ГЛАВА 3 — НОЧНОЕ РАНДЕВУ СО ЗВЕРЕМ
7 мая 2024 г., 00:27
ГЛАВА 3 — НОЧНОЕ РАНДЕВУ СО ЗВЕРЕМ
Мертвые ходят быстро.
Чикаго, Иллинойс. Десять дней спустя. — Да чтоб тебя черт побрал, мать твою за ногу! — Не в силах справиться с кипящим внутри раздражением, я захлопнула ноутбук, на который ушли почти все отложенные деньги, не выключив его, а потом, пролистав очередной бесполезный выпуск газеты «Работа сегодня» и не найдя ничего полезного, закинула его в мусорную корзину. Потерла висок, поморщившись от накатившей головной боли из-за нескольких часов просмотра вебсайтов с вакансиями в Чикаго, выдохнула и села на широкий подоконник окна моей самой дешевой в городе захолустной гостиницы. Окна выходили на оживленное шоссе, переполненное нескончаемым потоком машин. Предзакатные солнечные лучи придавали сказочное ощущение картинке снаружи. Но абсолютно не сказочно было у меня внутри. Быть может, я просто слишком требовательна к себе, но не такими были мои ожидания. За десять дней, казавшихся мне вечностью, я не продвинулась с поисками работы ни на йоту, а от заполнения резюме и просмотра нескончаемых вакансий меня уже начинало подташнивать. Большая часть моих сбережений ушла на покупку ноута, ставшего единственным окном в мир вдали от семьи, друзей и сокурсников. Остатки медленно и верно утекали на проживание, транспорт (когда мне необходимо было проветрить голову и выбраться куда-нибудь из душного, затхлого номера) и еду. Дипломированный повар в Чикаго никому не требовался. Либо брали местных, либо рожей не вышла. Не знаю, что из этого было правдой. Те редкие интервью в кафе и ресторанах заканчивались банальным «Будем иметь Вас в виду» или «Мы Вам перезвоним». Рано или поздно оставшиеся скромные средства кончатся, и что тогда? Назад с опущенной головой в Хартфорд к Саре? Ну уж нет. Лучше умереть здесь от голода, чем вернуться и умереть от ее руки, потому что ничем хорошим для меня мой побег не кончится. Если пока я находилась под контролем матери, она меня била, швыряла на пол и таскала за волосы, то за такой дерзновенный поступок и вовсе убьет. Надо продолжать искать и не терять надежду, как бы все это ни бесило. С обреченным вздохом я слезла с подоконника, плюхнулась на свою жесткую кровать и снова открыла ноутбук. Интернетовский модем несколько раз загадочно подмигнул мне своими тремя зелеными лампочками, а потом трагически погас. В нижней панели появилось уведомление о том, что соединение с сервером разорвано, а браузер поприветствовал белой страницей с подписью «веб-страница недоступна». — Ну. Почему. У. Меня. Все. Всегда. Через. Жопу!!! Давай же, миленький, работай, умоляю. Мне нужна долбаная работа… Вытащив модем из USB-порта, я подождала пару минут и вставила его обратно. Еще через пару минут все три лампочки снова загорелись. Соединение восстановлено. Слава тебе, Господи, и прости за упоминание всуе… Обновив веб-страницу в браузере, я пробежала мимо нескольких сайтов с вакансиями и кликнула на тот, который словно бы подсмеивался надо мной своим идиотским названием — «Работа найдется для каждого». Ну да, ну да, как же. Держи карман шире. Еще немного в таком режиме и придется садиться на асфальт возле трассы с протянутой рукой, как бомжиха. Ирония моей жизни заключалась в том, что даже такой расклад был куда как лучше, чем вернуться назад к родным. Помимо наказания за ослушание, на горизонте еще виднелся очень счастливый (нет) брак с Дэвидом Теннантом и переезд в захолустный Фармингтон. На каком бы отшибе я сейчас ни находилась, но это все равно был Чикаго, непостижимо прекрасный со всеми своими стеклянными высотками и ночной иллюминацией. Дома же меня решили в деревню загнать. Не бывать этому никогда! В попытках унять накатившие злобу и панических страх, я все внимание перенаправила на содержимое сайта. Спустя несколько мгновений меня привлек заголовок, гласивший о том, что Психиатрическая Больница №14 штата Иллинойс в городе Чикаго разыскивает повара с высшим образованием. После этой фразы капсом было приписано слово «СРОЧНО». От соискателя требовалось быть гражданином Соединенных Штатов в возрасте от шестнадцати до сорока пяти лет. Место рождения, прописка и пол не имели значения. Открыв вакансию, в самом конце веб-страницы я отыскала мобильный номер и решила набрать вместо того, чтобы отсылать заявку. Этот жест накинет мне несколько очков, как заинтересованному соискателю, да и предостережет от печальной участи стать не первой в очереди и упустить свой шанс с учетом, что повар требовался в срочном порядке. Не смея надеяться на удачу, я вытащила из кармана мобильный телефон... Покинув Хартфорд, я сменила симку, но периодически до сих пор вставляла старую, чтобы удалить, не прослушивая, голосовые сообщения от матери, в которых она-то угрожала прикончить меня, едва увидит; то умоляла вернуться, срываясь на истерические слезы; прочесть сообщения от папы, который только умолял дать о себе весточку или вернуться домой, и писал, что меня очень сильно любят, ждут и невыносимо переживают за меня. Каждая его смс заканчивалась постскриптумом «С любовью, твой папа». Один Бог знал, как непросто было сохранять молчание в таких условиях, но успокаивало только одно: из смс-сообщений моей сердобольной подруги Елены я узнала, что родители уже связывались с ней, и она им сказала, что не стоит паниковать, что я жива и здорова, просто поехала устраивать свою жизнь так, как этого хочется мне, а не им. Что я им не сообщила об этом только потому, что знала, что меня ни за что не выпустят из дома в таком случае, и дело вовсе не в том, что меня похитил, изнасиловал и расчленил неадекватный педофил. Отбросив в сторону обуревающие тягостные мысли о своем прошлом, я обратилась к будущему и набрала указанный в вакансии номер. Пять коротких гудков спустя трубку взяли. Голос мужчины средних лет оказался очень приятным и дружелюбным. — Добрый вечер. Заведующий Психиатрической Больницы №14 города Чикаго Алан Стэнфилд на связи. Чем могу Вам помочь? — Добрый вечер, мистер Стэнфилд. Меня зовут Лора Уилсон. Я нашла в интернете объявление о вакансии на должность повара в Вашей больнице. Около двух недель назад я закончила с наивысшим баллом Университет кулинарии в Хартфорде. Сейчас постоянно проживаю в Чикаго. Не хотела бы ходить вокруг да около, отправлять резюме, ждать ответ, приезжать на интервью, если все это ни к чему не приведет, просто скажите сразу — есть ли у меня шанс работать у Вас? Секунд пятнадцать в трубке царило гробовое молчание. Затем после глубокого, и, как мне показалось, печального вздоха заведующий спросил. — Сколько Вам лет, мисс Уилсон? По голосу слышно, что Вы еще очень молоды. — Почти семнадцать… — Представив себя на его месте, я, кажется, осознала, почему мне не перезванивают. Никто не видит во мне ответственного серьезного специалиста. Я для них — лишь мелкая пигалица, у которой в голове в таком возрасте одни только члены. — Но, уверяю Вас, и пусть мой возраст Вас не смущает, что я ответственна и пунктуальна. Вам не придется меня терпеть. Я буду стараться делать все возможное, чтобы Вы были удовлетворены моей работой. Стэнфилд снова обреченно вздохнул. — Да дело, в общем-то, не в возрасте. Хотя, и в нем тоже. Вы еще так юны. Я уверен, что Вы обязательно отыщете свое место в жизни и реализуете себя наилучшим образом, применив все навыки, полученные в ходе обучения. А нам Вы… Не подходите. — Мистер Стэнфилд, пожалуйста, умоляю Вас... Вы даже не представляете себе, НАСКОЛЬКО мне нужна эта работа. Не отказывайте, прошу. Я уехала из дома. Здесь, в абсолютно чужом для меня городе, меня никто не трудоустраивает, а деньги заканчиваются. Если так пойдет и дальше, я окажусь бездомной бродяжкой на улице. И я не могу вернуться домой. Мои родители — абьюзеры, которые регулярно меня избивают, а другой родни у меня нет. Если в Вас есть хоть капля человечности, заклинаю, не отказывайте… Мой голос своей надломленностью поразил даже меня саму. Несколько невыносимо долгих мгновений в трубке царило молчание. Потом заведующий ответил, но голос его звучал глухо и обреченно. — Хорошо. Я Вас беру. Только задам Вам один вопрос. И постарайтесь ответить на него предельно честно. Потому что если Вы к такому не готовы, то лучше и Вам не тратить мое время понапрасну, и мне Ваше. Вы сможете работать беспрекословно и выполнять мои поручения без лишних вопросов? Работа сопряжена с высоким риском. Нам нужны работники всегда. Вопрос лишь в том, подходите ли Вы нам и готовы ли Вы к этой работе? — Честное слово, я буду исполнять любое Ваше поручение беспрекословно. Можете во мне не сомневаться. — Тогда Вы приняты. Жду завтра к полудню на оформление документов с паспортом и дипломом об образовании. После этого сможете сразу же приступить к исполнению своих обязанностей. Точный адрес больницы указан на сайте в описании вакансии. Спецодежду получите на месте. Ровно в двенадцать ноль-ноль. Не опаздывайте. Заведующий Алан Стэнфилд не дождался моего ответа. В трубке раздались короткие гудки. Преисполнившись чувством победоносного триумфа, я улыбнулась своему отражению в зеркале на стене. Я победила. Все-таки победила. Прощайте, унижения и побои. Завтра я начинаю с чистого листа.***
21 мая 2004 года Психиатрическая Больница №14 города Чикаго находилась в двадцати минутах езды от моей гостиницы. Поймав такси и назвав точный адрес водителю, я сразу отдала шестнадцать долларов за поездку и, прислонившись щекой к окну, всю дорогу пялилась в окно. Больницу стало видно задолго до остановки такси. Здание было высоким, серым и выделялось на фоне современной архитектуры своим готическим стилем. Черные непроглядные тучи сгустились, предвещая дождь. Они затянули собой все небо, и на таком апокалиптическом сюрреалистическом фоне здание больницы выглядело самым что ни на есть зловещим. Все внутри меня встрепенулось, умоляя проехать мимо. Я никогда еще не ловила таких панических месседжей от своего внутреннего наблюдателя и критика. Он будто умолял меня бежать отсюда со всех ног, спасая свою шкуру. Проблема была в одном — люди, которым некуда бежать, чаще всего игнорируют такие послания. Проигнорировала и я. — Можете подъехать поближе к воротам больницы, пожалуйста? — Попросила я у водителя. — Так Вам в ЭТУ больницу? — Водитель обернулся ко мне, и на лице его отразились смешанные чувства — что-то среднее между ужасом и отвращением. — Я думал, что это номер дома. — Да, номер дома. Больницы. — Не могу. — Коротко бросил он. — Дальше пойдете сами. Припарковавшись возле автобусной остановки, пожилой таксист разблокировал двери. Пожав плечами, я открыла дверь и уже собралась вылезать, как таксист меня окликнул. — Постойте, мисс. — Да? — Что бы Вы ни пытались там найти, прошу, ради Вас и всех, кто Вас любит, не ходите туда. Там только смерть, а Вы еще жизни не видели. Вам рано умирать. Но как только пройдете через те ворота, пути назад уже не будет. Я прыснула со смеху. — Простите, не тактично с моей стороны, даже грубо, но Вам бы в театре играть с Вашими актерскими данными. Получилось очень реалистично, правда. Даже передернуло от озноба. — Не веришь — твое право. Вот. Держи тогда. — Пожилой мужчина снял свои христианские четки с зеркала заднего вида и протянул мне. — Да бери же. Не обманываю. От всей души дарю. — Ну что Вы. Мне неловко забирать чужие вещи. — Когда понадобятся, вспомнишь старика Джима и скажешь спасибо. Ах да, совсем забыл. Держи. — Таксист открыл дверцу бардачка и, вытащив мои деньги, протянул их мне. — Не могу брать плату за то, что привез сюда. Береги себя. Сунув шестнадцать долларов в один карман джинсов, а четки — в другой, я поблагодарила таксиста Джима и вышла из машины. Он уехал так бесшумно, пока я окидывала взглядом больницу на горизонте, что секунд через десять, когда я обернулась назад, за моей спиной не оказалось никакого такси. Впрочем, и в потоке машин, движущихся в том направлении, куда должен был уехать Джим, автомобиля также не было видно. Пожав плечами, я повернулась в сторону больницы и быстрым шагом пошла по направлению к воротам. На первый взгляд могло показаться, что больница заброшена. Не настолько давно, чтобы осыпалась штукатурка, и помещение затянулось паутиной, но и признаков жизни она не подавала. Возле входа не обнаружилось никакой охраны, за ресепшном никто не сидел, по коридорам никто не слонялся. Я усмехнулась, потому что происходящее напомнило мне коронную фишку нашего кинематографа. Под дрожащим голосом проблеянное «есть здесь кто-нибудь?» спускаться в подвал и где-то в глубине души надеяться, что не убьют. Нарушив правила жанра, я поднялась на второй этаж вместо подвала, и там обнаружила жизнь. Или то, что ее приблизительно напоминало. Помимо редких пересечений с медперсоналом, здесь я узрела воочию, что есть то самое сумасшествие, которого я так боялась. Мимо меня, словно не касаясь пола ногами, проплыл пожилой седовласый мужчина с откровенным безумием во взгляде, одетый в темно-зеленую, повидавшую время пижаму. Его волосы беспорядочно разметались по его плечам. Чем-то он мне напомнил физика Эйнштейна. За ним неотрывно следовала медсестра с явно уставшим и опустошенным взглядом. Поравнявшись с ним, она взяла его под руку, собираясь отвести в палату, но возле двери палаты номер двадцать три он остановился и обернулся в мою сторону, улыбнувшись дико и страшно во весь рот и продемонстрировав свои идеальные белые зубы. — Мы обречены. Я обречен. Она обречена. — С этими словами старик указал пальцем на свою сопровождающую. — Ты обречена. Нас всех убьют. Сегодня меня, а завтра — тебя. Смерть поселилась в этих стенах, и никуда отсюда не уходит. И не уйдет. Никогда. Когда таксист Джим предупредил меня о смерти, мне отчего-то стало смешно, но, глядя на этого безумца, желание смеяться исчезло. Я ошарашенным взглядом посмотрела медсестре в глаза. Нервно передернув плечами и извинившись за поведение своего подопечного, она мягко коснулась ладонью его спины, ненавязчиво подталкивая к открытой двери палаты. — Мистер Уингфилд, пожалуйста, прекратите пугать людей. Все будет хорошо. Никто не умрет. Идите к себе. Вам нужно отдохнуть. Безумный двойник Эйнштейна переступил через порог своей палаты. Потом снова обернулся и, указав себе на горло, закатил глаза. Это случилось за пару мгновений до того, как случился судорожный припадок. — МЫ! ВСЕ! ОБРЕЧЕНЫ! — Взвыл дедушка и упал на пол. Все произошло так стремительно, что медсестра не успела подхватить его. А потом его тело содрогалось в конвульсиях, выгибаясь так, словно некая сила ломала его изнутри. Преисполненная ужаса, я ускорила шаг, лишь бы не видеть больше его страшных глаз, в которых притаилась бездна, и как выгибаются, словно выворачиваясь наизнанку, суставы хрупкого человеческого тела. Неужели это ждет и меня? Всего месяц назад я сама была на грани отчаяния, лавируя между побоями, покаяниями и оскорблениями днем и ужасными снами об извращенном изнасиловании по ночам. С переездом в Чикаго сон наладился. Кошмары больше не одолевали мой кровоточивший от них разум. Зверь, который меня истязал, не появлялся. Либо лекарства, прописанные профессором Ноланом, заработали, либо я развязала узел, который удавливал меня, оставив токсичных родителей в таком далеком для меня ныне Хартфорде. Несмотря на то, что я была на данный момент стабильна, я все еще помнила и понимала, что грань между здоровым рассудком и психическим расстройством тоньше паутины… Пока мой разум блуждал в потемках мрачных мыслей, ноги вывели меня к комнате отдыха. Дурная реальность, в которой могло произойти то, что я видела несколько мгновений назад, казалась сном. Тело будто плыло само по себе в невесомости, пока мозг панически сопоставлял речи шизоэйнштейна и таксиста Джима, и делал не менее панические выводы о том, что надо бежать отсюда, не думая, не анализируя, да хотя бы даже и домой к родителям, лишь бы снова не видеть это ужасное место, где с людьми происходит такое. Если снаружи больница выглядела пугающе на фоне тоскливого унылого серого неба, то ее атмосфера повлияла на меня еще хуже. По окнам забарабанил дождь, символизируя собой еще большее ощущение безнадеги. Я обвела взглядом комнату отдыха и присутствующих. Пациенты сидели за столиками. Кто-то собирал паззлы, кто-то составлял из кубиков слова, кто-то бесцельно водил карандашом по белому листу бумаги. Всех их объединял пустой стеклянный взгляд уже не принадлежавших этому миру душ, навечно застрявших каждая в своем аду. Пожилая женщина сидела возле открытого окна и считала листья на деревьях снаружи. — Пятьдесят шесть. Пятьдесят семь. Пятьдесят восемь. — Губы тихонько бормотали цифры, иногда даже не по порядку, а иногда и вовсе начиная счет с нуля. Снова и снова. Я присела возле нее и положила ладонь на сморщенную легкую ручонку, похожую на печеное яблочко. Хотелось убежать, забиться в угол и рыдать, не сдерживая крика. Так убийственно подействовало на меня состояние этих ни живых, ни мертвых людей. — Здравствуйте, миссис. Я — Лора, а Вас как зовут? Обернувшись, пожилая леди посмотрела мне в глаза. Улыбнулась, широко открыв рот, и вдруг вскрикнула во все горло. — Шестьдесят один! Тогда я осознала, что эта женщина смотрела не мне в глаза, а сквозь меня. Сквозь меня, эту комнату, это здание и все щебечущие улицы мира живых. Она не только не услышала моего вопроса — вряд ли она даже заметила мое присутствие. Мое и всех остальных присутствующих в своем кошмарном отсутствии. Отсутствии сознания, способного воспринимать и чувствовать… — Можете не стараться и не тратить время понапрасну. Она Вам уже никогда не ответит. Миссис Спаркл здесь с тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года. Она такая с тех пор, как умер ее горячо любимый муж. Горе утраты оказалось настолько сильным, что это ее сломало, и она утратила разум. Теперь она где-то далеко. И единственное, чем она занимается в мире живых — бесконечно считает. Абсолютно все, что попадается ей на глаза с того самого тысяча девятьсот восемьдесят седьмого. Похоже, что это ее каким-то образом успокаивает. Рассудок — хрупкая вещь, мисс Уилсон. И эта вещь слишком легко ломается. — Слишком… — Словно эхо повторила я и обернулась через плечо, окинув взглядом стоявшего за моей спиной в полный рост заведующего клиникой, узнав тембр его голоса, который уже слышала ранее по телефону. — Алан Стэнфилд. — Обладатель мелодичного баритона протянул мне руку. Поднявшись, я протянула руку в ответ, и он крепко ее пожал. — По всей видимости, мне нет необходимости представляться. Вы уже раскусили, кто я такая, и что тут забыла среди Ваших пациентов. — Я попыталась выжать из себя наименее социофобную и истерическую улыбку (потребовалось много сил — я все еще была в шоке от приступа старика в коридоре), пока разглядывала мужчину. На внешний вид Алану было лет тридцать пять, он был высок (примерно где-то футов шесть) и хорошо сложен. Сочетание голубых глаз с каштановыми волосами придавало ему особый шарм. Как ни странно, когда он ответил на звонок вчера, кого-то примерно похожего на него я себе и представила. Только не смогла предугадать, что Стэнфилд носит очки. — Сестра Марта рассказала мне, что Вы стали невольной свидетельницей эпилептического приступа Винсента Уингфилда. Я ничего не ответила, только коротко кивнула. — Еще она рассказала, как Вы отреагировали на увиденное. Здесь мы имеем дело с такими припадками ежедневно. Не хотелось бы Вас отталкивать, мисс Уилсон, но Вы точно уверены в выборе нашей больницы? Как Вы успели заметить — это не развлечение, а тяжелый физический и моральный труд. Может, было бы куда как проще для тела и души устроиться в какую-нибудь кофейню или ресторан? Эти места больше подходят для молодежи, и, исходя из того, что я услышал, что Вы получили высшее образование с отличием, Вас с легкостью возьмут поваром куда угодно. Где не придется так сильно напрягаться, помогая персоналу таскать на себе неходячих безумных стариков. — Мистер Стэнфилд. — Хоть мне и хотелось бежать от увиденного куда подальше, адекватной частью своего разума, не потонувшей в панике, я осознавала, что бежать некуда, кроме моей токсичной семьи в Хартфорде. Я должна была убедить его в том, что он не пожалеет, сделав выбор в мою пользу. — Я осознаю, что мне шестнадцать. И понимаю, что в Ваших глазах выгляжу глупой инфантильной девчонкой, у которой в башке только шмотки, косметика да свидания, но, если бы я была не склонна к труду и кропотливой работе, как Вы считаете, смогла бы я получить диплом с отличием? Алан улыбнулся своей ослепительной белозубой улыбкой. Его бы в рекламу зубной пасты, а не дирижировать оркестром психбольных. — Аргумент. Возражать не стану. — Да и к тому же. Любая работа сопряжена с трудностями, даже работа в кофейне или ресторане. Легко только валяться на диване и ничего не делать. — Ну что ж. Тогда пройдемте в мой кабинет. Там мы оформим все бумаги, и Вы приступите к работе. Процедура оформления документов заняла около получаса. Стэнфилд вдумчиво ознакомился с моими документами, снял с них копии, выдал мне на заполнение бумаги трудового соглашения, а когда я заполнила все графы и поставила подписи, он вытащил и передал мне из своего шкафчика накрахмаленный белый халат на дюйм выше колена и колпачок на голову. Затем вызвал сестру Марту в кабинет и велел ей провести мне обзорный осмотр больницы и показать место моей работы — кухню, которая располагалась посреди пустынного холла первого этажа, так неприветливо встретившего меня около часа назад. Еще примерно через сорок минут я была ознакомлена с планировкой больницы и узнала, что в этом жутком здании всего лишь четыре этажа (хотя из окна такси больница казалась высоткой, устремившейся в небо). Здесь было семьдесят палат, ординаторская для персонала, которая располагалась на третьем этаже, две комнаты отдыха для пациентов — одна на втором, и еще одна — на третьем этаже здания, несколько процедурных кабинетов, кухня и индивидуальная столовая для медицинского штата сотрудников. А потом меня познакомили… С поваром клиники. Сказать, что я была удивлена и до крайней степени возмущена, было бы недостаточно, когда меня поставили перед фактом, что мне придется лишь разносить по палатам завтраки, обеды и ужины, которые готовил мистер Браун, и присматривать за тяжелыми недееспособными больными. — Как такое вообще могло случиться, что у вас уже есть в штате квалифицированный повар, а вы берете меня, человека с высшим образованием, кем, официанткой? Вы серьезно? — Практически накинулась я на Марту. Та раздраженно передернула плечами и сухо отрезала. — Я тут ни при чем. Я делаю то, что мне сказали — показываю Вам больницу и знакомлю Вас с Вашими должностными обязанностями. Все претензии — к мистеру Стэнфилду. Наш повар, мистер Браун, через пару лет выходит на пенсию. Научитесь у него всему, что он умеет, и должность повара станет Вашей так быстро, что не успеете и глазом моргнуть. А будете размахивать дипломом, гнуть пальцы и предъявлять претензии, долго не продержитесь. Где-то наглость ценится, как профессиональное качество и стремление быть лучшим сотрудником. Здесь же она становится причиной избавиться от человека, качающего права. На Вашем месте я была бы умнее, если уж действительно желаю задержаться на работе, и не ходила к Алану с этим вопросом. Главное правило здесь — больше слушать и меньше говорить. После пары часов общения с поваром — афроамериканцем Чарльзом Брауном — пожилым, низкорослым и усатым радушным дядькой, я смекнула, что оно и к лучшему. Меньше обязанностей — больше свободного времени. Да и сам мистер Браун произвел на меня такое неизгладимое впечатление доброго дядюшки, настоящего лучика света в этом мрачном месте, всегда готового оказать помощь и подсказать все, что необходимо было знать его рукожопой (упс, неловкой — пора всерьез завязывать с самогнобом) помощнице, что уже в первый день работы мне, интроверту и социофобу, посчастливилось обрести хорошего друга, что случается, прямо скажем, довольно редко. Да и в деньгах меня никто не урезал вопреки тому факту, что обычно помощники получают заработную плату ниже профессионалов, к которым их приставили. В конце концов, это должна была быть приличная сумма для того, чтобы выжить одной в чужом городе (который уже грозился стать моим) и больше никогда не обращаться к Саре и Тому. Я переоделась в белый халат, оставив джинсы и блузку в ординаторской, надела колпачок на голову, выдохнула и расправила плечи. Все тревоги и дурные предчувствия, которые терзали меня в начале дня, показались мелкими и надуманными по сравнению с реальным шансом обрести свой путь и начать свою собственную, не зависимую ни от кого жизнь, пойти неизведанным, тернистым, но самостоятельным путем к своим звездам. Что ж. ВПЕРЕД!***
После длительной беседы с мистером Брауном (сначала о жизни, а потом и о работе) мне было предложено поуправляться с подносом. Мистер Стэнфилд вручил Чарльзу утвержденное меню на вечер и список палат, куда ему предстояло разносить ужин. Свой список получила и я. На мистере Брауне был первый, третий и четвертый этаж; мне же достался второй — палаты с восемнадцатой по тридцать пятую. Оказалось, что только в фильмах официантки так бодро лавируют в узких проходах кафешек с подносами, перегруженными блюдами и бокалами. На деле это оказалось не так и просто. Поднос с полным набором блюд для ужина оказался очень тяжелым, а чай и соки в чашках и стаканах постоянно грозили съехать с этого подноса на пол и разбиться вдребезги. Несмотря на то, что я разнесла всего восемнадцать ужинов, я устала так, словно разгрузила несколько вагонов с камнями. Этим вечером, предвещавшим судьбоносный поворот всей моей жизни, я приняла решение не возвращаться на ночь в гостиницу, чтобы не тратить два раза по шестнадцать долларов на такси туда-обратно, и переночевала на третьем этаже в ординаторской. 22 мая 2004 года На рассвете меня разбудил весьма оптимистичный свет солнца, пробивавшийся сквозь белые жалюзи окон ординаторской. Настал второй день работы. И одновременно с этим двадцать второе мая две тысячи четвертого года — день, который мне было не суждено забыть уже никогда. До половины двенадцатого меня никто не беспокоил. Потом пришел Алан и первым делом, сопроводив свой визит ослепительной улыбкой, спросил меня, как мне спалось. — Отлично, благодарю Вас. Что у нас на сегодня? Вместо ответа мистер Стэнфилд вручил мне новую распечатку со списком палат, куда мне предстояло сегодня отнести ужин. Опередив мой вопросительный взгляд, Алан уточнил. — Завтрак подавали мистер Браун с Мартой. Обед также разнесет мистер Браун. Зато ужин в этот раз целиком на Вас. Пришло время включаться в работу. Еще пара дней на адаптацию, и вся ответственность за разнос завтраков, обедов и ужинов ляжет исключительно на Ваши плечи, а мистер Браун будет только готовить. Но одну мы Вас ни в коем случае не оставляем. Марта будет помогать и Вам, как помогала Чарльзу. Сегодня лайтово. Один ужин. Хорошего дня. Улыбнувшись снова максимально обворожительно, Алан закрыл за собой дверь ординаторской, а я, одернув на себе халат и зевнув, села на диван и уставилась в список. Алан сказал, что сегодня разносить ужин по всем этажам только мне. Тогда почему в списке палат были указаны комнаты с первой по пятьдесят вторую? Насколько мне было известно, в больнице были заняты все семьдесят помещений. Так что же тогда насчет палат с пятьдесят третьей по семидесятую? Это весь четвертый этаж. Должно быть, в список закралась какая-то ошибка. Либо четвертый этаж на мистере Брауне, и Алан мне просто забыл сообщить. Стоило уточнить. Я сунула ноги в туфли, затянула потуже пояс халата и, захватив с собой полученный список, направилась в кабинет заведующего... — А, Лора, проходите, присаживайтесь. Есть вопросы? Всегда рад помочь начинающему работнику. — Алан улыбнулся и указал мне на кресло напротив себя через рабочий стол. — Да нет, спасибо, не стоит. Я ненадолго. Просто обратила внимание, что в списке вечернего обхода ошибка. Либо Вы просто забыли меня проинформировать насчет четвертого этажа. Туда ужин отнесет мистер Браун? Или худшее я даже предположить боюсь — Вы экономите бюджет больницы и не кормите людей ужином? Если они психически больны, то, получается, они — для Вас отбросы какие-то? Не люди? — Я буравила Стэнфилда агрессивным взглядом, не опуская глаз. Чувство ярости от такой черной несправедливости по отношению к людям, о которых доктора должны заботиться даже больше с учетом особенностей их ментального здоровья, горело в моей груди горячим тошнотворным комом. Как же профессиональный кодекс; гуманность; да и просто базовые права, данные каждому человеку от рождения, которые здесь явно нарушались? Тысячелетия человечество эволюционировало, чтобы в двадцать первом веке забить болт на весь прогресс и ущемлять слабых? Убийца в белом халате. Других слов для того, чтобы охарактеризовать Алана Мартина Стэнфилда у меня сейчас не было в наличии. Услышав мои слова, заведующий побелел и на мгновение прикрыл лицо ладонью. Когда он убрал руку, это лицо было искажено маской злобы. Алан встал со своего кресла и перегнулся через стол, наклонившись максимально близко к моему лицу. Он был похож на рокочущий вулкан, готовый расплавить и уничтожить меня за мой вопрос без капли сомнений и сожаления. Когда он заговорил, его тихий, вкрадчивый голос практически звенел неприкрытой угрозой. Мне стало настолько дискомфортно, что захотелось вжать голову в плечи. Но я больше не была девочкой, которую била и таскала за волосы мать, поэтому усилием воли я продолжала, не дрогнув, буравить его агрессивным взглядом, исполненным презрения. — Именно об этом мы и говорили, когда Вы, прошу заметить, ДОБРОВОЛЬНО ставили подпись в трудовом соглашении. Вы клялись мне по телефону, что в состоянии работать беспрекословно и выполнять все мои поручения без лишних вопросов. Вы решили на второй же день пустить под откос нашу договоренность? Все, что от Вас, блин, требуется — так это относить тарелки по палатам и держать свой рот закрытым в течение рабочего дня. Так сложно с этим справиться? Высшая математика? — Я помню, что я обещала. Но я и подумать не могла, что нужно будет пропускать мимо глаз и ушей не какие-то мелочи типа отсутствия премии или спецодежды, или какую-то другую ерунду, а нарушение прав и свобод таких же граждан США, как и мы с Вами! Что мне придется не обращать внимания и молчать о том, что Вы в своей больнице морите людей голодом! — Так же на повышенных тонах, как и Стэнфилд, рявкнула я. На своем пусть и коротком веку я повидала немало мудаков вроде него. И уж криком Лору Уилсон точно не напугать. Пусть знает, что в этом кабинете не один вулкан извергается, а сразу два. — Я больше не намерен это обсуждать. У Вас есть поручение разнести сегодня ужин по палатам. Номера палат указаны в Вашем списке. Вы свободны. Если посмеете нарушить мой приказ и подняться на четвертый этаж, будете уволены немедленно. — Понизив голос на полтона, он почти заговорщицким шепотом выдохнул мне в лицо эту фразу. — Если останетесь в живых. Я будто оцепенела. Только сжала кулаки до боли в ладонях от впившихся в них ногтей. Мне казалось, что даже если я попытаюсь встать с кресла и уйти, у меня не получится ровным счетом ничего. На какое-то мгновение Стэнфилд отвернулся от меня и скрестил руки на затылке, отрывисто громко вздохнув и опустив вниз голову. Через пару мгновений он снова повернулся ко мне. Но в глазах его уже не было ни намека на агрессию. Только какая-то безысходность. Он посмотрел на меня из-под очков и вопросил каким-то потерянным голосом. — Вы все еще тут? Я разве на китайском языке Вам сказал, что Вы свободны? Преодолев оцепенение и не удостоив заведующего ответом, я встала с кресла и на негнущихся ногах вышла из кабинета, нарочито громко хлопнув дверью. Угрожать смертью за то, что кто-то посмел вскрыть его постыдный секрет и не промолчать об этом? Какое же днище, твою мать. Я вынесла шестнадцать лет тирании бок о бок с Сарой Уилсон, пережила около тридцати кошмарных сновидений, в которых живой мертвец пил мою кровь и насиловал меня в возрасте, когда я еще была совсем ребенком. Этот мужик просто не знал, что смерть — не то, чем меня можно было напугать. Какой испуг? Большую часть сознательной жизни я молила Бога подарить мне билет в один конец из этого мира, как спасение. Сначала от побоев, потом — от ночных кошмаров. Но Всевышний оказался глух к моим мольбам. Если Он вообще существовал. До вечера я засела на третьем в ординаторской. Ко времени тихого часа меня саму разморило и, прикорнув на диване, я вырубилась на несколько часов. Разбудил меня неясный шум за дверью. Посмотрев на часы на стене, я убедилась, что не проспала свое рабочее время — было лишь четыре часа после полудня. Движимая интересом, я встала с диванчика, одернула на себе халат, подтянула потуже пояс, пригладила растрепавшиеся волосы и вышла в коридор из ординаторской. Было достаточно оживленно. Медсестры и доктора хаотически перемещались по коридору, и их становилось все больше и больше с каждой минутой. Поток прибывал с лестницы, так что, по всей видимости, весь движ происходил этажом ниже или вообще на первом этаже. Дойдя до лестницы, я вприпрыжку проскакала до второго этажа и толкнула лестничную дверь внутрь, собираясь осмотреться и, в случае чего, отправиться на первый этаж искать причину столпотворения, но дальше идти не пришлось. В центре коридора второго этажа полукругом столпился персонал. Алан Стэнфилд стоял напротив своих подчиненных, и на нем буквально лица не было. Персонал гудел, как пчелиный рой. Кто-то всхлипывал, кто-то ожесточенно жестикулировал, кто-то на повышенных тонах вскрикнул «Как такое вообще могло случиться?» На цыпочках, стараясь быть максимально бесшумной и остаться незамеченной, я подкралась к толпе. У меня получилось. Возможно, дело было даже не в том, что я крадусь очень тихо, а в том, что сейчас никому до меня не было дела. Выглянув из-за плеча одной из медсестер, я увидела каталку, накрытую простыней, вокруг которой и собрался медперсонал во главе со Стэнфилдом. Идеально белая простынка, которой был накрыт лежавший, насквозь пропиталась кровью, которая густыми карминовыми сгустками капала на пол. Я прижала руку к губам, чтобы не вскрикнуть и не выдать себя. Сомневаюсь, что мое присутствие было здесь к месту. Алан поднял глаза на сестру Марту и рявкнул, не сдерживая ярости. — Что, вашу мать, здесь произошло? Как?.. Марта переглянулась с парочкой других медсестер, и тихо произнесла, чтобы было слышно только персоналу, окружившему окровавленную каталку. — Un cadavru. Лицо заведующего помрачнело. — Увозите. Когда все, кроме мистера Стэнфилда, разошлись, а Марта и другая медсестра, имени которой я еще не знала, повезли каталку по коридору по направлению к лифту, я не выдержала и подбежала к своему начальнику. — Мистер Стэнфилд, что случилось? Кто пострадал? Заведующий окинул меня погрустневшим взглядом, как бы оценивающе, словно принимая решение о том, заслуживаю я знать правду или нет. Затем тихо произнес. — Мистер Винсент Уингфилд. Просто несчастный случай. Нечего здесь обсуждать. Вы были правы, Лора. Бюджет клиники недостаточен для ее нормального функционирования. Больница разваливается на части. Здесь нельзя больше оставаться ни пациентам, ни медперсоналу. Каждый день я подвергаю своих коллег и вверенных мне людей риску, продолжая оставаться здесь. Он лгал. Я чувствовала это всем нутром. А он по моим глазам видел, что я не поверила в его брехню от слова совсем. Только зачем-то отчаянно продолжал втирать мне дичь насчет аварийного состояния здания. В двух вещах я сейчас была уверена на все сто: во-первых, старика, который только вчера предупреждал всех о реально существующей опасности — о зле, которое не покидает стен этой больницы, сгубил не несчастный случай. Пусть здание и не выглядело новым, но штукатурка не обваливалась, потолки держались крепко, половое покрытие лишь слегка пожелтело, но и все на этом. Никаким аварийным состоянием тут не пахло. А во-вторых, шизоэйнштейн не был сумасшедшим. Он просто знал то, о чем остальные либо были не в курсе, либо старательно умалчивали. В памяти всплыл отрывок из телефонного разговора со Стэнфилдом. — Нам нужны работники всегда. Разумеется, поток бесконечный. Если каждый день здесь кто-то умирает. И еще оставался один вопрос без ответа. Что имела в виду сестра Марта, когда произнесла «un cadavru»? В английском было похожее слово — «a cadaver», что означало «труп». Сомнений не оставалось, что лежавший на каталке, был мертв — слишком много крови было на простыне и на полу. С такой кровопотерей никто бы не выжил. Но зачем произносить очевидное? Быть может, сестра Марта вкладывала какое-то иное значение в слово «труп»? Я была сбита с толку. Предстояло переночевать в больнице еще одну ночь, чтобы выяснить наверняка, какого черта здесь происходит... За десять минут до шести — того часа, когда мне предстояло идти на обход с ужином, в ординаторскую заглянул Стэнфилд, коротко бросив, что в связи с чрезвычайным происшествием я приступлю к своим обязанностям завтра, а сегодня ужин разнесут мистер Браун и сестра Марта. Не находя себе применение, я послонялась по ординаторской из угла в угол, потом вышла в опустевший коридор, побродила там, а потом вернулась назад. Села за стол, полистала карты пациентов, почитала их истории болезни, ознакомилась с диагнозами и методами лечения, затем, от нечего делать, сложила их в ровную стопку одну на другую. Потом сама заглотила полтаблетки «Аминазина», и, незаметно для себя, опустила голову на сплетенные пальцы рук, а потом помещение ординаторской расплылось в мутное пятно, из которого проступила чернота, заполнила собой все пространство и затянула меня в себя. Из-за пережитого стресса я вырубилась надолго. Когда открыла глаза и потерла их, пытаясь окончательно проснуться, настенные часы показывали уже половину одиннадцатого ночи... Четвертый этаж. Сейчас или никогда. Я не смогу спать спокойно, не зная, что происходит вокруг меня. Быть может, я безбашенно рисковала, ведь меня и Стэнфилд предупреждал, и смерть бедного Винсента Уингфилда должна была напугать до чертиков. Напугала. Но почему-то страх толкал меня этой ночью не убежать куда подальше, а влезть в самое пекло. Сам Алан наверняка уже целовал детей перед сном и ложился в постель, в объятия любящей жены, а дежурный по охране мистер Коулман всегда спал на посту так крепко, что его даже прошедший мимо слон бы не смог разбудить. Сгоняю туда и обратно, никто даже не узнает. Для вида возьму пару тарелок с едой. Если там и правда оголодавшие люди, накормлю хотя бы кого-нибудь. Одернув медицинский халат вниз, распустив волосы и по новой забрав их в спиральный пучок, ощущая легкую тряску в конечностях от прилива адреналина, я вышла в коридор. Вокруг стояла мертвая тишина. С потолка неясным мерцанием подмигивала люминесцентная лампа. В абсолютной тишине стук моих каблуков звучал громче ударов в набат. Спустившись по лестнице на первый этаж, я, как и ожидала, наткнулась на мирно спящего на посту мистера Коулмана, который, подложив руку под голову, тихонько безмятежно посапывал так, будто только сегодня в больнице, которую он охраняет, не умер ужасной бесчеловечной смертью человек. Просто ужас, какая непробивная психика бывает у некоторых людей. Миновав пост охраны, я толкнула дверь в кухню. В воздухе повис кисловатый запах. Поморщившись и отогнав пару назойливо громко жужжавших мух, я подошла к плите. В огромной кастрюле, стоявшей на ближней ко мне конфорке (слава Богу, мне не пришлось передвигать эту махину) лежало едва теплое картофельное пюре, приготовленное для пациентов на ужин Чарльзом. Взяв чистую тарелку с посудомойки, ложкой на длинной металлической ручке я загребла немного пюре и шлепнула на одну тарелку, потом проделала то же самое с другой. Затем из другой кастрюли добавила в каждую из тарелок по паре кусочков жареной рыбы. Разлила из кастрюли, стоявшей на дальней конфорке, свежевыжатый апельсиновый сок по стаканам половником. Потом взяла с посудомойки поднос, расставила на нем тарелки и стаканы, положила в каждую из тарелок по пластиковой ложке (меры безопасности — никаких тебе металлических приборов, только одноразовые ложки), взяла поднос, толкнула им входную дверь и вышла из кухни. С трудом маневрируя с подносом на каблуках, пару раз даже подвернув ногу и разразившись отборным матом, я поднялась на четвертый этаж. Надо упомянуть, что двери в палаты на ночь на всех этажах оставались приоткрыты, чтобы людям удобнее было выходить в туалет под присмотром медсестер. На всех этажах, кроме четвертого. Я дернула ручку двери пятьдесят третьей палаты, затем пятьдесят четвертой и пятьдесят пятой. Они оказались заперты. Быть может, здесь держат совсем уж конченых психопатов, которых привязывают к койкам ремнями, поэтому их двери заперты, чтобы предотвратить побег?.. На этом этаже царило полное запустение. Если ремонт на нижних проводился лет десять назад, то здесь ни к чему не притрагивались, скорее всего, с открытия больницы. Углы коридора затянулись паутиной, несколько люминесцентных ламп были разбиты и не горели. Остальные светили едва-едва. Штукатурка отошла от стен и осыпалась на покрытый толстым слоем пыли пол, загаженный мусором, паутиной, использованными шприцами и пинцетами. Что-то пискнуло под каблуком, когда я отошла от пятьдесят пятой палаты. Сделав шаг назад, я с трудом рассмотрела на полу при тусклом освещении маленькую куклу с темными локонами. Она лежала, раскинув руки, и смотрела на меня своими широко открытыми черными глазами-пуговицами. Этот взгляд казался взглядом ребенка, проклятого ведьмой и заточенного навеки в тело куклы. По коже прошелся морозный озноб, и носком туфли я откинула эту мерзость в угол, где ей было самое место. Коридор почти кончился. Через несколько бесконечно долгих мгновений я подошла к палате под номером шестьдесят шесть и решила попробовать снова. Я коснулась ладонью латунной ручки. В это мгновение сердце пробила барабанная дробь, и оно подскочило к самому горлу. Едва удержав поднос в руках, я выругалась и повернула ручку до упора, а потом толкнула дверь внутрь палаты. Со зловещим скрипом, достойным Оскара в номинации «лучший звук в фильме жанра «хоррор», она отворилась. И тут же ужасающая тлетворная вонь заполонила собой все мои внутренности, проникнув через глаза, нос и рот и заставив взвыть все органы чувств. Я едва не задохнулась. Помимо этой ужасной вонищи в воздухе висели запахи сырости и затхлости, но на фоне этого смрада они почти не ощущались. Как будто влекомая неведомой силой, я сделала против своей воли один шаг внутрь, и затем еще один. Как только я переступила через дверной порог и оказалась внутри, с оглушительным грохотом дверь захлопнулась за моей спиной. Путь к отступлению был отрезан. Вот и все. Моя песенка спета. Теперь я застряла здесь навечно. Когда я поглядела себе под ноги, слово «навечно» перестало носить метафорический характер, потому что я разглядела источник невыносимой вони. На старом темно-желтом линолеуме с черными пятнами возле самого входа в пыли и паутине покоились тела. Десятки трупов, источавших такое зловоние, что этот запах проникал в меня и продирал до самого мозга. Для полноты адской картины не хватало только роя мух, вьющегося над покойниками. Смерть забрала в свои объятия усопших не в единый момент. У каждого трупа был свой собственный срок давности. На совсем истлевших костях лежала полуразложившаяся пара, которая и в смерти продолжала держаться за руки. А заканчивал тлетворную пирамиду совсем недавно убиенный старик, кровь на горле которого едва успела застыть, только несколько бурых каплей все еще стекали к груди. Все жертвы были одеты в очень хорошо знакомые мне темно-зеленые пижамы — в одежду пациентов Психиатрической Больницы № 14 штата Иллинойс. Глаза покойников — тех, кто еще не истлел до костей, закатились так высоко, что были видны только белки. Их шеи были разорваны, словно куски мяса, диким зверем, а их молочно белые лица и посмертно были искажены выражением непреодолимого бесконечного ужаса. Я потеряла над собой контроль. На мгновение дух будто покинул мое тело, и поднос выпал из лихорадочно дрожавших рук. Казалось, он приземлялся целую вечность, прежде чем тарелки и стаканы разлетелись на осколки от удара об пол. Стало трудно дышать. Голова кружилась так, что было уже сложно разобрать, где пол, где потолок. Я задрала голову вверх. Со стен и окна на меня взирали распятия. Некоторые из них, словно в насмешку над существованием Бога, висели перевернутыми. Приложив ладонь к покрытому испариной мокрому лбу и закрыв глаза, дыша с громким свистом, вырывающимся из легких, как загнанный в ловушку зверь, пытаясь унять бешено колотившееся сердце, я опустила голову и медленно открыла глаза. Я уже знала, кого увижу перед собой до того, как это произошло. Что бы ни говорил профессор Нолан, я всегда в глубине души была уверена, что он — не миф. Да что я. Даже мать об этом знала. Отнеслась к этому не как к подростковым выдумкам, а со всей строгостью, устроив мне знатный эпизод покаяния. После всего, что я здесь увидела, я уже не могла ее обвинять в стремлении излечить свою дочь от маниакального сексуального влечения к библейскому зверю. Возлечь с ним — с тем, кто был повинен в смертях всех этих несчастных людей на полу — и правда было все равно, что отдать свою плоть самому Дьяволу. Он лежал на своей койке, облокотившись на ее край, с приторной усмешкой на губах пялясь на меня. Примерно, как лев, который разглядывает антилопу перед тем, как ее сожрать. Только до того, как сожрать, имеющий намерения забавляться с ней до тех пор, пока не выжрет всю кровь и не сдерет всю кожу по лоскуту с ее тела. Больше туман не скрывал его лица. Теперь, стоя прямо напротив него, я смогла увидеть лик зверя со всей ясностью. На вид ему можно было дать не больше сорока-сорока пяти лет, но я была абсолютно уверена, что внешность обманчива, и что если обратиться в архив с запросом его свидетельства о рождении, выйдешь ни с чем, потому что тогда, когда он родился, еще не печатали документов. Он был высок — футов шесть с половиной, не меньше, хорошо сложен и одет во все черное. Та же самая одежда, в которой он являлся мне в каждом мучительном кошмаре: черная шелковая рубашка, черные брюки-галифе, заправленные в высокие ботфорты до колена и черный камзол, расшитый золотой нитью. Его длинные волосы цвета воронова крыла были собраны на затылке в конский хвост, а в его левом ухе поблескивала золотая серьга в форме колечка. Иссиня-черные пряди волос спадали на его лицо, словно вылепленное из ледяного мрамора рукой талантливого скульптора эпохи Ренессанса, а в черных глазах, глубоких, как непроглядная темная ночь, танцевали дьявольский вальс все демоны преисподней. Он улыбался: хищно, зло, порочно, вперив в меня свой пронзительный взгляд. И эта улыбка больше напоминала оскал дикого зверя. Эту порочную красоту породил ад и выпустил на Землю сеять смерть и похоть: его остроносый выразительный профиль, его широкую грудь, его мужественные сильные плечи. Осознав, что я неприкрыто пялюсь и не могу отвести взгляд, я дернулась, чтобы преодолеть гипнотическое наваждение, но поняла, что не получается. Я, как безмозглая мелкая мушка, попалась в хитроумно расставленные пауком сети, и, чем больше я дергалась, тем больше меня опутывало липкой и вязкой паутиной с головы до ног. Бездонная бездна его злобных глаз гипнотизировала все, что осталось от моего здравого рассудка. Сколько кошмарных ночей этот взгляд предшествовал нескончаемым пыткам над моим телом и моей душой. Эти глаза было невозможно не узнать, невозможно перепутать ни с чьими другими. Я никогда не видела его лица во снах, но по глазам узнала бы его из миллиона людей. Через силу переборов подавляющий меня гипнотический эффект, я выпуталась из трансового состояния и метнулась назад к выходу, изо всех сил дернув ручку. Тщетно. Дверь была заперта и не поддавалась ни на дюйм, так будто я и не попадала сюда несколько мгновений именно через этот вход. В голову ударил жар панического ужаса, тело пронзила насквозь судорога, а в солнечном сплетении стало больно от недостатка воздуха. Тремор конечностей сопровождал острый приступ тошноты. А помимо прочих радостей незаметно подкралась мигрень и сдавила мне голову тугим обручем, взяв в плен своего металлического захвата. Не зная, что делать дальше, я отказывалась смиряться с мыслью, что это последние минуты моей жизни. Бешено забарабанив кулаками по двери, я закричала, что было сил в пересохшем горле. — На помощь! Помогите! Кто-нибудь! Умоляю! Мистер Стэнфилд! Сестра Марта! Я здесь! Меня заперли! Вытащите меня отсюда! Через пару минут я сорвала голос и осознала, что все было впустую. Меня никто не услышит отсюда, а когда найдут, я буду таким же обескровленным трупом на каталке под обагрившейся кровью простыней, как старик, похожий на Эйнштейна. Я закрыла глаза, зажмурив веки изо всех сил, приготовившись к неизбежному. Но ничего не происходило. На меня никто не торопился нападать. Единственное, что со мной произошло, так это то, что внезапно я ощутила мягкое прикосновение шелкового оперения к моим глазам и щекам. Вороньи крылья. Наваждение или реальность?.. Когда я уже привыкла к ласковому поглаживанию перьев, я ощутила резкий удар по щекам от взмаха крыльев. После удара наваждение растворилось, а его голос — серебристый баритон с ласкающей слух хрипотцой — впервые нарушил молчание посреди моей изрядно подзатянувшейся панической сцены. Этот голос звучал насмешливо, отражался от стен, грохотал у меня в груди и в висках. — Чего ты так испугалась, милая пташка? Только прилетела и уже хочешь обратно? Ты же должна понимать, что я тебя никуда отсюда не отпущу. А истерически молотить дверь своими тонюсенькими кулачками бесполезно. Только собьешь их в кровь. Ты же понимаешь, что мы на четвертом этаже, а все, кто мог бы тебе помочь, как минимум, этажом ниже? Они не услышат и не придут. Тебя некому спасти. Да и от чего спасать? Ты что, боишься умереть? Если бы хотел убить, уже убил бы. — Есть вещи похуже смерти. — Глухо произнесла я, так и продолжая стоять к нему спиной, чтобы снова не попасть в гипнотический плен этих сумасшедших глаз. Он рассмеялся утробно и хрипло. — Вот оно что. Бабочка испугалась, что с ее крылышек сотрут пыльцу и переломают их грубо, низменно и пошло? Боишься жесткого траха? Да брось, тебе понравится, ведь я не остановлюсь, пока ты не кончишь сотню раз, пока в полубреду от нескончаемых приливов чувственного наслаждения в глубине твоей пизденки, накатывающих как волны океана в шторм, ты не будешь умолять меня продолжать вонзаться в тебя снова и снова. Ты ведь даже не знаешь свой потенциал. Ты — испорченная шлюшка, которую невозможно насытить. Я стиснула зубы и сжала руки в кулаки, все-таки обернувшись в его сторону. — Зачем Вам это? Нравится наблюдать за человеческими страданиями? — За человеческими, конечно, нравится. Но не за твоими. — Он сменил тон с насмешливого на абсолютно серьезный. — Неужели ты и правда так сильно меня боишься? После всего, через что мы прошли за последние шесть столетий? — Мы? Шесть столетий? О чем Вы? — Новый приступ мигрени взорвался в голове снопом ослепительных искр. Я вскричала от резко нахлынувшей боли и сдавила ладонями виски, чтобы голову не разорвало на части. Каждое произнесенное слово сейчас давалось мне с огромным трудом. Каждый звук звенел в голове, словно несколько звенящих одновременно колоколов. — Человеческий разум — хрупкая материя. А когда над тобой шаманят Хранители Баланса Измерений и ставят блокировку в памяти на все, что связано с прежними жизнями, каждый раз, как ты приближаешься к чему-то или кому-то с ними связанному, твое тело реагирует ужасом и болью. Мне жаль, что над тобой так поиздевались собственные родители, моя милая. Дыши глубже и самое главное прекрати сопротивляться этим ощущениям. Боли нет. Это всего лишь идиотская иллюзорная галлюцинация. — Он поднялся с больничной койки, чтобы приблизиться, но одной рукой все еще держась за голову, другую я беспомощно выставила вперед, будто это реально бы спасло меня от его приближения. Увидев это, он раздраженно выдохнул и снова опустился на койку. — Играете, как кошка с мышью. Только потому что знаете, что я не могу отсюда выбраться. К чему весь этот сочувственный фарс? Вся эта беседа, как театральная постановка с марионетками, в конце которой кукле сломают шею. Взгляд, которым он одарил меня после этой тирады, был погрустневшим. Ни капли того вопиющего веселого нахальства, которое в нем плясало всего несколько мгновений назад. — Это не игра. Я люблю тебя, Лора Уилсон. Так люблю, что однажды пожертвовал всем, что у меня было: короной, жизнью и хрупким человеческим телом, чтобы отомстить тем, кто отнял тебя у меня. И я знаю, что ты меня тоже любила. Та ты, которую я встретил впервые шестьсот лет назад. Та ты, на которой я женился и которой обещал любить вечно. Я не могу увидеть, что эти человеческие твари сделали с твоим сознанием; как они тебя изуродовали, что ты испытываешь такое отторжение и ужас к тому, кого любила, но поверь мне. Это не твои чувства. Просто закрой глаза, выдохни и избавься от них. Откройся мне, и ты почувствуешь, что я — тот, кто вечно был с тобой, и кто вечно будет. Они не смогли бы заставить тебя бояться меня, потому что это невозможно для связанных вечностью душ. Поэтому они заставили тебя бояться того, что ты чувствуешь, когда ты со мной. Тебя принудили бежать и спасаться от самой себя. Думаешь, просто так тебя ежедневно загоняли в церковь и заставляли стыдиться себя? Себя, своего тела, своих желаний, своего влечения, своего вожделения? Так будто природный дар получаемого от секса удовольствия — нечто грязное и недостойное дочери Бога. То, за что нужно каяться, только потому, что природа создала тебя женщиной и вложила в твое лоно дар чувственного наслаждения. Прими себя и свои чувства. Они могли тебя сломать, но не уничтожить. То, что ты нашла меня сквозь время и расстояние, только доказывает силу твоего сопротивления любому внушению. Со мной ты можешь стать собой, перестать притворяться, скрывать свои чувства и желания, послать к чертям все эти добродетели, из-за которых ты стыдишься саму себя, и презренных людишек, которые годами тебе их навязывали. Всю свою жизнь ты пыталась им понравиться, но становилось только хуже. Тебя не принимали в обществе; тебя отвергали, как изгоя; тебя бросали, а если и были рядом, то только для того, чтобы использовать. Со мной ТЫ будешь использовать их. Ты перестанешь тратить уйму сил и времени, чтобы влиться в этот жалкий и уродливый социум, который сам преклонит колени перед тобой. Ведь те злоба и ярость, что кипят внутри тебя по отношению к ним, которые ты тщательно скрываешь за маской человеколюбия, они достаточно сильны, чтобы ты понимала, что ненавидишь их не меньше моего. И на самом деле ты не хочешь туда вниз, к ним, разносить плошки и поварешки долбанутым шизикам. Ты хочешь сюда. Я завороженно наблюдала, как ногти на его левой руке удлиняются, превращаясь в звериные острые когти. Едва касаясь ткани, он провел своей когтистой лапой по подушке, но наволочка была распорота на лоскуты. Воздух в моих легких кончился. Требовалось неимоверное количество усилий, чтобы просто удерживать себя на трясущихся ногах и не падать. Чтобы помочь себе, тяжело дыша, я оперлась спиной о стену палаты. Все равно единственный путь к отступлению был отрезан, а другого не было. Не в окно же прыгать, в конце концов. По моим венам летела не кровь, а расплавленный кипящий металл. Каждый нерв конвульсировал в агонии. Руки выламывались сами по себе от невроза, а ослабшее от пережитого кошмара тело трясло крупной дрожью. — Молю. — Сквозь стиснутые волевым усилием зубы, чтобы они прекратили клацать от ужаса, хрипло произнесла я и даже не узнала свой голос. — Сделайте хоть что-нибудь, наконец. У меня больше не осталось сил бояться. Отпустите или убейте. Если отпустите, я никому не расскажу о том, что увидела. Я мотнула головой в сторону пирамиды из человеческих трупов. — Если Вам будет угодно, чтобы я убралась подальше, я могу вернуться домой, и ни одна живая душа о Вас не узнает: ни власти, ни полиция, ни обычные люди. От возникшего комка в области солнечного сплетения давило ощущением тошноты с такой силой, что против воли по щекам заструились слезы. Влага испарялась с лица практически сразу же из-за объявшей все тело лихорадки. Иронично, что я только этим вечером так страстно желала узнать, что сестра Марта имела в виду, когда назвала погибшего или того, кто его убил «un cadavru» — «мертвец». Ну вот теперь узнала, что она имела в виду не похожего на Эйнштейна старика, который умер, а кровососущего мертвеца — вампира. И чем мне поможет это знание, когда теперь уже мой труп окончит зловонную пирамиду из тел убитых? Да, я раскрыла секрет, который таился на расстоянии вытянутой руки. Психиатрическая Больница №14 штата Иллинойс, бессовестно подвергая опасности несколько десятков людей этажами ниже, содержала опасных, неконтролируемых чудовищ на последнем этаже. С одной стороны, Стэнфилд и его помощники были почти что святыми, что заперли и удерживали противоестественное зло здесь, чтобы спасти весь мир от опасности. Но с другой... Все эти люди, пациенты, включая тех, кто уже поплатился своей жизнью, не подписывались быть наживкой для монстров, лишь бы у Алана было прикрытие для отчета Министерству здравоохранения и социальных служб, что это никакая не тюрьма для мифических чудовищ, а больница. Психушка. На тот случай, чтобы если кто-нибудь узнает правду, легко выдать этого человека за невменяемого. Старик Уингфилд был прав. Смерть действительно поселилась в стенах больницы и не покидала их. Жаль, об этом никто так и не узнает, потому что и я уже не покину этих стен. Лик зверя снова исказила кривая ухмылка. — Неужели уже соскучилась по мамочке? Коленки зажили после бития челом об пол в церкви? Может, еще скажешь, что по Дэвиду Теннанту скучаешь и хочешь разделить с ним жизнь, завести пару детишек и утонуть в пеленках и поварешках в сельском Фармингтоне? Все бы ничего, да только придется покупать пожизненный абонемент на посещение сеансов Эрика Нолана, чтобы жаловаться на ужасные кошмары обо мне, в которых ты кричишь от оргазма, а мужу все чаще находишь причины отказывать даже в поцелуях. Чтобы мистер Нолан до старости прописывал тебе таблеточки от «властного доминанта-кровососа, ставшего важнее реальных отношений». Саму-то не тошнит от таких «волшебных» перспектив? Разве всю свою жизнь ты не чувствовала, что заслуживаешь большего?.. Впрочем, как же мне надоело болтать, если бы ты только знала. За последние семьдесят лет моего заточения здесь я не произнес столько слов, как за один сегодняшний день, но твоя человеческая натура так и будет брыкаться и сопротивляться, пока ты не станешь такой, как я. Так что давай перейдем к более интересной части этого вечера. Все твое тело горит огнем от пережитого испуга и стресса. Как смотришь на то, чтобы немного остудить невыносимый жар? Он снова плотоядно усмехнулся и установил глазной контакт со мной. Когда это случилось, я поняла, что потеряла способность шевелиться. В мои глаза вливалась вся чернота бездны его глаз. Через пару мгновений после хлынувшей в меня антрацитовой волны, я ощутила, как в ткани моего мозга впились острые зубы-иглы проникнувшего в сознание паразита. Далеко не сразу я узнала, что именно так и ощущается влияние вампирского дара принуждения. Не понимая, что делаю, просто безропотно повинуясь чужеродной силе влияния, захватившей мой мозг, я начала медленно, пуговицу за пуговицей, расстегивать свой медицинский халат. Расстегнув последнюю, я отбросила его в угол палаты, оставшись облаченной в одно лишь кружевное черное нижнее белье. Я тяжело дышала. Белоснежная бледная кожа покрылась пурпурными пятнами на груди. Как только волна принуждения прекратила вливаться в мои глаза, я сумела опустить их вниз. Искаженным, срывающимся на всхлипы голосом я задала вопрос, на который, уже не являясь ребенком, и так знала ответ. — Что Вы делаете? — В ушах шумела, как океан в шторм, пульсирующая в голове кровь. — Хочу посмотреть на тебя. Вспомнить каждый сладостный изгиб твоего манящего тела. Ты идеальна, как живое пламя. Иди ко мне, в мои объятия. Сольемся воедино навечно, Лора… — Его и без того черные глаза потемнели еще больше, а зрачки расширились. Даже кровососущий монстр, которого угораздило в человеческой жизни родиться мужиком, и после смерти и всех трансформаций, им и оставался. Вечно жаждущим. И не только крови, но и женского тела. — Место, которое ты называешь домом — не твой дом. Твой дом — это мир, который я создал для нас. Твой дом — это мой замок. Твой дом — это трон королевы, который дожидается тебя уже несколько веков. Я не успела отследить его передвижение — таким резким и быстрым оно оказалось. Оказавшись рядом со мной, вампир оперся правой рукой о стену за моей спиной, вдавив меня всем телом в нее. Левой рукой он медленно провел по моей шее, плечу, задержался на груди, несколько раз крепко стиснув ее в ладони и заставив меня застонать от сладостной боли, потом указательным и средним пальцем провел по животу, вполз под кружевную ткань трусиков и вошел ими внутрь, в уже источавшее огненную влагу лоно. От внезапного контакта моего горящего тела с мертвецким холодом пальцев вампира я полусдавленно вскрикнула. — Да, покричи погромче, моя пташка. — Шепотом выдохнул он мне в ухо, от чего моя кожа моментально покрылась мурашками. — Мне нравится, когда ты возбуждаешься. Как бы ты ни отрицала свои чувства ко мне, твое тело соображает быстрее твоего разума. Поэтому я еще не успел войти в тебя, а твоя пизденка была уже насквозь мокренькой. И течет все больше. Темп проникновений его пальцев в меня ускорялся до невозможного для человека. Горячая волна наслаждения с каждой секундой охватывала меня все интенсивнее, пока не сдавила каждую мышцу в моем теле судорогой прежде, чем окончательно разжать. Я вцепилась в его предплечья, издав тонкий вскрик, бешено хватая ртом воздух от недостатка кислорода, как рыба, выброшенная на сушу. — Владислав. Владислав. Владислав. О, Господи… — Один. — Зверь усмехнулся. — Я буду считать, сколько раз сегодня доведу тебя до эйфорического изнеможения и пены у рта от желания. И Бог здесь ни при чем, Лора. Это твое тело. Благодари природу за неоценимый дар, который она тебе вручила. Ну и чувствительность своего клитора. Вытащив руку из черных кружевных трусиков, он потянулся к моим волосам, собранным на затылке в спиральный пучок и быстрым движением развязал узел, разлив русую копну по моим плечам блестящими волнами. — Жаль, что ты их так редко распускаешь. Твои волосы прекрасны. Зажав мое лицо между ладоней, он склонился к моим губам и впился в них долгим, жадным, морозным, как лед, поцелуем. Я больше не ощущала в себе сопротивления. Обвив руками его шею, я углубила поцелуй. В каких-то паре футов от нас, сжавших друг друга в комок жаждущих тел, состоявших из языков пламени и льда, лежала ужасающая пирамида из трупов. Но я уже не могла притворяться, что эти несчастные имели для меня в тот момент хотя бы какое-то значение. Я не могла отвести от него взгляд. Мой разум и мое тело оказались опутаны липкими сетями иллюзорной паутины настолько, что, оказавшись в ее плену, как в сладком сиропе, я словно лишилась возможности осознавать, двигаться, думать еще о чем-то кроме его губ и рук. Краткий миг внезапной боли заставил меня вздрогнуть всем телом, когда он прикусил мою нижнюю губу до крови. — Настоящая любовь может причинять боль. — Прошептал он мне на ухо, пройдясь ледяным языком по припухшей от укуса губе, слизывая стекавшую с нее струйку крови. — Так все чувства острее. Затем он склонил голову к моей шее и стал ласкать кожу, под которой пульсировала по венам горячая кровь, поцелуями, плотоядно прикусывая ее заострившимися клыками каждые несколько поцелуев. — Не могу больше. — Взмолилась я. — Кинь меня уже в свою койку и отымей, как паскудную шалаву. Иначе я сдохну от этого напряжения во всем теле. — Недооцениваешь важность прелюдий? — Усмехнулся он. — Как скажешь. Еще вся ночь впереди. Я успею сделать это беспощадное количество раз, пока тебя не затошнит от перенасыщения. Сжав руки на моих бедрах, он развернул меня всем корпусом от стены в сторону койки, шаг за шагом подталкивая все сильнее, пока небрежным движением не швырнул на свое ложе, тут же накинувшись сверху и придавив всем телом к кровати. — Жаль, здесь нет веревок. Я бы привязал тебя к этой койке по рукам и ногам и трахал до восхода солнца без остановки. Что ты со мной делаешь. Я с ума схожу. Я так хочу тебя, твою кипящую кровь и твое горячее сладкое тело, как не желал уже много веков. — Ненавижу тебя. — С шумом выдохнула я, борясь с пуговицами его черной рубашки. — Ты — растлитель. Ты пытал меня без угрызений совести в каждом моем кошмаре. Украл мой спокойный сон. Забрал мой покой. Будь ты проклят, как я тебя хочу. Поцелуи стали грубее, а прокушенная губа ныла от острой боли, каждый раз, как он ее сдавливал губами или зубами. В сплетении наших языков лед и пламя стали единым целым, а голову заволокло смесью запахов ванили, зефира, сандала и гниения. — Симфония Безумия Грига уже играет в твоем воспаленном сознании, Лора. Ты заперта со мной в пещере горного короля навечно. Он на мгновение отстранился, окинув мое разгоряченное, вибрирующее тело долгим, жадным и голодным взглядом. — На тебе все еще слишком много одежды. — Склонившись к моему уху, выдохнул он, и от морозного дыхания, касавшегося моей кожи, я вновь с головы до ног покрылась мурашками. — Эти два отреза материи мешают мне насладиться видом твоих прелестей. Когда будешь жить со мной, я запрещу тебе носить белье. Оно только раздражает. Оттянув указательным пальцем левой руки перемычку лифчика, заострившимся когтем правого указательного пальца он рассек ее за долю секунды, та же участь постигла и трусики с обоих боков. Остатки порезанной ткани он резко и грубо сорвал с меня парой движений. Я оказалась полностью обнаженной и беззащитной в руках чудовища, которого так боялась. Он склонил голову к моей левой груди. Горячий, как и все мое тело, сосок ощутил касание ледяного языка, кончик которого совершил несколько круговых движений сначала вокруг самого соска, потом вокруг ореола, а, долю секунды спустя, словно тысячи игл пронзили грудь огнем боли. Я вскрикнула, выгнувшись в агонии всем телом. Когда он отстранился, с его губ стекала кровь. Моя кровь. — Венки в груди тоньше самых тонких ниточек, но вкус крови намного слаще, чем во всем остальном теле, особенно по мере приближения к соску. Ты реагируешь на боль возбуждением. Сразу после укуса соски набухли и затвердели, как две сочные спелые вишенки. Я быстро сделаю из тебя свою покорную подстилку, готовую на все. Он расстегнул пояс своих брюк, закинув мою ногу себе на бедро, и, быстро избавившись от исподнего, вошел в меня резким движением на всю длину. И без того быстрый темп ускорялся с каждым мгновением. Наши тела словно находились на поле боя, и это сражение было самым отчаянным из всех кровожадных битв. Когда волна влаги и жара накрыла меня с головой, и я издала сдавленный стон, сжимая дрожавшими руками его предплечья, Владислав, ухмыльнувшись, произнес слово «два» и резким движением перевернул меня на живот к себе спиной, войдя сзади также стремительно и неистово. Намотав несколько прядей моих волос себе на кулак, он оторвал мою голову от койки, и, прижавшись к шее губами, проведя по разгоряченной от возбуждения коже ледяным языком, впился в яремную вену острыми клыками, не сбавляя темпа, обеими руками сдавливая и массируя мои груди, залитые кровью и от укуса в ореол соска, и от стекавшей по шее густыми сгустками венозной крови из раны на горле. Боль стала еще интенсивнее после того, как яремная вена была прокушена. Я кончила с резким вскриком, извиваясь под ним в болевой агонии, как змея. Голова невыносимо кружилась. — Три. Когда станет совсем невыносимо, сразу говори, потому что я только разгоняюсь, и на эту ночь у меня большие планы. — Снова развернув меня лицом к себе, он впился жадными поцелуями мне в губы, потом в шею, проводя по ранам языком. Затем миновал грудь, попутно сжимая соски между указательными и большими пальцами так сильно, что от боли у меня темнело перед глазами. Новый укус последовал в живот, затем, раздвинув мне колени, он спустился еще ниже, сначала работая языком, а потом и в одну из половых губ вонзились острые, как бритва, клыки вампира. Там он задержался, пока я не почувствовала, что простыня подо мной насквозь промокла от кровоточивших ран. Несколько струек крови, постоянно стекавших между половых губ, щекотали возбужденный клитор, и, в конце концов, я не выдержала напряжения, и мое тело взорвалось от новой накатившей волны оргазма. На этот раз судороги были долгими. Дышать удавалось лишь сквозь хрип от боли. После четырех оргазмов подряд с разницей в несколько минут, желание не утихало. Напротив, оно превратилось в назойливый огненный зуд внутри меня, требующий разрядки каждые несколько мгновений. Вскрыв еще пару вен на внутренних сторонах бедер и испив из них, он дернул меня за лодыжки, подтянув к себе ниже, и вновь вошел в меня. Головокружение дошло до пика, очертания стали расплываться. Я потеряла много сил и энергии, и по капле из меня вытекала жизнь ежесекундно. Казалось, на простыне подо мной уже было больше крови, чем осталось внутри моего тела. Когда вибрации сотрясли мое тело в пятый, шестой, седьмой и восьмой раз подряд, от человека во мне уже ничего не осталось. Я превратилась в его тряпичную, полудохлую, обескровленную, рыдающую его по имени марионетку, с которой он делал все, что ему хотелось. Девятая волна не успела дойти до моего мозга. Я потеряла сознание... Я уже не рассчитывала вернуться в мир живых, но почему-то глаза все равно открылись спустя долгое время, похожее на летаргический сон без сновидений. Проверила свой организм на ощущения и поняла, что голова больше не кружится, а в теле обосновалась, к моему крайнему удивлению, восхитительная бодрость. Я села, подогнув ноги под себя. Нет, не приснилось. Я была обнажена и покрыта почерневшей запекшейся кровью от шеи до колен. — Не так резко. Ты еще слаба. Минут через сорок только будешь в норме. — Вслед за повелительным тоном сильная ладонь с массивным металлическим перстнем-печаткой, на котором был изображен дракон, сжала мое плечо и насильно уложила на койку. — Я, что, умерла? Или... Ты обратил меня в вампира? — От паники мой голос показался мне чужим: визгливым, скрипучим и противным до отвращения. Он хмыкнул себе под нос. — Ни то, ни другое. Зачем мне тебя убивать? Я хочу делать с тобой все те потрясающие вещи, которыми мы занимались два часа назад, примерно вечность. С вампиризмом тоже торопиться некуда. Да и я не приму такое ответственное решение отобрать жизнь у любимой, пока она в отрубе. Дал тебе своей крови. Раны затянулись, ну разве что рубцы останутся на память обо мне. Теперь все, что нужно, так это смыть следы крови и порока, но это уже дома. Я бы с удовольствием помог тебе вымыть себя во всех волнующих местах твоего тела, красотка, но не то, чтобы тут были идеальные условия с ванной комнатой и душевой кабиной, так что придется тебе все-таки отлучиться из больницы до начала смены. Бодрость и полупьяное веселое ощущение пройдут к вечеру. Тут уж никуда не денешься, придется потерпеть. Таков эффект вампирской крови на человеческий организм. И да, еще раз не предупредишь заранее, что тебе плохо, что ты теряешь сознание, убью сам, собственноручно. Да, мне тут редко перепадает пища — дураков ходить на четвертый этаж, прямо скажем, не толпы, поэтому я слегка увлекся в состоянии эйфории, но мы собрались потрахаться и отлично провести время, а не сдохнуть от кровопотери, даже не пикнув об этом. Кому было велено не молчать, если станет плохо? Он развернул меня к себе и, окинув долгим пронзительным взглядом, положил мою голову себе на грудь, поцеловав в макушку. — Поспи еще. Разбужу, когда восстановишься полностью, и сам отсюда выгоню. Никто в больнице не должен знать о том, что было этой ночью. Это очень для тебя опасно, если Стэнфилд узнает, что ты — реинкарнация Маргариты. Но он догадается, если поймет, что ты была здесь и осталась в живых. Другая женщина, оставшись со мной на ночь, не покинула бы этих стен иначе как на каталке под простыней...***
Владислав разбудил меня примерно через час. Встав с койки, я нацепила на окровавленное тело халат, который еле вытащила из угла, в который забросила, потому что пришлось переступить через пирамиду из трупов, от чего меня чуть не вырвало. — На парковке возле больницы тебя уже ждет такси. Водитель отвезет в гостиницу, не задавая лишних вопросов. Со всей серьезностью требую отмыть свое потрясающее тело так, чтобы на нем не осталось ни капли крови. Это очень важно, поверь. Не так быстро, как бы мне того хотелось, но в течение недели мы свалим отсюда, моя пташка. Мне только надо набраться сил для долгого перелета. А все эти распятия сдерживают меня. Не могла бы ты помочь с этим? Сам я не могу к ним прикоснуться. Мой конфликт с Богом посерьезнее твоего. Не издав ни звука в ответ, я прошлась по палате, сняла каждое из распятий со стен и окна, и, открыв фрамугу, еще долго смотрела, как они падают с четвертого этажа вниз на асфальт проезжей части. Когда я отвернулась от окна, он уже стоял рядом. Слегка придушив меня резким сдавливанием горла правой рукой, Владислав впился в мои губы своими. Когда долгий, жадный, укравший у меня дыхание поцелуй, окончился, он нехотя отстранился. — Иди. Или снова утащу тебя в постель и не выпущу уже никогда. Иди домой, Уилсон. Возвращайся, как сможешь. Я буду ждать. Даже если наберусь сил и стану свободен, все равно без тебя отсюда шагу не сделаю. Ты нужна мне, мотылек, больше всего сущего, больше моей бессмертной жизни. — Я люблю тебя. — Слова сами собой сорвались с моих губ, хотя я не планировала их произносить. Но этот душный ком в груди, из-за которого на глазах выступали слезы от необходимости покинуть моего зверя, вынудил меня. Я обошла его и подошла к двери, тронув ее латунную ручку. Один поворот, и дверь открылась, так будто я и не колотила в нее ночью, срывая голос криками о помощи, пока она не поддавалась ни на йоту. Я вышла, не оборачиваясь. Пелена слез затуманила мне зрение, и я побежала прочь, не разбирая дороги, но далеко убежать мне не удалось. Все произошло так быстро, что я даже не успела понять, что оказалась на грани жизни и смерти, на бегу влетев во что-то холодное, огромное и скользкое. Утерев слезы, я задрала голову вверх и увидела над собой омерзительное змееподобное существо футов девять в высоту с зеленой чешуей и оранжевым капюшоном на голове. Дверь в шестьдесят пятую палату была открыта, и эта адская тварь видимо появилась из ее недр. Совершив несколько ползучих передвижений, огромная змеюка вжала меня в стену, отрезав все пути к отступлению, и открыла над моей головой свою пасть, из которой высунулся раздвоенный красный язык. Похоже, что все. Так оно и случается, ведь правда? Внезапно, не к месту, когда ты этого меньше всего ожидаешь, от хрен разбери кого или чего? Я зажмурилась, приготовившись к неминуемой смерти в пасти огромного змеемонстра, в существование которого не поверила бы еще вчера. Но скрип открываемой слева двери, заставил меня открыть глаза и обернуться в ту сторону. Повеяло холодом. На пороге шестьдесят шестой палаты стоял граф Дракула. Легенда Румынии, зверь из ночных кошмаров, пламя сегодняшней майской ночи. Но сейчас он мало напоминал того ухмыляющегося безмятежного любовника, шепчущего грязные фразочки мне на ухо, коим был всю эту ночь. От него исходила заряженная волна ярости, внушающая такой леденящий душу ужас, что это было невозможно не ощутить даже на расстоянии. Он что-то произнес на латыни и добавил лишь одно слово на английском «убирайся», после чего змеемонстр сложил капюшон и с, как мне показалось, жалобным и неудовлетворенным шипением, извиваясь всем своим огромным телом, прополз через дверь шестьдесят пятой палаты и скрылся в ней. — Делай ноги быстрее отсюда. — Раздался его голос у меня в голове, хотя сам он лишь слегка кивнул мне и не произнес ни слова. — Этот этаж кишит чудовищными тварями. Не хватало еще, чтобы тебя сожрал какой-нибудь змееносец. Дальше я помню смутно. Как пулей сбежала по лестнице; выбежала из больницы на парковку; отметила, что уже рассвет; оглянулась полуслепыми глазами, разыскивая такси, а потом услышала баюкающий мягкий голос таксиста с хорошо различимым акцентом. — Сюда, пожалуйста, мысс Уылсон. Да, именно так это и прозвучало — через «ы». Адрес водитель уже знал, называть не пришлось. Мимо ресепшна своей гостиницы я пробежала на бешеной скорости, чтобы никто не заметил адский микс из больничного халата и тела в крови, лишь на своем третьем этаже осознав, что я не взяла ключ-карту. На мое везение номер почему-то оказался не заперт. Быть может, клинер после уборки оставила дверь открытой? Захлопнув дверь за собой, я вошла в ванную комнату, скинула с себя халат и влезла в душ. Когда струи воды сделали свое дело и смыли с меня всю запекшуюся кровь, осмотрев себя, мне стало дурно. В состоянии неконтролируемого ужаса я сползла по стенке и, сев на пол душевой, зашлась истерическими рыданиями. Раны и правда затянулись. Но как? Этот вампирский мудак искалечил меня, пометив как свою территорию, чтобы я впредь уже никому никогда не досталась. Мое тело больше не было красивым. Я вся была покрыта зарубцевавшимися белыми шрамами в форме полумесяцев в местах укусов. И это я еще молчу о безобразных разлившихся багровыми чернилами по шее, груди, животу и ногам кровоподтеках и гематомах. — Боже правый, что я позволила с собой сделать? Я уткнулась головой в колени, не в силах прекратить истерический поток рыданий, когда внезапный запах сбил меня с толку, заставив оторваться от страданий по поводу увечий. Отчетливо пахло гниением. Но от чего? Я даже вылезла из душа, чтобы проверить, не пахнет ли халат, запачканный кровью. Но халат не пах. Зато когда я приблизила руку к носу, мне в голову резко ударила трупная вонь. Почувствовав, как пошатнулась земля под ногами от ужаса, разлившегося тряской по всему телу, я осела на пол, прислонившись спиной к душевой кабине. Воняла моя кожа. И не потому что на мне остался его запах, ведь я вымылась с мылом начисто. Мертвец был со мной. Мертвец был ВО МНЕ. Как мало (практически ничего) я знала о трупных ядах. При контакте с кожей они смертельны для живого человека. А он меня драл несколько часов подряд — мертвое к живому. Теперь я буду разлагаться изнутри, пока не умру. В общем-то, и поделом мне — слишком уж хотела соития с сыном Сатаны, кричала в его объятиях, как подзаборная шалава. Теперь пришел час расплаты. Я опустила голову на скрещенные пальцы рук, поджав ноги под себя. Ни молиться, ни каяться, ни даже плакать уже не осталось сил.
