил. Однако теперь ее рассказал человек, который видел все своими глазами и тоже пострадал в ту самую ночь. Эрвин не лгал, и потому в душе Леви царил настоящий хаос.       В голове не укладывалось, что все эти годы он верил в ложь, которую сам себе придумал. Тряхнув головой, Леви зажмурил глаза и попытался успокоить растревоженный рой мыслей. Для начала нужно собраться с силами и хотя бы немного поесть, а дальше… Может, Кенни прав, и ему стоит рассказать обо всем хоть кому-нибудь? Он ведь никогда ни с кем не делился ни своими планами, ни истинными чувствами. Возможно, ему стало так плохо от того, что он слишком многое держал в себе.       Поев приготовленного заботливой рукой Ури супа, Леви ощутил, как к нему потихоньку возвращаются силы. Тело и разум требовали хоть немного покоя и отдыха. А после обеда Кенни принес обещанные рамочки и целую коробку с фотоальбомами. Леви давно просил его показать сохранившиеся фотографии семьи Аккерман. Семьи, которую Леви никогда не знал, но к которой всегда тянулся. Может, сейчас и не самый подходящий момент, чтобы разбирать семейный архив, но ему нужно на что-то отвлечься, пока мысли не разорвали голову.       ― Это где? ― спросил Леви, беря в руки фото, на котором были изображены маленькая девочка в легком платье и рослый молодой мужчина. ― На море?       ― Угу, в Кровле, ― кивнул Кенни и поправил пальцем очки в толстой оправе. ― Мне тогда первый отпуск дали, вот мала́я уговорила на море съездить.       ― А сколько тут маме лет?       ― Переверни, какой там год? ― альфа махнул рукой и, заметив цифры на обратной стороне, подытожил: ― Стало быть, шесть.       За окном светило по-весеннему яркое солнце, на столе лежал целый ворох фотографий, в кружках дымился травяной чай, а на заднем плане тихонько мурчал граммофон. Все привычное и до боли знакомое, но почему-то сегодня воспринималось иначе. У Леви словно с глаз спала пелена, и он увидел мир четким и ярким, каким он и должен быть. И в то же время изнутри его снедало горькое нарастающее чувство вины, не дающее вздохнуть полной грудью.       ― А это кто? ― в руках Леви оказался большой черно-белый портрет какого-то омеги.       ― Это наш с Кушель папа.       ― Красивый, ― губы Леви тронула легкая улыбка, а пальцы аккуратно прошлись по овалу лица с мягкими чертами. ― Коса такая длинная, сейчас такие редко носят.       ― Красивый, ― вздохнув, кивнул Кенни и взял фото, чтобы взглянуть на почти стершийся из памяти образ. ― Он родами умер. Кушель родил и самого не стало. Отец наш, ― Кенни скривился, будто съел лимон, ― не тем будет помянут, пил, меня шпынял, папу поколачивал. Папа не молодой ужо был, и Кушель-то рожать не собирался, но так уж вышло. Сестра появилась, мне ужо почти двадцать было. Папа умер, и отец вскоре пропал. Через год в реке нашли, по пьяни утоп.       ― И ты воспитывал маму сам? ― спросил Леви, придвинувшись чуть ближе.       ― Да шо я там воспитывал-то? ― отмахнулся Кенни, будто племянник сказал полную чушь. ― Из меня родитель тот ищо. Я ж на службе был. Пока сестра маленькая была, меня тут поближе пристроили, а как подросла, стали посылать к черту на рога. Ладно вон, ― он кивнул головой в сторону дома семьи Райсс, ― Ури по-соседски помогал, он ее и вырастил, считай. Сюсюкать я никогда не умел, а как Кушель в школу пошла, так вообще спуску ей не давал. Со мной отец был суровым, ну а я шо? ― Кенни развел руками. ― По-другому и не знал как. Она потом все книжки читала. Романтические. Вот и дочиталась, дуреха.       Из рассказа Эрвина Леви уже знал, что мама уехала из родного дома и встретила человека, который вскоре умер, а она, будучи беременной, связала свою жизнь с другим. Нельзя не согласиться с тем, что ее история походила на сюжет какого-нибудь омежьего романа. Только в подобных книгах главных героев в конце обязательно ждет счастливый финал. А можно ли назвать хорошим концом смерть от болезни в съемной тесной комнате, пропахшей слезами и алкоголем?       Заметив, как помрачнело лицо Кенни, Леви решил перенаправить тему немного в другое русло и, взяв свадебную фотографию родителей, приложил ее к рамочке.       ― Вот так хорошо? ― спросил он, повернув к дяде, и провел пальцем по краям, выезжающим за пределы рамки. ― Вот тут чуть-чуть обрежем, и хорошо будет. И развесим кругом, а то ни одной семейной фотографии, как в казарме, ― Леви ударил пальцем по столу, несерьезно ругаясь, ― не порядок.       Когда Леви жил с родителями, у них даже не было своего жилья, не говоря уже об уюте. Однако бывая в доме семьи Зое, а потом у Йегеров, он видел, что в нормальных семьях принято вешать фотографии любимых на стены и ставить на полочки. Наверное, для того, чтобы как можно чаще видеть родные лица, всегда помнить счастливые моменты, пережитое вместе прошлое и никогда не чувствовать одиночества.       Леви тоже мечтал о своем доме, в котором будет царить уют и покой, а на полках будут стоять фотографии его семьи. Пусть дом оказался совсем не таким, как он ожидал, но что мешало ему воплотить свою мечту? Для начала можно повесить снимок родителей, дедушки, мамы в детстве, Кенни в военной форме, а со временем появятся и другие фото. Увлекшись своими мыслями, Леви даже не сразу заметил, что Кенни смотрит на него странным, болезненным и подернутым влагой взглядом.       ― Что, дядюшка? ― обеспокоенно спросил он, когда взглянул на альфу.       Леви ожидал чего угодно, но только не того, что Кенни прохрипит, виновато опустив глаза:       ― Ты меня простишь когда-нибудь, нет? ― в голосе немолодого альфы послышался вставший поперек горла ком. ― Я ж виноват перед тобой. И перед матерью твоей тоже.       ― Не надо, дядь, ― шепнул Леви и, подсев ближе, обнял его за плечо, чтобы хоть как-то утешить. Немного помолчав, он тихо спросил: ― Скажи, а почему мама уехала отсюда?       Кенни негромко фыркнул и, вновь вернув голосу прежний грубоватый тон, ответил:       ― Сладкой жизни захотелось. Тесно ей было тут, ― он презрительно скривил лицо. ― Школу кончила, собрала чемоданы и в столицу умотала. Два года не объявлялась. Встретила там какого-то... ― Кенни запнулся, подбирая слово помягче. ― Прохвоста. Вроде замуж собиралась, а он взял да помер.       ― Как? ― Леви чуть отстранился, чтобы взглянуть дяде в лицо.       Пусть и мать, и отец, и даже отчим уже мертвы, но он так ничтожно мало знает о них, что радовался, узнавая о любой, даже самой незначительной детали.       ― Да не знаю, ― нахмурился Кенни, опершись локтями о стол, ― на машине навроде разбился, бах и все. Сестрица вернулась бледная, худая, денег попросила. Не прошло и месяца, как тут с местным обалдуем сошлась. С Нилом с этим. Так он на деньги, шо я дал, напился и сарай у соседа сжег. Выгнал я его к чертову папаше, ― Кенни повысил голос, распалившись, и махнул рукой, будто пытался прогнать даже воспоминание о том дне. ― Кушель обиделась, с ним в город уехала, ни слуху, ни духу. Потом письмо прислала: «Нила посадили, помоги». Ну я с дуру-то помог деньгами и вообще, выпустили его. Думал, одумаются. Куда там? Второй раз ужо три года дали. Сестрица тут как тут. А у меня тогда... ― Кенни тяжело вздохнул и, потерев пальцами шею, признался, понизив голос: ― Жену я токмо похоронил. Полгода как поженились, а он тифом заболел и помер. Я злой был как черт, поругались мы с Кушель сильно. Я ее тогда выгнал и не видал больше. От чужих людей ужо узнал, шо Нил досрочно вышел, шо поженились, а потом опять в тюрьму загремел и все, ― Аккерман коротко махнул рукой, словно подводя черту, ― больше я ниче о них и не слыхал.       Леви только успевал хлопать глазами, не ожидав такой откровенности, а Кенни, уставившись куда-то в стол и покачав головой, протяжно вздохнул:       ― Эх, сестрица, дурында, хоть бы сказала, шо сына родила. Я ж токмо теперь понял, чево она так за этого Нила цеплялась. Не хотела, шоб ребенок без отца рос. Глупая. Нет шоб сказать мне все, как есть. Языка шо ль у нее не было? ― Кенни сердито нахмурился и досадливо щелкнул языком: ― Ай, чево уж теперь-то.       Его глаза под очками слегка покраснели и заблестели от выступившей влаги. Выходит, все эти годы он чувствовал перед сестрой вину, а теперь, когда понял причину ее поведения, груз навалился на него вдвойне. Мало того, что он выгнал сестру, у которой на руках был ребенок, он еще и не позаботился о мальчике после ее смерти.       ― Дядь, ― Леви снова коснулся широкого плеча, ― не вини себя, ты про меня не знал.       ― Да я и не хотел ниче знать, дурак старый, ― обругал себя Кенни. ― Запил я тогда сильно. Вот и наговорил ей всякого по пьяной лавочке. Она потому и не сказала про тебя, думала, шо сопьюсь скоро.       Кенни тяжело вздохнул, ощутив, как на душе стало теплее, когда тонкие руки обвили его руку, а на плечо пристроилась щека.       ― Но ты ведь все равно любил маму? ― спросил Леви, чувствуя, как и к его глазам подступают слезы.       ― Конешна любил, ― буркнул Кенни и понизил голос. ― Все в этой жизни, племяш, от любви делается. И хорошее, и худое. Сильнее любви, может, токмо хордыня одна, ― он шумно вздохнул и досадливо покачал головой. ― Ох, страшный грех. Какое мы имеем право чужой судьбой распоряжаться? Карать там или миловать? Будто наша боль самая больная, будто наша правда самая правдивая. Я вот токмо на старости, дурак, понял это все. А шо толку-то?       Леви сильнее вцепился в крепкую жилистую руку и крепче сжал зубы, чувствуя, как каждое слово впивается в его душу острым куском стекла. Гордыня. Все эти годы именно гордыня Леви закрывала ему глаза и затыкала уши, не давая распознать одну простую истину. Кем он вообще себя возомнил, когда решал судьбу Эрена? Даже если он и правда виноват, не Леви его судить и наказывать. Эрен говорил ему еще тогда у озера, что жизнь сама накажет кого надо и все расставит по своим местам. Но Леви был слишком глуп и горд, чтобы услышать его. А теперь… Эрен даже ни в чем перед ним не виноват, а он…       ― Я теперь тоже понимаю, ― сдавлено пролепетал Леви и, уткнувшись в плечо Кенни, зажмурил глаза, когда по щекам покатились слезы. ― Я так ошибся, дядь, я так виноват.       ― Ну-ка, ну-ка, ― Кенни вытер пальцем мокрую щеку и мягко упрекнул, ― хорош сырость-то разводить. Расскажи лучше, чево случилось?       Леви шмыгнул носом и, подумав еще немного, все же решил рассказать дяде, что произошло между ним и альфой, которого он звал в бреду. За три дня ему приснилась и та ночь, когда он остался круглой сиротой, и полные боли и вины глаза парня-полицейского, который пытался ему объяснить, что он не убивал его отца, но упрямый мальчишка даже не стал его слушать. Леви снилось, как он кричал Эрену: «Убийца!», кричал, что ненавидит его и будет ненавидеть до самой смерти.       Он будто заново пережил все те моменты, когда смотрел на влюбленного в него альфу холодно и презрительно. Снилось, как надменно он бросил Карлу после его слов о том, что Эрен будет страдать: «Ну тогда мы с ним квиты». А под конец… Под конец ему приснилось то, чего он боялся больше всего на свете ― услышать, что теперь Эрен ненавидит его.       Выслушав рассказ, Кенни не стал осуждать или ругать глупого племянника. Он, наделавший в свое время похожие ошибки, только вздохнул и погладил по голове пристроившегося на его плече и плюхающего носом Леви.       ― Ниче, племяш, ― сказал Кенни, ― всякая могилка травой порастает. Не плачь, главное, шо ты все понял. А шо до обиды… ― он немного помолчал и мягко добавил: ― Все проходит, и это забудется.       ― Он меня никогда не простит, ― покачав головой, просипел Леви.       Пока он пересказывал Кенни их историю, словно еще раз прожил ее, куда глубже прочувствовав всю жестокость своего проступка. Особенно остро она ощущалась теперь, когда он знал, что Эрен страдает ни за что. Он оказался не в том месте и не в то время, став свидетелем трагедии, унесшей две жизни, и решил сделать доброе дело, позаботившись об осиротевшем, озлобленном ребенке. В итоге же за свою доброту он получил одиночество и разбитое сердце. Леви сполна «отплатил» ему за все, что он сделал для него.       ― Простит, ― сказал Кенни, поглаживая племянника по черной макушке. ― Если любит, то простит. А он тебя любит.       ― Но я ведь его не простил, ― пробормотал Леви и, подняв заплаканное лицо, взглянул на дядю. ― Выходит, я не люблю его? Может, я вообще любить не умею?       ― Все ты умеешь, не болтай чепухи, ― недовольно нахмурился Кенни. ― Ты его ужо давно простил, токмо признаваться не хотел, потому шо тебе так проще было и потому как мнил о себе много.       Леви шумно шмыгнул носом и задумался. Раньше он непременно бы надулся на подобные слова, но теперь открывшаяся правда заставила его взглянуть на все свои мысли и поступки под другим углом. И то, что он увидел, ему не понравилось.       ― Да, наверное, ― пробормотал Леви, соглашаясь с тем, что, как человек, он в общем-то так себе. ― А ты любил своего супруга?       ― Любил поди, раз женился-то, ― пожал плечами Кенни.       ― И больше не хотел ни с кем сойтись? ― спросил Леви, подняв взгляд на вытянутое и грубоватое лицо дяди.       ― Да у меня ж характер дурной, тяжелый, ― скривился тот. ― Вот не нашлось больше такого смелого.       ― А Ури? ― тихонько пискнул Леви, наконец решившись задать вопрос, который уже давно вертелся у него на языке.       ― А чево Ури? ― Кенни в миг нахмурился и недовольно поджал губы. ― Такой же старый пенек, как я, Ури.       ― Не такие уж вы и старые, ― усмехнулся Леви, по реакции Кенни догадавшись, что глаза и чутье его не обманывают.       Он не раз замечал, как между Кенни и Ури пробегает искорка, но по какой-то причине ни тот, ни другой не пытались преодолеть черту дружеско-формальных отношений. Возможно, мешало то, что Ури работал на Кенни, или их слишком давняя история знакомства, а, может, и какая-нибудь драма, которая осталась в далеком прошлом. Кто ж их разберет?       ― Так, ― крякнул Кенни и сердито сдвинул брови, ― ты бы помалковал. Я со своей жизнью сам разберусь, а ты давай думай, чево делать будешь.       ― А что тут думать? ― тут же сник Леви и печально вздохнул. ― Все уже сделано.       ― А ты подумай ищо. Думать оно никогда не вредно, племяш, ― Кенни легко щелкнул его по распухшему носу и кивнул на разложенные на столе рамки и фотографии. ― И давай-ка порешаем, чево куда вешать будем.       Утерев рукавом свитера нос, Леви наконец смог взять себя в руки. Чувства нашли выход и перестали стучаться под кожей, а рассказ помог уложить в голове все, что случилось. Не сразу, но к Леви пришло окончательное осознание, а вместе с ним полное опустошение. Почти двенадцать лет он ненавидел Эрена. Двенадцать лет он потратил на то, чтобы выжечь ненавистью свою душу. Он сгорел внутри дотла, но все оказалось напрасно. Вся его ненависть оказалась лишь сорной травой, песком, выскользнувшим сквозь пальцы. Он ненавидел человека, который ни в чем не виноват.       Столько лет Леви цеплялся из последних сил за съедающее нутро чувство, но оказалось, что он хватался за воздух. Вся его смертельная обида не более, чем пустой стеклянный шар, который в один миг разбился на мелкие осколки. Его боль и обида, которыми он хотел ранить Эрена, в итоге ранили его самого, оставив множество кровоточащих порезов. Чем теперь он будет жить? За что ему цепляться? Ведь теперь в его руках осталась только пустота.       Ненависть разлетелась на кусочки, а ничего другого у него нет. Леви не пожелал взрастить в себе другие чувства, нарочно выдрав все ростки с корнем, и теперь не осталось ничего. Ничего, кроме бесконечного чувства вины и тоски. Его боль и обида превратились в ничто, и то, что он натворил, выглядело теперь до крайности ужасно. Эрен ни в чем не виноват, но все равно пострадал от рук глупого, съехавшего с катушек омеги. Как он мог так поступить?       Теперь, оглядываясь назад, Леви не понимал, как он мог даже в мыслях допустить подобный исход? Как он мог самолично решать, жить Эрену или умереть? Страдать ему или наслаждаться покоем? Кто он вообще такой? Всего лишь жалкий, обиженный малолетка, который так и не научился видеть за окном мир, а не только его отражение.       В тот момент, когда умерли родители, у Леви не осталось ничего своего. Небольшой старый чемодан с вещами, которые скоро пришли в полную негодность. Вот и все. Все чувства и привязанности остались в прошлом, а в настоящем еще не было ничего. Единственное, за что он мог зацепиться ― это ненависть. Ненависть к человеку, который, по его мнению, убил отца и не пощадил известием мать.       Ненависть, за которую так сильно цеплялся Леви, вросла в него и стала частью души и всей его сущности. Он не знал, как можно без нее жить. Он боялся остаться без этого чувства, которое столько лет держало его на плаву. Ненависть не позволила Леви отчаяться и окончательно замкнуться в себе, потеряв интерес к жизни. Ненависть стала для него спасением, но в то же время и камнем преткновения. Он слишком зациклился на этом чувстве, застряв в нем и в том возрасте, когда столкнулся с ним впервые.       Дэвид Зое прав, в душе Леви просто маленький обиженный мальчик, который не знал и не хотел знать, как ему справиться с обидой. Но время шло, обстоятельства менялись, заставляя его взрослеть или хотя бы делать вид. Жизнь требовала от него мудрости и гибкости, но Леви продолжал упрямо цепляться за свою детскую ненависть, порой выливающуюся в инфантилизм. Одна его часть, пережив боль и одиночество, повзрослела слишком быстро, хапнув совершенно не детских чувств. Но другая, застрявшая в возрасте семи лет, смотрела на мир красными от злости и слез глазами.       И какие бы чувства Леви ни испытывал, он никак не мог избавиться от той части себя, которая в страхе перед новой жизнью хваталась за то привычное, знакомое, что никогда не подводило. И только теперь, когда почва, в которой так сильно укоренилась ненависть, обратилась пылью, это чувство начало сохнуть и умирать. Вся жизнь Леви зациклилась вокруг одной ночи и убийства, которого на самом деле не было. Человек, которого он ненавидел, ни в чем не виноват, а значит, ненавидеть его больше не за что. И цепляться Леви больше не за что.       Только теперь, когда опутавшие его лианы засохли и истлели, он смог поднять голову и наконец взглянуть на мир другими глазами. Внутри он все еще оставался тем же ребенком, но теперь он свободен и смог хотя бы немного повзрослеть. Эрен не зря говорил, что Леви еще слишком маленький и глупый. Так и есть. Он так беспросветно глуп, что не видел дальше собственного носа. Каким нужно быть идиотом, чтобы так жестоко поступить с любимым человеком?       Любовь пугала Леви, потому что шла вразрез с тем чувством, которое стало для него основополагающим. На какое-то время ему удалось забыться и даже насладиться кратким мигом взаимности, но потом все вернулось на круги своя, и он спрятался за ненависть, как за щит. Единственный надежный щит, который укрывал его многие годы. Отказаться от него было страшно до дрожи, вот Леви и не стал этого делать. Он решил, что продолжать лелеять в себе ненависть куда лучше и проще, чем отбросить ее и попытаться найти другую опору.       Зачем? Ведь ненавидеть Эрена так легко. За все годы он ни разу не разговаривал с Леви о том, что случилось той ночью и ни разу не попытался снова объяснить свою непричастность к смерти его родителей. Ни разу. За одиннадцать лет. Конечно, бо́льшую часть времени они не разговаривали и даже не виделись, но за последний год Эрен мог бы столько раз попытаться все объяснить. Они ведь были парой, обрученной парой. Почему? Почему он ничего не сказал?!       А, впрочем, стал бы Леви слушать? Разумеется, нет. Он не поверил Карлу, не поверил результатам официального расследования и, конечно, не поверил бы Эрену, посчитав, что тот хочет просто оправдаться. Леви был слишком слеп и упрям, чтобы понять очевидное. Эрен столько лет заботился о нем, дал ему все, что только мог. Зачем? Из чувства вины? Этого слишком мало. А даже если так и Эрен стал его опекуном, потому что чувствовал за собой вину, то можно ли его считать хладнокровным убийцей? Разве у такого человека может быть совесть?       Именно потому что у Эрена есть совесть, он и взял на себя ответственность за жизнь ребенка, который его ненавидел. Именно совесть заставила его молчать все это время. Леви вдруг понял, что все эти годы Эрен сам считал себя виноватым и потому не смел сказать ни слова в оправдание. Он не виноват, и все равно столько лет расплачивался за случайную ошибку. Хотя единственный, кто должен за все платить ― это Леви.       Именно из-за него мать сошлась с человеком, которого, вероятно, не любила. Из-за него им пришлось уехать из родной деревни, чтобы избежать позора и осуждений. Из-за него Нил ввязался в опасные дела, ведь нужны деньги, чтобы кормить и одевать ребенка. Из-за него альфа не получил любви и внимания жены, которая все отдавала сыну, и начал пить. Из-за него Нил ушел из дома в тот день, потому что снова сорвался, накричал, хоть и не хотел этого и решил залить вину. Из-за него Эрен винил себя в несчастном случае и взвалил на плечи ношу, чтобы не оставлять ребенка совсем одного.       Выходит, виноват во всем только один Леви. И ненависть, которую теперь испытывает к нему любимый человек, он в полной мере заслужил. И как в таком случае он может надеяться когда-нибудь вымолить у Эрена прощение? Что он скажет? Я ненавидел тебя много лет, причинил ужасную боль, разбил сердце, но теперь знаю, что ты ни в чем не виноват, поэтому прости меня? Леви не на ногу Эрену наступил, чтобы хватило одного «прости». Он никогда не умел прощать и теперь даже не представлял, есть ли у него хотя бы один шанс заслужить прощение.       Наверное, Эрен больше никогда не захочет его видеть и уж тем более слушать объяснения. Леви бы не стал. Зачем? Зачем слушать жалкие оправдания? Кенни сказал: «Если любит, простит». Да, Эрен любил его, но Леви сам сделал все, чтобы выжечь эту любовь дотла и теперь не смел надеяться, что от нее хоть что-то осталось. Он и сам оказался внутри пустым и разбитым. Все, за что он держался, развалилось, а строить что-то заново не было сил.       Увы, но открывшаяся правда ничего не изменила, а только лишь усилила боль. В какой-то мере Леви испытал облегчение, поняв, что может больше не оглядываться назад и не одергивать себя. Он избавился от чувства, что разъедало его изнутри. Но на его место пришли только глубокая вина и стыд. Разве он посмеет напомнить Эрену о своем существовании после того, что натворил? Его поступок уже никак не исправить, и сломанную жизнь не починить, сказав прости.       Пусть с трудом, но справившись с потрясением, Леви пытался привыкнуть к новой для себя реальности, однако поначалу получалось из рук вон плохо. Даже рисование, которое всегда приносило покой и удовольствие, не могло его увлечь. Леви совсем потерялся, не представляя, на что ему теперь опереться и во что верить. И все же день бежал за днем, его жизнь не окончилась, и нужно продолжать ее жить.       Леви потерял главную опору, но у него еще остались любимое дело, близкие люди и дом, в котором ему всегда рады. Постепенно он почувствовал, что дыра в груди начала понемногу зарастать. В конце концов, ненависть ― это не все, что было в его душе и в жизни. Ненависть не единственное чувство, которое он мог испытывать. Леви есть, что вспомнить и о чем хорошенько подумать.       Так незаметно прошло почти два месяца, и наступил май. Зазеленела трава, зацвели сады, а вместе с первыми грозами неожиданно пришло письмо. Когда почтальон сказал, что письмо для него, Леви вздрогнул, совершенно не ожидав никаких писем. А когда выяснилось, что город отправления Митрас ― сердце заколотилось как бешенное. Кто? Откуда? И вдруг Леви вспомнил, что сам отправил письмо профессору, тем самым раскрыв ему свой адрес. Нахлынувшая паника поутихла, но в следующую секунду вспыхнула с новой силой, когда на конверте он прочел имя отправителя: «Э. Йегер».