ГЛАВА 4 — ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ
7 ноября 2024 г., 01:20
ГЛАВА 4 — ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ
А я искренне верю, что однажды наступит такой день, когда я приду в незнакомое мне место и пойму, что здесь — мой дом.
Я так и пролежала до звонка будильника, ни на минуту не сомкнув глаз. Приступ головной боли сдавливал мой затылок, сжимал виски, а перед глазами танцевали пестрые блики ауры. Я ни на долю секунды не могла перестать думать о том, что со мной случилось из-за моего бесшабашного упрямства и ослиной упертости. Сколько раз надо человека предупредить об опасности, чтобы ему перестало хотеться геройствовать?.. Четвертый этаж; едва мерцающий свет; запустение и запах затхлости; шестьдесят шестая палата; ужасающая пирамида из обескровленных трупов на полу; черные глаза зверя; его аромат — смесь из запахов зефира, ванили, тления и сандала; его ледяные руки на моем теле; его обжигающая мертвецким холодом плоть внутри меня; его острые, как ножи, клыки и кровь… Кровь, покидающая мое тело. На его руках и губах, по всему моему телу, на постели и на полу. Обморок. Шрамы, которые уже никогда не заживут. Запах разложения, исходящий от моей собственной кожи. — Господи… — Только и выдохнула я. Теперь мне было доподлинно понятно, почему мама с такой одержимостью пыталась удержать меня при Боге. О какой опасности она говорила и за что била и таскала меня за волосы. Физические наказания были ее криком о помощи. Она желала, пусть и через боль, заставить меня понять, какой путь не следует выбирать, какой путь утащит меня прямиком в ад. Но помимо моей душевной и физической боли была еще одна серьезная проблема. Я давала обещание мистеру Стэнфилду о том, что буду ответственным работником. Что ему не придется краснеть из-за меня. И что же я сделала практически в первый же рабочий день? Ослушалась его строгого запрета подниматься на четвертый этаж, а потом еще и покинула свой пост, сбежав с ночного дежурства, чтобы отмыться от крови, оставив своих пациентов черт знает на кого. Что же мне делать? Как оправдаться? И как не потерять работу, которую с таким трудом получила? На данный момент у меня не было ответов ни на один из этих вопросов… Но даже это не было пределом моих возможностей творить дичь. Мало того, что я допустила сделать с собой; мало того, что я поступила максимально безответственно, сбежав со смены; так я еще и освободила от заточения древнее зло, убрав все распятия с окон и стен его палаты. Если до этого момента не выживали только те люди, которые по чистой случайности забредали на проклятый четвертый этаж, то чего стоило ждать сегодня, когда ОН свободен сам идти, куда захочется?.. И это после многих лет заточения и голода, утоляемого раз в столетие, когда какой-нибудь дурачок случайно сам забредет к нему! Я содрогнулась и вжала голову в плечи, закрыв лицо ладонями. Может, спрятать голову в песок, как страус? Взять и просто не ходить на работу? Сбежать отсюда подальше, далеко-далеко от проклятого Чикаго, и больше никогда не оборачиваться назад?.. Возможно, была бы я умной, так бы и поступила. Но в первую очередь я — не умная, а ответственная. Я совершила несколько фатальных непростительных ошибок, мне их и разгребать… От нервного тремора горело все тело, а еще зудело, чесалось и болело, будто я побывала в улье разъяренных пчел. Пчел… Скорее уж у вампира на клыках. Мне не было ни оправдания, ни прощения, но при всем этом я даже не могла дать себе внятный ответ, возвращаюсь я ради того, чтобы взять на себя ответственность за произошедшее и узреть воочию, что я натворила, или просто лихорадочный дурман вновь тянет меня в шестьдесят шестую, чтобы еще раз его увидеть. Или не только увидеть… Моя фантазия уже была готова снова погрузить меня в пучину воспоминаний о прошлой ночи, но я с силой тряхнула головой, чтобы избавиться от наваждения. — Ну уж нет! Нет, нет и еще раз нет! Как вообще можно об этом вспоминать и еще и желать повторения этого омерзительного акта? Язык мертвеца вполз в каждое отверстие моего тела. Господи, надо рот прополоскать с порошком и святой водой! Конченая. Безответственная. Падшая. Идиотка! Казалось, что, даже сгорев на костре, я не искуплю своего низменного греха. Я так низко пала… — Ну, это еще далеко не предел. — Внезапно раздался в моей голове насмешливый тихий и вкрадчивый голос с хрипотцой. — У тебя еще все время мира так низко пасть, что вчерашнее покажется чуть ли не актом благотворительности. — То есть это еще не предел? — Скептически ответила я ему силой мысли. — Далеко нет. Я живу половину тысячелетия и видел людей, творивших такие зверства, которые и вообразить себе не могли до этого. Да и сам я причинил немало зла. По сравнению с плохими людьми ты — просто ангелочек. Виновный лишь в том, что сохнешь по монстру и убийце. — Да не сохну я. — Стиснув зубы, злобно буркнула я себе под нос. — Сегодня ночью я была под твоим гипнозом, а это не считается. Настоящая я после снов, навеянных тобой, просыпается с криком в состоянии непреодолимого ужаса и шока от того, что ты с ней выделывал, гребаный мертвый садюга. — Есть пара мыслей, из-за чего такая реакция. Это блокировка. Но расскажу об этом позднее, когда будешь к этому готова. Ни к чему в первый же день взрывать тебе мозг. — Не расскажешь сейчас, потому что нечего рассказывать. Видимо, твоему дьяволейшеству трудно смириться с тем, что женщина может тебя не хотеть без использования на ней чар принуждения. — Парировала я, удовлетворенно хмыкнув. — Проверим, когда останемся наедине, вздорная сучка. — По его голосу было понятно, что и он довольно ухмылялся. — Когда будешь снова сладко постанывать мне на ухо: «Владислав, о, Владислав, милый, отымей меня, как паскудную шалаву». Твои слова, не мои». Парировать было нечем, поэтому я прикусила язык и стала собираться на работу. На удивление, раздевшись, я обнаружила, что рубцы и шрамы, оставленные на моем теле Принцем Тьмы значительно побледнели, даже побелели, что вызвало слабый вздох облегчения, но, разумеется, окончательно они никуда не делись, так что моя нездоровая паранойя внушала мне, что их видно через кофту с длинными рукавами, как водителю такси, который довез меня до работы (разумеется, не доехав до ворот), так и каждому прохожему, мимо которого я пробегала короткое расстояние от места остановки такси до входа в больницу, будто они горели языками пламени поверх одежды, чтобы каждый, кто мог их увидеть, ткнул в меня пальцем и обвинил в моих грехах, которые после смерти неминуемо низвергнут меня в ад. Я не смела даже поднять взгляд и посмотреть в их лица, потому что мне казалось, что они ВСЕ ЗНАЮТ и смеются надо мной, поэтому смотрела только под ноги. Отвлекшись на минуту от своих параноидальных мыслей, я задумалась. Кем же был тот водитель такси, который довез меня до гостиницы и даже не задал ни единого вопроса о том, что со мной случилось, несмотря на то что я села в его машину залитая кровью с головы до ног? Так, будто это нечто обыденное. Он, что, на побегушках у сил зла или мой ночной кошмар зачаровал его? Вторая версия казалась правдоподобнее, а как оно было на самом деле, кто ж теперь разберет. Толкнув входную дверь, я поздоровалась с мистером Коулманом, который бросил на меня удивленный взгляд (ну конечно, только-только вваливаюсь на работу, когда должна была ночевать в больнице), а затем максимально ускорила шаг, чтобы избежать расспросов. Галопом я преодолела лестницу от первого до третьего этажа и вбежала в ординаторскую. Новый халат, черт, черт, черт, где его взять? Порывшись по шкафчикам, я нашла один, явно ношенный, да и больше размера на два, но один плюс у него все-таки был — он скрывал ноги до самых голеней и, соответственно, прятал шрамы и рубцы на внутренних сторонах бедер и ниже. Переодевшись максимально быстро, пока никто не вошел и не увидел, чем меня одарил мой кровососущий любовник, я оставила сумку, джинсы и свитер в одном из шкафчиков и, скрестив пальцы на удачу, на которую я не особо надеялась, я вышла из ординаторской и спустилась на второй этаж, готовясь принять последствия собственных деяний, какими бы они ни были, с открытыми глазами... Я ожидала, что будет плохо, но чтобы настолько… Холл был заставлен каталками, накрытыми простынями, залитыми кровью. В общей сумме я насчитала двенадцать каталок. Господи… Я зажала рот, чтобы не закричать. По щекам в ту же минуту заструились крупные слезы. Приступ тошноты подкатил комом к горлу. Волна жара ушла из макушки в пятки, и тут же все тело начало трястись от ужаса. Бедный мистер Уингфилд стал жертвой трагедии, сунувшись, куда не стоило. Но то, что я вижу здесь и сейчас… Целиком и полностью моя ответственность и моя вина. И мне теперь с этим жить до конца своих дней. Все равно, что взять пистолет в руки и в упор расстрелять ни в чем не повинных, беззащитных и слабых людей. Теперь я ничем не отличалась от любого убийцы. Капризная взбалмошная мокрощелка, которая так возжелала чудовище, что, не задумываясь, отдала за ночь наслаждения двенадцать живых душ и жизней. Только вчера я обвиняла Стэнфилда в том, что он — монстр, но на самом деле в этом помещении было лишь одно чудовище. Я. Было сложно в случившемся обвинить даже Владислава. Я вздрогнула. Кажется, впервые наедине с собой я назвала его по имени, а не как обычно «ночным кошмаром», «садистом», «мучителем». Потому что в этой ситуации он сделал то, что должен был сделать. Его заперли, истощали и морили голодом. Вырвавшись, он устроил из больницы закусочную, а кто бы не поступил так на его месте? Но я… Я была в здравом уме и твердой памяти; я давала отчет своим действиям; мне не требовалось убивать, чтобы выжить… Я обрекла их просто так. Просто потому что в тот момент единственное, чего мне хотелось — это, чтобы он освободился и был со мной. Любой ценой. И вот они последствия этой любой цены. На этот раз я пересекла черту, и не видать мне рая, как собственных ушей, потому что Бог меня за это никогда не простит. В этот момент мимо меня прошел Алан, и, краем глаза заметив меня, резко затормозил, чтобы схватить за предплечье и потащить за собой. Сквозь зубы едва слышно, чтобы могла услышать только я, он прошипел. — Живо ко мне. Дотащив меня до двери своего кабинета, он открыл ее и с силой втолкнул меня внутрь, затем зашел сам. Я окинула его оценивающим взглядом. Мертвенно-бледный, как полотно, с выступившей от напряжения веной на лбу, с залегшими черными тенями под глазами, сейчас он выглядел гораздо старше своего настоящего возраста. — Я предполагал, что, когда берешь подростка на работу, проблем не оберешься, но ты клялась, что будешь работать ответственно! Что мне с тобой делать? Оштрафовать? Уволить? С удовольствием бы сделал и то, и то, но, увы, я сейчас в бедственном положении, и мне нужна любая посильная помощь. Не смей даже думать, что ты прощена за побег со смены, но сейчас на время отложим это. Сейчас просто послушай. Не возражай, не перечь, не задавай лишних вопросов. Как знать, возможно, твоя беспечность спасла тебе жизнь. Я знаю, что ты не поверила в то, что старика Уингфилда сгубил несчастный случай, и ты права. Это место — не то, чем кажется. Психиатрическая Больница №14 штата Иллинойс уже более века служит тюрьмой для самых опасных существ в мире. — Заведующий понизил голос. — Самых уродливых и кровожадных монстров и чудовищ, которыми люди пугают своих непослушных детей. С незапамятных времен Святой Орден из Ватикана ведет на них охоту руками своих лучших охотников. Изловив чудовище, охотник убивает его, а если убить монстра невозможно, или Святой Орден не знает, как это сделать, охотник отвозит плененное чудище в одно из таких мест, как наше. По всему миру их около пятидесяти. В нашей стране почти половина — двадцать три филиала, и эта больница — один из основных тюремных штабов. Охотники не сводят глаз с этих мест, приглядывая за своими заклятыми врагами, чтобы у них не было ни малейшего шанса выбраться отсюда. Опытные маги ставят невидимые барьеры, чтобы ни одна тварь не покинула место своего заключения. Но похоже, что эти барьеры истончились за последнее время, а охотники последние две недели перегружены работой и физически не могут до нас добраться. Кроме них никто не в курсе: ни власти, ни сами пациенты, о том, какое зло заточено в этих стенах. А если кто и заподозрит что-то неладное, в виду своего психического недуга он не сможет никому ничего доказать. Ты думала, что я — монстр, что я экономлю бюджет на своих пациентах, только потому что в списке вечернего обхода не было информации о четвертом этаже, так знай, что правда в том, что на четвертом этаже нет ни одного человека. Весь четвертый этаж — не больница, а тюрьма. В каком-то смысле меня и правда можно считать монстром. Я заключил опасных хищников в непосредственной близости от людей, но, с другой стороны, где вообще может быть безопасно их содержать? То-то и оно, что нигде. Очень важно, чтобы правда не всплыла на поверхность во внешнем мире, во избежание паники и хаоса. Потому что человеческое любопытство порой сильнее страха, и в этом все наши людские беды. Винсент Уингфилд устал бояться, и, когда сестра Марта за ним не уследила, ушел на четвертый этаж. Думаю, он хотел воочию столкнуться с демонами, в существование которых свято верил. Он заплатил за этот поход своей жизнью. Его смерть запустила цепочку последующих кошмарных событий. Мне пока неизвестно, как это случилось. Либо дело в том, что барьеры истончились, либо кровь бедного Уингфилда дала ему сил, но сегодня ночью самая опасная и могущественная тварь из всех вырвалась на свободу после сорока лет заключения. Он бежал дважды — три года назад и почти семнадцать лет назад, но неимоверными силами доблестных служителей Ватикана его снова вернули сюда. Вырвавшись на свободу и линчевав двенадцать человек, он обрел полную силу. Теперь никто не в безопасности, потому что тот, о ком я говорю — сам Сатана во плоти. Он выглядит, как человек, но его душа — душа абсолютного зла. Пророчество монахов Святого Ордена, дошедшее до наших дней аж с пятнадцатого века, гласит, что когда он отыщет свою погибшую почти шестьсот лет назад супругу, которая перерождается из столетия в столетие в новом теле, вся сеть миров, все, что тебе дорого и мило, обратится в пепел, потому что она — ключ. Ключ к воцарению вечной ночи над всеми существующими мирами. Да, ты не ослышалась. Этот мир — не единственный, есть и другие. Но сколько им осталось существовать — это большой вопрос. Возможно, недолго. Когда жестокий деспот и ненасытный кровопийца сядет на трон, человечеству придет конец. Пока он заперт здесь, его приспешники ищут эту девушку по всему миру. Ту, которой он поклялся в вечной любви, еще будучи человеком. А вампирские пары создаются один раз на весь срок бессмертного существования, поэтому он ни перед чем не остановится, чтобы вернуть ее и уничтожить все человечество. То, что он выглядит, как человек, помогает ему находить союзников в мире смертных. Отлично зная все людские пороки, он склоняет своих жертв работать на себя, одним обещая богатство и славу, другим — вечную жизнь; девушек же искушает клятвами в вечной любви, но итог всегда один. Единственное вознаграждение, коим он одаривает своих приспешников в итоге, — это смерть, когда они сделают всю грязную работу и становятся ему больше не нужны. Я говорю это, чтобы предупредить, потому что знаю, что девчонке подростку очень легко заморочить голову. Каким бы вежливым, учтивым и внимательным ни казался незнакомец, который попросит оказать ему услугу, просто не слушай, и лучше беги… Теперь ты знаешь все, поэтому... Заведующий запнулся, не окончив фразу. Он смотрел куда-то вбок. На мое плечо. С тяжелым вздохом и я проследила за его взглядом. Это было то самое предплечье, схватив за которое, он тащил меня, как безвольную куклу, до своего кабинета. Поверх рукава белого халата расплылось безобразное бордовое пятно. Следы от укусов хоть и подзажили, но не выдержали грубого обращения с ними. Один из этих следов начал кровоточить, и все мои грехи тут же всплыли на поверхность. — Ты… Господь наш небесный, перед кем я только что распинался… В его глазах тут же отразилась смесь сразу нескольких эмоций: ужас, шок, отвращение, презрение. По инерции заведующий сделал шаг назад, словно я могла бы накинуться на него и вцепиться ему в шею. Тяжело вздохнув, он оперся руками о свой стол, опустив голову к груди, и тихо, обреченно выдохнул со свистом, исходящим из его груди. — И что он обещал взамен на освобождение? Вечную жизнь с ним вместе? Богатство? Власть? Любовь? Неужели ты — такая непроходимая идиотка, чтобы поверить в это? Не нужна ты ему, как и сотни других, кто помогал ему ради тех же обещаний, что и ты. Ныне они землю удобряют! Потому что нужна ему только она, его ведьма — Маргарита Ланшери, реинкарнацию которой он ищет по всему миру! Как только в твоей помощи отпадет надобность, он тебе перегрызет глотку, как и всем остальным. Ты небось еще и трахалась с ним? Ну так знай, что этим ты уже подписала себе смертный приговор! Теперь ему и убивать тебя нет необходимости, потому что ты сама подохнешь, если он не обратит тебя в вампира, что, разумеется, не входит в его планы. Как думаешь, что станет с твоим телом после физического контакта с живым трупом? С теми ядами, которые источает его мертвая плоть? Ты сгниешь изнутри заживо за пару месяцев. Твои песочные часы уже начали обратный отсчет, кретинка тупая! Раздался телефонный звонок. Заведующий взял трубку и, не выслушав собеседника, коротко бросил. — Код черный. Экстренно собери всех ко мне в кабинет. Я неоднократно говорил, что с собой брать на случай черного кода. Не облажайся, поняла?.. Повесив трубку и заложив руки за спину, мой начальник превратился в живой маятник, перемещаясь из одного угла кабинета в другой и назад. Я сбилась со счета сколько раз Алан Мартин Стэнфилд прошел мимо меня, невротически стиснув ладони в кулаки. Я потеряла счет времени, практически не слышала стука своего сердца и звука своего дыхания. Опустив голову и не поднимая глаз, я ощущала чувство всепоглощающего стыда и вины, которую ничем нельзя искупить. Наконец, он остановился, утер пот со лба и бросил на меня уничтожающий взгляд, а затем подошел ближе и схватил за плечи так сильно, что я зажмурилась от боли. — Я и остальной персонал больницы — все, кто в курсе того, чем мы здесь занимаемся, будем судить тебя со всей строгостью. Можешь забыть о своих правах и свободах. Чикаго — не самый обычный город в Соединенных Штатах и в мире, в целом. Он находится на границе двух миров и наполовину принадлежит миру иллюзий, поэтому здесь действуют только самые древние первобытные законы, где смерть оплачивают смертью. На твоей совести не одна, а целых двенадцать смертей, поэтому приговор более чем очевиден. Я пригрел гадюку у себя на груди, которая ужалила меня прямо в сердце, которая одним движением руки, убрав все кресты и распятия, уничтожила труды Святого Ордена, охотников, которые годами колесили по миру, чтобы поймать это чудовище, и мои труды. Которая обрекла на мучительную погибель двенадцать невинных душ. Пусть мои коллеги решают, что с тобой делать. Что бы они ни решили, для тебя это будет гуманная смерть. Раствор пентобарбитала натрия через капельницу в вену, и ты тихо и мирно уснешь навечно. Уж поверь мне, твой возлюбленный мертвец убьет тебя гораздо болезненнее нас. — А с чего Вы вообще решили, что он станет меня убивать? — Сквозь зубы процедила я. Не знаю, куда делся страх. Его не было. Осознав, что мне грозит смерть от рук собственных коллег, которые только вчера желали мне хорошей смены, я подняла голову и посмотрела заведующему прямо в глаза в упор, вложив в свой взгляд все презрение, что во мне было. — Не находите, что было бы глупо только отыскать свою любовь, которую ждал несколько веков, а потом за пару дней убить ее?.. Нечего сказать, я произвела эффект. Стэнфилд побледнел и как-то резко осунулся. — Блефуешь, сучка. Ты не раз слышала эту историю и от меня, и от него, и решила этим воспользоваться, чтобы спасти свое положение! Я недобро усмехнулась. — Да неужели, доктор? Разве это что-то меняет? Если я — действительно реинкарнация Маргариты, как ее там, Вы меня не убьете что ли? Вместо ответа он резко рванул халат с моего правого плеча так, что ткань издала густой звук, затрещала и, в конце концов, порвалась. А на плече он увидел ту самую метку, которую я всегда считала родимым пятном. Змею с короной на голове, своим телом обвивающую розу. — Я надеялся, что ты врешь. Но ты и правда она. — С неподдельным ужасом в глазах заведующий отшатнулся от меня и продолжил пятиться вглубь кабинета. — Змей — это он. Дракон, демон, Дракула. Библейский символ искушающего Дьявола. Роза — женское начало. Ты. А эта корона… Это символ его будущего воцарения. Воцарения его и извечной ночи. Отыскав розу, он обретет полную силу и получит ключи от царства. Не обретет... Уже обрел! Господи. Все миры обречены на гибель. Нам всем конец. Такая метка была только у нее. У его ведьмы, его шлюхи, Маргариты Ланшери. Она была настолько порочной тварью, что ей выжгли точно такое же клеймо, когда она была еще совсем ребенком, а обвинили в колдовстве и сожгли в тысяча четыреста шестьдесят втором году. Ты и правда — та, за кого он отдаст свою жизнь снова, ведь шестьсот лет назад он сразу же покончил с собой, когда ее сожгли. В любом случае, это не меняет плана. Мы могли бы убить изменницу, которая предала нашу больницу, а теперь совершим богоугодное дело, убив шлюху не-мертвого. До следующей реинкарнации могут пройти десятки лет. Это отсрочит гибель миров. И это наша священная миссия, которую нам доверил сам Бог сегодня.***
Казалось, что время замедлилось. Или замедлилась я сама. Слова Стэнфилда доносились до меня откуда-то очень издалека. Словно в кататоническом ступоре я наблюдала, как нарочито медленно он открывает ящичек в своем столе и вытаскивает оттуда стерильный острый скальпель. Только когда блик лампы отразился на лезвии медицинского прибора, блеснув, как луч яркого летнего солнца в полумраке кабинета, я ожила, осознав, что угроза моего убийства — не бред и не дурацкая шутка. Что слова «розыгрыш» за всеми этими ужасными и абсурдными обещаниями сделать мне смертельную инъекцию не последует, а доктор Стэнфилд не улыбнется своей голливудской белозубой улыбкой и не позовет меня отдохнуть на чашечку чая в ординаторскую. — Твою мать! — Только и выдохнула я и рванула к двери на выход. Алан не спешил догонять меня. Он знал, что в этой больнице мне негде от него спрятаться. И не только от него. Похоже, что, объявив черный код по телефону, он успел предупредить весь медперсонал. Едва выскочив из кабинета, я наткнулась на вооруженную до зубов скальпелями и шприцами живую стену из сотрудников Психиатрической Больницы штата Иллинойс №14, двигавшуюся по направлению к кабинету заведующего и возглавляемую сестрой Мартой. Но я и не планировала прятаться в больнице. Сейчас я видела единственное спасение своей простой незамысловатой жизни, и достичь его можно было, только вернувшись на четвертый этаж, ставший тюрьмой для пойманных Святым Орденом монстров и чудовищ, и обратившись к своему ночному кошмару за помощью. Пока я отступала ко второй лестнице, из кабинета вышел Алан и возглавил толпу. Я пятилась к лестнице спиной. Я оглохла. Я не слышала ничего, кроме ударов собственного бешено колотящегося сердца. Шаг, второй, потом я развернулась и побежала. А перед глазами неистово мелькали обращенные на меня взгляды толпы, преследовавшей меня: яростные, безумные, жаждущие моей смерти. Сейчас только белые халаты отличали их от их же собственных пациентов. Сестра Марта окрикнула меня. — Тебе нигде не спрятаться от нас, Лора! Зачем тратить силы на побег? Остановись и сдайся, и тогда получишь свой безболезненный укол. Будешь сопротивляться, придется уродовать скальпелем это смазливое кукольное личико, пока все его черты не смешаются в единый кусок кровавого мяса! — Пошла к черту, тварь! — Выкрикнула я на бегу, и, наконец-то, выбежав на ступени лестницы, припустила вверх, что было сил. Казалось, само время остановилось, и четыре лестничных пролета никогда не закончатся. Обыденное в простой день количество ступенек кажется бесконечным в тот день, когда спасаешь свою шкуру. Наконец-то, третий этаж. Сердце стучало у меня в висках так гулко, словно это был шум раскатов грома. Долбаные фанатики, уверовавшие в долбаные сказки! Будьте вы прокляты за ваш нечеловеческий суд по черт знает кем придуманным законам! Четвертый этаж. На мою беду, шестьдесят шестая палата находилась еще и в самом конце коридора. Как же все медленно! Я не оборачивалась назад. Знала, что, увидев кровожадную толпу, жаждущую изрисовать меня скальпелем, могу запросто лишиться чувств или остолбенеть, и тогда мне конец. Пробегая мимо пятьдесят пятой палаты, я наступила каблуком на голову омерзительной кукле с темными локонами и черными глазами-пуговицами, и раздавила ее. Повезло еще, что из-за этого инцидента я не потеряла равновесие. Вглубь по коридору. Все дальше и дальше от лестницы. Все ближе и ближе к шестьдесят шестой палате… На месте! Не раздумывая ни секунды, я резко дернула латунную ручку двери на себя и вбежала внутрь. Где-то в глубине души я надеялась, что страх перед самым кошмарным созданием, заточенным в их больнице, заставит их убояться, и они не войдут, как нечисть, которая не может переступить порог освященной церкви, но я ошибалась. Сначала Стэнфилд, за ним — сестра Марта, за ней и все остальные по одному переступали порог Богом проклятого места. Безрассудство взяло верх над здравым смыслом. Исходя из простой арифметики, их было явно больше, и к тому же они были вооружены, а когда преследователи чувствуют, что жертва уже почти у них в руках, их не остановит даже страх перед логовом самого Дьявола. Легенда всех мифов и историй о вампирах лежал на больничной койке, положив ногу на ногу. Появление медперсонала, проследовавшего в его обитель следом за мной, никоим образом его не удивило и не заставило покинуть свое ложе. Разве что он слегка повернул голову набок, чтобы оценить происходящее, и на губах его появилась безмятежная ухмылка. Всем своим видом он показывал, что наш кипиш не настолько крупный, чтобы заставить его предпринять активные действия. — Ох уж эта мисс Уилсон. В твоей жизни был хоть один безмятежный день без неприятностей? Моя пташка снова в затруднительном положении? — По-твоему, вооруженная скальпелями и шприцами толпа, жаждущая твоей смерти, именно так называется? — Возмущенно воскликнула я, обернувшись к нему спиной, а лицом — к до зубов вооруженной толпе, постепенно отступая в сторону его ложа. Еще один шаг назад, и я наткнулась на койку. Дальше отступать было некуда. Даже спиной я почувствовала, как он закатил глаза. — Не драматизируй, мотылек. Быть может, за зрелищность этому балагану еще и можно поставить десятку, но способность причинить вред или доставить проблемы потянет на слабую троечку. Ничего эти трусливые ублюдки рода человеческого не сделают ни тебе, ни мне. Я почувствовала прикосновение холодной ладони к своей спине и сразу же заметно успокоилась. Это произошло так внезапно, что в мгновение ока жар перестал лихорадить мое тело, а мышцы, скованные пережитым ужасом, заметно расслабились. Владислав соизволил покинуть свою больничную койку и встал рядом со мной, не убирая ладони с моей талии. Заведующий клиники тем временем, окинув своего оппонента взглядом, в котором читалась ненависть, вытащил из кармана серебряное распятие, центр которого венчал массивный рубин. Надавив на камень пальцем и проследив за медленно выезжающим серебряным колом из противосторонней кресту стороны оружия, он снова поднял на нас глаза, в которых через край плескалось презрение. Граф только усмехнулся, обнажив острые клыки. — И мальчик достал свои игрушки. Эх, доктор, мне уже стоит начинать дрожать от паники или умирать от ужаса? — Ты умрешь по-настоящему, проклятая тварь ночи, когда лезвие этого кола войдет тебе прямо в сердце! — Лицо Алана противно искривилось в презрительной усмешке. — А с твоей человеческой потаскушкой будет отдельный разговор. Эту гниющую суку накроет ее предательство всей силой всегда возвращающегося бумеранга. Марта собственными руками изрежет это кукольное личико лезвием так, что эта обезображенная уродина будет вызывать в тебе одно лишь отвращение, и ей будет закрыт путь в твою постель — единственное место, откуда она бы ни за что не вылезла. А когда это случится, и она познает всю боль утраты возлюбленного, эта шваль сдохнет в одиночестве от трупного кадаверина, которым ее заразило твое семя, так и не получив ни вечную жизнь, ни тебя. Владислав с шумом выдохнул. В его глазах зажглось адское пламя всепоглощающей ненависти. При этом ни один мускул в его лице и теле не дрогнул. Единственная фраза графа, брошенная в лицо Алану, предшествовала целой цепочке стремительно развившихся событий. — А вот это ты зря. Ни я, ни кто-либо из присутствующих не успели проследить за перемещением вампира, настолько стремительным оно было. В мгновение ока он оказался рядом со Стэнфилдом, занеся руку с уже заострившимися когтями для смертельного удара. Но кое-кто оказался стремительнее вампира при всей ее обычной человеческой скорости. Сестра Марта. Возникнув словно из ниоткуда, она закрыла заведующего своим телом, приняв удар на себя. Я даже не успела понять, что произошло, как хирургически ровно отсеченная от тела голова медсестры покатилась по полу в угол палаты. Ее тело сохраняло вертикальное положение в пространстве еще несколько мгновений, а потом упало, как подкошенное, по инерции подрагивая в судорогах. Из перерезанного горла фонтанировала кровь. Я прижала руку ко рту, чтобы не вскрикнуть. Мы достаточно долго общались с Мартой на протяжении последних дней, а я даже не смогла заподозрить в ней такую глубокую любовь и привязанность к Алану Стэнфилду. Она даже доли секунды не раздумывала, ринувшись, как обезумевшая, под удар когтей вампира. На Алана страшно было смотреть. Побелев, как мел, он растерял все свое нахальство, всю свою уверенность в себе. Обронив серебряное распятие-кол с крупным рубином на пол, он рухнул на колени к замершему телу, прекратившему всяческую жизнедеятельность, и утробный крик вырвался с воем из его груди. — Марта-а-а-а-а-а-а-а!!! Марта-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!! Господи, не-е-е-е-е-ет. Марта-а-а-а-а-а-а-а!!! — Все равно, что индейку распотрошить. Уголовный кодекс слишком драматизирует, называя убийство человека преступлением в то же время, как убийство птицы таковым не является. А разницы между тем и этим никакой. — Владислав ухмыльнулся и облизал окровавленные пальцы, пробуя кровь убитой на вкус. — Ну что ж. Эта старая шлюха только отсрочила неизбежное. Теперь твоя очередь, нытик. Наклонившись к убитому горем заведующему больницы, он схватил его за горло одной рукой и поднял в воздух над своей головой так, словно взрослый мужчина был не тяжелее пушинки. Медперсонал окаменел без движения. Лишь некоторые из моих бывших коллег, стоявших в первых рядах, испуганно сделали шаг назад. Глаза их поминутно метались от обездвиженного мертвого тела, которое всего пару мгновений назад жило, дышало, говорило и звалось сестрой Мартой, к Стэнфилду, горло которого рука вампира сдавила в мертвом захвате. Яростно размахивая ногами в воздухе, доктор сипел и бешено вращал глазами, обеими руками вцепившись в руку, которая его душила. Тщетно. Из такого захвата было так же невозможно выбраться, как из смертельных объятий полоза. — Уже слышишь песню своей приближающейся смерти, доктор? У каждого она своя. У тебя такая тревожная, такая паническая... Ты боишься умирать, изо всех сил хватаясь за жизнь. Твой страх витает в воздухе. Ты — такая же мерзкая тварь, как и большинство мужских особей твоего поколения. Тебе не было страшно угрожать изрезать ни в чем не повинную девушку; не было страшно убеждать ее в том, что ты убьешь ее, хотя ты прекрасно понимал, что твои попытки заведомо обречены на провал, потому что я не позволю тебе и твоей стае человеческого отребья стать причиной того, что с ее головы хотя бы волос упадет. Зато теперь, перед лицом противника посерьезнее шестнадцатилетней девочки, ты смердишь страхом. Так ведет себя любое бесхребетное ничтожество, которое может справиться только с теми, кто слабее. Прощай, доктор. С удовольствием избавлю тебя от твоей жалкой и бесполезной жизни. Владислав усилил захват так, что даже вены на его руке вздулись. Глаза Алана закатились, лицо начало стремительно синеть, а из приоткрытого рта безвольно свис язык. Почти что невозможным усилием воли я заставила себя оторвать взгляд от мертвого тела Марты и кинуться к графу, хватая его за руку, вложив всю силу голоса в истерический крик. — Нет! Когда Владислав обернулся ко мне, не выпуская Алана Стэнфилда из своей мертвой хватки, в его глазах читалось крайнее удивление. И толика раздражения. По взгляду до конца было невозможно понять, его удивляет то, что я останавливаю его от убийства человека, или то, что я в принципе способна одернуть его, самого могущественного вампира во всех мирах, только что став свидетельницей незавидной участи сестры Марты. Бессмертному садисту было недостаточно удавливать беспомощного человека, который явно уступал ему по силе — он еще и выпустил когти, которые погрузились глубоко под кожу на шее заведующего. Багровые струйки крови зазмеились по удерживавшей жертву правой руке зверя, стекая вниз с безымянного пальца по перстню-печатке с изображением дракона. — Пожалуйста, очень тебя… Вас… Прошу. Отпустите его. Не нужно больше кровопролитий. — Пролепетала я, опустив глаза в пол, потому что под его злым и колючим взглядом мне внезапно стало жутко не по себе. После того, что между нами было прошлой ночью, я как-то заставила себя забыть с какой неуправляемой стихией я имею дело. Каким кошмаром он был для меня так долго. Он мог одним движением руки растереть меня в порошок, и даже не поморщиться, не оглядываясь на то, как страстно целовал и ласкал совсем недавно. — С какой стати? Думаешь, он или его мразь медсестра проявили бы милосердие, если бы меня здесь не было? Твоя красота… Твои нежные черты лица… Они бы без жалости искромсали тебя скальпелями, оставив доживать инвалидом. Я думал, ты пришла ко мне в поисках помощи, а не для того, чтобы критиковать мои методы наказания тех, кто посмел даже подумать о том, чтобы поднять руку на мою любимую. Что-то странное отразилось в его взгляде. Не присущее озлобленному зверю, которым он только что был. Лишь мне он позволил увидеть эту эмоцию. И это был страх. Оказывается, даже такие всемогущие бессмертные создания ночи, которым не ведома жалость, не лишены страха. За маской его холодного саркастичного презрения ко всему живому, таился страх, что кто-то может навредить мне… Мне… Обычной смертной шестнадцатилетней девчонке. Это не укладывалось у меня в голове. — Все, что он собирался сделать мне, навечно останется на его сомнительной совести. Но, прошу, пожалуйста, если ты и правда любишь меня и переживаешь за меня, если для тебя имеет хоть какое-то значение мое слово, отпусти его. Он просто защищает своих, людей, как умеет. Жизни всех беспомощных пациентов этой больницы в его руках. Он отвечает за них. Они без него не справятся… Я знаю, что для тебя эти люди — всего лишь еда, но для меня они важны. Я приносила им пищу, я своими глазами видела их недуги, ощущала их боль, мечтала помочь им, унять их безумие. Это очень тяжело жить с психическим расстройством. Их жизнь похожа на проклятие. Если больница лишится заведующего, кто о них позаботится?.. Молю. Я больше ни о чем не попрошу впредь. Пожалуйста… На мгновение он прикрыл лицо ладонью, самим жестом показывая, как относится к моей просьбе, потом выдохнул и убрал руку от лица. — Люди пришли тебя резать, люди пришли тебя наказывать за ночь любви, люди пришли тебя уничтожить за то, чьей реинкарнацией ты являешься. А ты… Просишь для них милосердия? Мой бедный, маленький, великодушный мотылек, когда ты вернешься домой, я научу тебя, как следует поступать с врагами. А пока что… Владислав вдохнул, как дикий зверь, запах дрожавшего и обезумевшего от шока и боли Алана Стэнфилда и отшвырнул его прямо в центр онемевшей от ужаса толпы из медперсонала. Упав на пол, заведующий сделал короткий вдох и закашлялся. Подбежавшие к нему медсестры поспешили помочь ему подняться на ноги. — Запомни, доктор. — Бессмертный вампир в последний раз обернулся к заведующему больницы. — Ваше нелепое посмешище, то есть великое пророчество монахов о воцарении ночи, так же лживо, как и те монахи, которые его выдумали. Некто по имени Валерий Завоеватель распространил этот слух, чтобы заставить охотиться на меня всех смертных, пока я жив. Сегодня ты вернешься домой и обнимешь свою семью только потому, что так решила твоя королева, которую ты пытался обезобразить и убить. Она милосердна, чего не скажешь обо мне, ведь я бы удавил тебя двумя пальцами одной руки, а потом скормил твой труп бездомным псам, потому что ты и тебе подобные, смертные, — лишь пища для меня. Помни об этом, просыпаясь каждое утро, и молись своему Богу за королеву Лору Дракула, которой ты обязан жизнью. А еще передай своим дружкам охотникам, когда они вернутся, — даже не пытайтесь больше меня преследовать. Потому что с этой минуты нас двое. Будь вас хоть десятки тысяч, но, когда Лора обретет силу бессмертной и вернет себе магию Маргариты, ваши головы украсят пики ворот моего замка. Обернувшись ко мне, Владислав протянул мне руку, испачканную кровью Марты и Алана. — Пойдем отсюда. Нам пора домой. Мы почти шесть веков не были дома вместе. Наконец, пришло время это исправить. Я сжала его ладонь в своей в знак согласия. — Забирайся ко мне на спину. И держись крепче. В случае чего, я, конечно, тебя поймаю, но не хочу заниматься этим весь перелет, потому что путь между мирами неблизкий. Разъединив наши ладони и сделав пару шагов назад, Владислав крутанулся вокруг своей оси на одной ноге, и человек, которого только что видела я и весь медперсонал помимо меня, исчез. Вместо него возникло настоящее чудовище высотой в три моих роста. Оно было бледно-серого цвета, имело мускулистое тело, в котором перекатывались мышцы; два огромных перепончатых крыла, занявшие собой в размахе все пространство палаты и лицо (если слово «лицо» вообще уместно по отношению к такому созданию) с высоко поднятыми висками, пурпурными глазами с вертикальными зрачками, мощными челюстями приоткрытой пасти, в разъеме которой виднелись острые, как лезвия ножей, зубы. Опустившись на пол, он ждал. Уцелевшие медицинские работники отпрянули в ужасе. Кто-то начал судорожно креститься и шептать слова молитвы. Я сама вздрогнула и испытала разливающийся жаром и колющий, словно острыми иглами, ужас в теле. Я колебалась. Да, он только что спас мне жизнь, да, он остался моим единственным выходом в сложившейся ситуации, когда весь род человеческий открыл на меня охоту. Но… Столько лет с самого детства меня учили стремиться к добру и отвергать зло. А он был олицетворением этого зла. Самим Дьяволом. Только что на моих глазах он отрезал голову женщине, и весь пол этой палаты сейчас заливала ее кровь. Это было неправильно. Это шло вразрез со всем, что мне говорила мама, что проповедовал епископ Хейз… Видимо, ему надоело ждать. Я почувствовала легкий укол головной боли в виске, и внезапно в голову хлынули воспоминания прошлой ночи. Наша близость, кожа к коже, я вся горела от страсти, а он был таким холодным. Лед и пламя. Танец его поцелуев на моей шее, перемежавшийся укусами. — Ты не избежишь этого, Лора Уилсон. Ты уже моя. Так было предначертано шестьсот лет назад. После того, как эта фраза явственно прозвучала у меня в голове, внезапно видение исчезло. Монстр смотрел своими пурпурными глазами в мои без отрыва. С трудом преодолевая тряску в коленях, я сделала шаг вперед и коснулась его лба ладонью. Эта личина была такой устрашающей, что я дрожала всем телом. Но после того видения, которое он мне ниспослал, дрожь была лишь остаточным явлением. Я больше не испытывала страха. Встав на колени ему на крыло, я взобралась на спину чудовища и накрепко обвила его руками за шею, склонив голову к его голове и прошептав. — Я разрушаю все, во что верила. Все, что считала правильным всю свою жизнь... И снова тот же голос, который говорил не вслух, а в глубине моего подсознания. — Ты не пожалеешь об этом, мой хрупкий мотылек. В отличие от этих людей я никогда тебя не обижу. — Тогда остается только пожелать нам счастливого пути. — Держись крепче. Взлетаем. — Предупредил зверь. Я стиснула еще крепче пальцы в замок под его шеей. Взмахнув своими могучими крыльями, монстр раскидал перепуганный медперсонал, пробил огромную дыру в потолке, выбил окно палаты и полетел навстречу голубому небу и облакам… Я никогда не была нигде, кроме собственного города и Чикаго, не покидала пределов Соединенных Штатов, поэтому даже не было возможности сравнить этот полет с перелетом на самолете. Все мне было в новинку. Ветер безжалостно свистел в ушах и развевал мои волосы, которые ежеминутно били по щекам и постоянно лезли в глаза. Зверь набрал приличную высоту, и мы летели вперед по голубому покрывалу, на огромной скорости оставляя позади одно пушистое белое облачко за другим. Солнце весело припекало, создавая вполне идиллическую картинку, если, конечно, не думать о том, что я сижу на спине огромного нетопыря, являющегося ключевой фигурой различных мифов и легенд о кровососущих демонах ночи. Граф Владислав Дракула собственной персоной. Ну просто охренеть! Когда я устала охреневать от происходящего, я отпустила все мысли и тревоги на волю, решив — будь что будет. Пролетая мимо Грант-парка, нетопырь приступил к снижению. Утро было в самом разгаре, но никого не было видно в тенистых зеленых аллеях. Пройдет всего час-два, и это место наполнится шумом суровых, но добрых голосов матерей и звонких, словно трели, детских. Опустившись под раскидистое огромное дерево, вампир дал мне сойти вниз на землю по своему крылу и принял человеческое обличие. — Солнце для меня не смертельно. — Выдохнул он, опустившись на землю под дерево и согнув левую ногу в колене. — Но выматывает. Слишком уж активное. Вернемся к перелету на закате, а пока отдохнем. Главное, что оторвались от шизиков. Несмотря на то, что он бравировал, дыхание давалось графу с трудом, а на мертвенно-бледном лице проступали алые ожоги. — Не думаю, что они стали бы преследовать. — Сказала я, поправив подол медицинского халата и усаживаясь рядом. Не рассчитав расстояние должным образом, я задела его плечо своим, пока садилась. Краска ударила мне в лицо, и я опустила взгляд вниз. — Сначала, я думаю, им стоит отстирать штаны. Он не ответил. Только сидел и смотрел на меня отчего-то опечаленным взглядом. Глубина его черных глаз казалась бездонной, но в этот миг он не выглядел устрашающе. Взглянув на него сейчас, мне не казалось, что я смотрю в глаза самой Смерти. Я улыбнулась. Солнце светило мне прямо в глаза, поэтому я смотрела только одним глазом, прищурив другой. — Ну что ты так смотришь? — Сложно поверить, что поиски окончились, и ты на самом деле сейчас здесь со мной. Ни один смертный человек не сможет себе представить, что такое ожидать свою возлюбленную шесть веков. Я — зверь, монстр, чудовище. Мое сердце перестало биться еще в тысяча четыреста шестьдесят втором году, но при этом сейчас оно болит. Болит мертвое сердце, которое уже не может испытывать боль. Болит фантомной болью. Потому что сегодня я чуть не потерял тебя снова, едва отыскав. В третий раз. И в каждый последующий раз, когда случается трагедия, не становится легче привыкнуть к тому, что Судьба постоянно тебя отнимает у меня. Видимо, потому что монстры не заслуживают свое «долго и счастливо». — С какой-то удрученной нежностью, не свойственной зверю вроде него, он убрал прядь волос с моей щеки, заправив ее за ухо, а потом провел тыльной стороной ладони по моей щеке и шее. Я закрыла глаза, дрогнув всем телом. Тихий стон невольно сорвался с моих губ. От прикосновений ледяной руки по телу поползли мурашки. Еще пару мгновений он смотрел на меня, потом отвернулся. — Ты — не чудовище, — Наконец, восстановив дыхание, ответила я и коснулась указательным и средним пальцем, бледной, как алебастр, щеки. Он закрыл глаза. Длинные черные ресницы затрепетали. — Монстр, каким ты себя считаешь, убил бы и заведующего больницы, и всех тех людей из персонала. Но ты отпустил их, когда я тебя попросила. — Это не значит, что я — не монстр. Просто дело в том, что я не могу сопротивляться тебе, Рита. Ты была бы совсем другого мнения обо мне, узнав скольких я убил за эти шесть столетий. — Открыв глаза, он снова посмотрел на меня, но во взгляде уже не было той уязвленной нежности, которая делала его так похожим на обычного человека. Ее сменил уже привычный и хорошо знакомый мне отсутствующий, пустой и холодный взгляд. — Тебе сегодня пришлось через многое пройти, мотылек. Постарайся поспать. Когда мы вылетим поздно вечером, тебе снова придется держаться всеми конечностями, чтобы не сверзнуться, и будет не до сна. А путь предстоит дальний. Хотя, до границы между мирами совсем недолго. Приобняв меня за плечи, он склонил мою голову себе на грудь, запустив пальцы мне в волосы и поглаживая по затылку. Я закрыла глаза. С каждой минутой веки становились все тяжелее. Давали о себе знать стресс и страх неизбежной смерти, через которые мне пришлось пройти сегодня. В какой-то момент все, что думало, дышало, чувствовало и звалось Лорой Уилсон внезапно отключилось и погрузилось в беспробудную темноту. Когда россыпь первых звезд украсила лиловое, постепенно становящееся эбеновым небо, мы снова отправились в путь. Звезды, казалось, были так близко, что только протяни руку, и сорвешь любую из них. Глядя на них, таких ярких, но таких молчаливых, что-то очень тревожное зашевелилось у меня в груди. Что-то очень похожее на тоску одиночества. Я покидала привычный мне мир людей, и в нем не осталось ни одной живой души, которой было бы на меня не плевать. Разве что, кроме отца. Тяжкий груз повис на моем сердце. Хоть я и не скучала по дому и Саре, тем не менее отпустить свое прошлое, хоть и хреновое, но понятное, оказалось почему-то страшно. Будущее обещало быть прекрасным, но оно было неизведанным. А неизведанное всегда меня пугало. Мне предстояло вступить в новый этап своего бытия, а я боялась этого. Наверное, каждый на пороге своей новой жизни испытывает подобный страх. Страх перед неизвестностью. Мы летели по моим ощущениям еще примерно двои суток. По крайней мере, два раза нас приветствовал рассвет, и провожал закат. Ровно один раз мы приземлились на парковке в полночь, и граф загипнотизировал продавца, чтобы я могла взять себе еды и воды на остаток пути, потому что ни у кого из нас в кармане даже мелочи не обнаружилось. К началу третьих суток наш долгий перелет подошел к концу, когда в небе загорелась первая утренняя звезда, а под нами показались устремившиеся в небо мрачные шпили черного, как ночь, средневекового замка. — Прибыли. — Послышался его голос у меня в голове. Сделав несколько последних взмахов крыльями, мой экипаж начал снижаться на поляну возле замка. — Вот это да! — Восхищенная до мурашек массивным и древним готическим сооружением, только и выдохнула я.***
Когда мы еще едва заметили на линии горизонта шпили величественного средневекового замка, я и вообразить себе не могла, что, если смотреть на него с земли, островерхие края башен уходят так высоко в небо, что их становится практически невозможно разглядеть за пеленой утреннего тумана, который полностью заволок собой небо, скрыв не только башни замка, но и солнечный свет от наших глаз. — Наконец-то, родная земля, где я могу управлять погодой. — Ухмыльнулся граф, перевоплотившись из устрашающего монстра в свою человеческую ипостась, и, подойдя ко мне, взял меня за руку. Я все еще молчаливо взирала на могущественное сооружение с благоговением и капелькой тревоги. Громада была такой древней, при этом казалась несокрушимой. Она была исполнена абсолютным безмолвием. Не то от трепета перед своим будущим домом, не то от прикосновения ледяной ладони мурашки поползли по коже. — Ой… — Это все, что я смогла выдать, боковым зрением увидев свои ноги. Их украшала пара светло-голубых туфелек, блистающих стразами и кристаллами, на удобном, устойчивом каблуке. Исчез и белый халат — униформа Психиатрической Больницы №14 штата Иллинойс. Вместо него я была одета в голубое шелковое платье на широких бретелях с тугим корсетом, плотно облегающим грудь и бедра. Подвенечным шлейфом небесного цвета шелк струился и за моей спиной, придавая платью фасон свадебного. Мои руки оказались обнажены до плеч, и, осмотрев их, я обнаружила еще кое-что. Все шрамы и рубцы, которые я получила (сто лет назад в прошлой жизни?) несколько дней назад, в первую ночь, как я сунулась на четвертый этаж, исчезли, как по волшебству. Моя бледная кожа с синими прожилками вен напоминала хрупкий фарфор, не тронутый физическим абьюзом того, кто сейчас держал меня за руку. — Как такое вообще возможно? — Я оторвала взгляд от своего наряда, посмотрев Владиславу в глаза, ожидая простого и понятного ответа, который даст объяснение этому мороку. — Наш мир к тебе ластится, как маленький зверек. В пятнадцатом веке ты была самой могущественной ведьмой нашего измерения. Эта земля чувствует твое возвращение и пытается выразить свое почтение. Она хочет тебе понравиться. Коротко, одним словом — магия. — Улыбнулся вампир. Легкий, как перышко, и уже предвещающий наступление лета весенний ветерок слегка касался моей кожи, ерошил мои длинные волосы, завитые в тугие локоны и забранные в высокую прическу (да, на смене одежды преображение не закончилось). Из аксессуаров я приметила золотое кольцо с лазуритом на среднем пальце правой руки и длинные золотые серьги с сапфирами. — Ну вот мы и дома. — Продолжил тираду Владислав. — Половину тысячелетия спустя. Стоило продать душу и обречь себя на превращение в чудовище, чтобы дожить до этого момента и стоять сейчас здесь с тобой. Он посмотрел на меня взглядом, в котором лучилась почти что-нежность, но в глазах, конечно же, плясали чертики, потому что он говорил о превращении в монстра в такой жертвенной манере, но прекрасно знал, что я ему ни за что не поверю, потому что его не просто устраивала абсолютно всем жизнь Богом проклятого существа — она была ему в кайф. Он упивался тем, кто он есть, и вообще ни о чем не жалел. И это было очевидно, как то, что день бел, а ночь черна. Я взглянула на него ровно на одно мгновение, но минуты через две поняла, что бесстыдно пялюсь. Пялюсь на эту обезоруживающую улыбку на его тонких и обескровленных бледных губах; на пряди волос, ниспадающие на невыносимо прекрасное лицо; на эту пылающую ярким огнем жажду жизни в глазах. Все, что я сейчас видела и пожирала голодным взглядом, казалось несопоставимым с вампирской природой; природой мучителя, пьющего кровь; природой безжалостного убийцы. Он был идеален до безбожности, но идеален порочно. Каждый взгляд в сторону прирожденного зверя будил зверя и во мне самой. Только жаждущего не крови, хаоса и боли своих жертв, а слиться с ним в единое целое. Навечно. Он так легко умел читать мои мысли. Я покраснела, подумав об этом, и отвернулась, засмущавшись. Это было порочно, постыдно и неправильно, и я не горела желанием, чтобы человек, которого, кроме как во снах, я видела буквально несколько дней в своей жизни, догадался, что моя крыша уехала так далеко и надолго (и уезжала еще дальше, каждый раз, как я его видела) уже стал моей Вселенной, и чем больше я проводила с ним времени, тем больше осознавала, что вскоре не смогу вытерпеть даже часа в разлуке. Он только усмехнулся себе в нос, ни слова не сказав, но и без этого было понятно, что оставить свои мысли при себе у меня не получилось… Попытавшись отвлечься от навязчивых мыслей и унять зов тела, умоляющий о близости, я покрутилась вокруг себя, осматривая место, в котором мне довелось оказаться. Окна замка с массивными металлическими решетками выходили на поляну, на которой мы сейчас находились. За спиной же у нас остался огромный, мрачный, не то дубовый, не то буковый лес, на самой опушке которого я сумела разглядеть крошечную пещеру из белого камня. За лесной грядой в обе стороны по линии горизонта тянулся гребень Карпатских гор, уходивших пиками в высоту. Над горами не было тумана, как над замком, и недавно взошедшее солнце освещало своими лучами хребет, который, необъяснимо почему, искрился и блестел словно радуга, отражающаяся от самоцветов. Лицезрея эту невероятную картину, я восхищенно вздохнула, а потом обернулась на восток от замка. Насколько хватало обзора, в этом направлении я не увидела ничего особо примечательного. Там находилась только очень старая и ветхая, полуразрушенная мельница, которой, судя по внешнему виду, было лет двести, не меньше, да небольшая деревушка из таких же покосившихся ветхих домов, как и мельница. Трансильвания (как я уже догадалась, это была именно она) — запретный райский уголок Румынии, куда еще не ступала своей грузной поступью увесистая нога модерна, где не было места современным технологиям. Наверное, здесь до сих пор ездят на каретах, запряженных лошадьми, хоть в миру и две тысячи четвертый год. Потому что представить бесшумно скользящий мимо вековых дубов, буков и грабов автомобиль, казалось чем-то вопиюще неправильным. — Ну что, так и будем стоять у дверей или все-таки войдем и обрадуем прислугу? — Владислав вопросительно посмотрел на меня и протянул мне руку. Я крепко сжала эту руку в ладони, ощущая, как немеют пальцы от глупого, переполнившего меня через край чувства счастья от простого прикосновения, и сделала несколько шагов ко входу. Массивные двери, украшенные коваными элементами в форме драконов на каждой, сами собой растворились перед нами, словно зазывая войти. На мгновение я ощутила сомнение. Почувствовав это, Владислав крепко сжал мою руку и тихо сказал. — Кончился век гонений и презрения. Клянусь тем, кто я есть, что тебе больше не придется ощущать боль и страдания, не придется быть никем не понятой, странной, не вписывающейся. Я отдаю тебе свою жизнь и свой трон. Каждый, кто посмеет произнести хотя бы одно неучтивое слово в твой адрес, заплатит за это так, как сама пожелаешь. Пока я — король, я даю тебе клятву, что больше никто и ничто не заставит тебя страдать. Я посмотрела на него благодарным взглядом и, не ответив ни слова, просто переступила порог королевского замка, придерживая подол роскошного платья одной рукой и крепко сжимая руку своего темного рыцаря другой. Вопреки тому, что снаружи черный замок производил устрашающее впечатление всем своим видом, внутреннее убранство удивило своей роскошью и многообразием цветов. Сооружение уходило в небеса на три этажа протяженностью около двухсот тридцати футов, куда можно было подняться по винтовой металлической лестнице, декорированной каменными цветами. Разумеется, если у вас нет в наличии огромных крыльев, в случае чего вам не составит труда подняться наверх, не используя лестницу. Владислав предпочел отправиться вместе со мной наверх, как обычный человек, пешком. Эбеновые двери и двери из красного дерева, декорированные внушительным количеством лепнины, золотом, серебром и драгоценными камнями, отворялись нам навстречу, каждый раз, как мы проходили мимо них, точно так же, как и входные, позволяя взору рассмотреть изысканные аристократические спальни с великолепными кроватями под багровым балдахином, сияющую золотом и серебром прикроватную мебель и огромные от пола до потолка зеркала, обрамленные также лепниной, золотом и драгоценными камнями. Возле одной из дверей из красного дерева граф остановился и слегка дотронулся до нее кончиками пальцев, потому что сама она отчего-то не открылась, как остальные. Лишь отреагировав на прикосновение, она медленно растворилась, приглашая пройти в спальню. Внутри кто-то был. Пожилой седовласый мужчина примерно лет шестидесяти-семидесяти на вид. Он протирал золоченую раму огромного зеркала, висевшего по левую сторону от двери, напротив окна. Помимо него и зеркала в комнате оказалось винтажное трюмо с тремя зеркалами, а по самому центру стояла кровать внушительных размеров. И ее изголовье, и изножье, и сами ножки были золотыми, а изголовье было украшено каменными розами, наподобие тех, коими была декорирована лестница, которая привела нас сюда. Кровать была заправлена алым бархатным покрывалом с золотыми кистями. Едва послышался звук отворяемой двери, пожилой мужчина повернулся к нам и уставился на нас во все глаза. На его лице отразилась смесь разнообразных эмоций, когда он увидел своего господина: изумление и одновременно с тем ликование, приправленные испугом и раболепным поклонением. — Ваше Величество! — Почтенный старец сложил руки и, склонив голову, рухнул ниц под ноги Владиславу. — Я уже не чаял на своем таком почтенном веку снова иметь честь видеть Вас! Не могу поверить, что Вы вернулись! Как такое вообще возможно? — Будет Вам, Роберт. Встаньте с колен. — Обманчиво мягким и при этом властным тоном произнес мой не то ночной кошмар, не то спаситель от неминуемой гибели в руках собственных коллег. — Не будем тратить время на пустую болтовню. Лучше идите на кухню и позаботьтесь о сытном завтраке для Вашей прелестной госпожи. Она очень устала от долгого перелета и почти ничего не ела. Когда управитесь с первым, вторым блюдами и десертом, позаботьтесь о том, чтобы наполнить ванную на двоих и подготовьте постель для отдыха. Мне сон ни к чему, но милая Лора пока что хрупкий человечек, и ей нужно поспать, чтобы восстановить силы. Я ощутила себя неловко. У людей, не являющихся небожителями: сотрудниками крупных корпораций, голливудскими звездами и бизнесменами, у нас в Соединенных Штатах обычно не бывает прислуги. Поэтому, окинув Роберта робким взглядом, я тихо произнесла. — Прошу Вас, сэр Роберт, не беспокоиться о завтраке для меня. Я совсем не голодна. — Не слушайте юную леди, Роберт. — Владислав устало коснулся пальцами лба. — У нее с прошлого утра маковой росинки во рту не было. Она просто стесняется загружать незнакомого человека. Но ей придется привыкать к роли будущей королевы, так что пора начинать тренировать в себе управленца. К тому же, от рациона Лоры напрямую зависит мой рацион, так что, если она не мечтает падать в обмороки от бессилия, ей придется есть за двоих, если не за троих. Роберт поклонился нам, и, вжав голову в плечи под пристальным взглядом устрашающих (уж я-то знала, насколько) черных глаз графа, вышел из комнаты. В тот же миг жар ударил мне в голову, и щеки заполыхали алым огнем. Прямолинейность моего спутника и пугала, и одновременно с этим завораживала. Он просто говорил вслух все, что считал нужным, не соблюдая никаких правил приличия, этикета и всего того, что люди изобрели тогда, когда осознали, что, если говорить вслух все, что думаешь, уже к вечеру останешься без работы и друзей. Да и вообще обнаружишь себя в травматологии с пробитым черепом. Мнение тушки с кровью вообще не рассматривалось. Он при своем слуге сказал, что намерен мной питаться, и я уже ни на грамм не сомневалась в том, что так все и будет. Вряд ли в замке Дракулы есть другие люди, кроме меня; вряд ли, сбежав из заточения, он захочет в первый же день отправляться на охоту. Я не понимала, кто он: демон с лицом ангела или святой под маской убийцы. Эта двойственность сбивала с толку и чертовски пугала. В его глазах я видела самые нежные и искренние чувства ко мне. Каждое прикосновение было исполнено любовного трепета: то, как он брал меня за руку, касался пальцами моего лица, убирал прядь волос за ухо, гладил тыльной стороной ладони по щеке и шее. Но при этом тот, кто был моим мучителем и насылал на меня кошмары каждую ночь; тот, кто меня в них жестоко, садистски насиловал, тоже никуда не исчез. Его темной стороне было плевать на желания объекта своего вожделения; он брал меня и мою кровь, когда пожелает. С не менее сильным, но при этом лихорадочным, маниакальным трепетом, он оставлял шрамы на моем теле, вскрывал мне вены и при этом улыбался мне в глаза. Я не была человеком и личностью с ним наедине. Я была его вещью, его игрушкой; моя боль его возбуждала, пожалуй, даже не меньше, чем мое тело. По всей видимости, переступив через порог жизни и смерти, с человека (ну почти) слетает вся мишура, которая делала его этим самым человеком: стыд, совесть, человечность. И дальше он живет по принципу «делаю, что хочу; ни закон, ни нормы морали больше не властны надо мной». Душа для него становится слишком тяжелым и бесполезным грузом… Очнувшись от мыслей, я обнаружила, что стою прямо возле кровати с алым бархатным покрывалом. — Кстати, это моя комната. — Голос Владислава прозвучал у меня в голове. — И моя постель. Легкое дуновение воздуха от стремительного передвижения вампира коснулось моей кожи. Оказавшись у меня за спиной, он обвил руками меня за талию и дернул на себя, прижимая спиной к своей сильной и холодной (что ощущалось даже сквозь мое платье и его камзол) груди. — Дождаться не могу той минуты, когда заставлю тебя извиваться в агонии вожделения подо мной и кричать от страсти в этой постели. В ближайшее время не жди пощады. Надолго ты отлучаться отсюда не будешь, мотылек. Обогнув меня, он опустился на кровать и коснулся ладонью алого, как кровь, покрывала. Я неотрывно следила за его рукой, которая сначала мягко поглаживала бархат, а потом сдавила ткань в комок в ладони. По мне словно ударили изнутри. Я вся превратилась в оголенный нерв, которому нечем дышать. Словно граф сжал в руке не покрывало, а мое горло. Волна удушья давила на меня так сильно, что сначала возникло сильное головокружение, а потом я ощутила невыносимую усталость. Лебяжья перина постели короля этого мира манила прилечь и уснуть. С учетом того, кто в ней уже лежал, боюсь, что мертвым сном навечно. С трудом пытаясь побороть сонливость, я потерла глаза и тихо и неуверенно сказала, вжав голову в плечи. — Если честно, я ожидала увидеть гроб, а не такую прекрасную кровать. Граф от души рассмеялся. — Гроб… Он есть, только в подземелье. Тысячи дней в одиночестве я спал только там. А сюда привел тебя, только потому что ради тебя хочу побыть романтиком и подарить тебе немного красоты и роскоши, которой ты не знала дома. Но только словом обмолвись, и, если не страдаешь клаустрофобией, я засуну тебя в свой гроб. Какая, по сути, разница, где брать свое? Меня вполне и больничная койка устраивала. Покуда ты отворяешь для меня двери в свое лоно и в свои вены, я готов и могилу считать брачным ложем. С минуту он молчал, вглядываясь мне в лицо, потом нарушил молчание. — Как силен и упоителен этот страх, сдавивший тебя в своих объятиях. Я чувствую адреналиновые волны, разлившиеся в воздухе. И это музыка для меня. Ты боишься смерти, боишься, всего, что связано со смертью, а твой страх насыщает меня почти так же, как твоя кровь. Знаю, моя милая, тебя это чертовски пугает — то, что я говорю вслух о том, о чем смертные даже вполголоса не рискуют прошептать. Но ты уж прости меня, таковы все хищники. Каким бы обманчиво мягким я ни казался, инстинкт убийцы не притупить. Твои эмоции — это катарсис. Пик райского наслаждения. Твоя невинность, неиспорченность, наивность, твоя с каждым днем разгорающаяся буйным пламенем любовь ко мне. Если бы ты только знала, как это наполняет каждую полую вену, по которой не струилась собственная кровь уже несколько веков, как это насыщает мертвое безжизненное тело зверя. Ты — мой храм, мой мотылек. В состоянии гипнотического транса я уже не замечала, как села на край кровати, как его большой и указательный палец крепко сжали мой подбородок. — Если я — и правда твой храм, повелитель, то войди в него и возьми все, что в нем. — Я уже не говорила, а едва шелестела, потому что ощущала его дыхание на своих губах. Его манящие бледные губы были так близко, что я утратила всякий контроль над собой. — Так и знал, что, не смотря на страх, ты сама об этом попросишь. — Он усмехнулся и, резко дернув меня за руку, как тряпичную куклу, небрежно швырнул на кровать, накинувшись сверху, жадными поцелуями осыпая мои шею и грудь, слегка прикусывая разгоряченную, воспаленную желанием кожу. На мгновение он отстранился, и я увидела удлиняющиеся клыки в оскаленной пасти. Оставались считанные мгновения до укуса, но внезапно в дверь постучали. Поспешно скрыв клыки и одновременно с этим закатив глаза, Владислав слез с меня и раздраженно откликнулся. — Открыто, входите. Когда Роберт вошел, я все еще пыталась унять сбившееся дыхание и бешено колотящееся сердце. На белом подносе, украшенном золотыми вензелями, на черной посуде, декорированной золотой каемкой, было подано нежнейшее белое мясо куропатки, приправленное тмином, аккуратные ломтики отварного картофеля с добавлением мускатного ореха, чашка латте и на десерт шоколадный мусс. Едва до меня донесся запах пищи, я сразу ощутила, как в желудке заныло после долгих голодных часов, проведенных в пути, и попыталась изобразить на лице подобие улыбки благодарности. Дворецкий улыбнулся в ответ, едва подняв уголки губ, в остальном же его поза осталась сгорбленной, а глаза — устремившимися в пол. Даже издалека мне было видно, как на лбу у него выступила испарина от волнения. Нижайше поклонившись своему повелителю, он опустил поднос на тумбочку с трюмо. Почти… Когда до столешницы оставалось уже меньше дюйма, чашка с латте соскользнула с гладкой поверхности, и, упав дворецкому под ноги, пролила все свое содержимое на светлый, вышитый золотыми нитями персидский ковер. Думаю, в этот момент сердце замерло и практически перестало биться у нас обоих — у Роберта в страхе за себя, а у меня — за него, этого несчастного, до смерти перепуганного старца. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я вскочила с кровати и подбежала к дворецкому, уже склонившись, чтобы поднять чашку. — Боже мой, сэр Роберт, Вы не обожглись?.. Но я не успела. Стоявший рядом граф быстро схватил меня за руку и резким рывком заставил выпрямиться. По ощущениям от этого рывка все мои позвонки словно повыезжали из позвоночника. — Объясни мне, что ты сейчас делаешь? — Он холодно смотрел мне в глаза. Его лицо исказила гримаса неистового презрения, а губы не пошевелились ни на мгновение. Этот голос снова звучал только у меня в голове. — Никаких приступов демократии. Никакого человеколюбия. Никакой толерантности и сочувствия провинившейся прислуге. Ты со дня на день станешь королевой, а ведешь себя, как провинциальная девка-служанка. Неужели в этом перерождении тебе характера не досталось? Вот уж не ожидал, что верну домой не ту тебя, которую знал и любил, а изнеженную современностью и комфортной жизнью тряпку. Видимо, придется ломать в тебе это мягкосердие, как шею кукле. Да. Он знал все, что происходило в моей голове. Ощущение себя куклой, которой вот-вот сломают шею, пришло ко мне еще в Психиатрической Больнице №14 штата Иллинойс, когда я впервые увидела его. Меня словно в какое-то мгновение лишили всякого шанса на личное пространство даже в своем собственном мозгу. Собрав все силы, я выдернула руку из стального захвата вампира и подарила ему в ответ не менее ледяной взгляд, чем он мне. — Если быть человеком — по-твоему означает быть тряпкой, так тому и быть. К золоту не прилипнет, если назвать его экскрементами. У каждого есть право на ошибку. Произошло бы это, если бы ты не был тираном, и этот бедный человек не трясся, как осиновый лист, в твоем присутствии? На мгновение вызванный моей непокорностью огонь ярости, полыхнувший в его глазах, заставил меня думать, что сейчас он просто-напросто убьет меня. Он же лишь закрыл глаза, вдохнул, выдохнул, и, когда открыл их, уже безмятежно улыбался, как ни в чем ни бывало, похоже что обуздав чудовище внутри себя. — Вот это моя девочка. Эта непокорность и острый язычок и заставили меня влюбиться в тебя без памяти в пятнадцатом веке. — Ответил он все так же — голосом в моей голове. К слову, за время нашей перепалки, дворецкий поспешил откланяться и быстро покинуть комнату, раболепно трясущимся голосом непонятно кого убеждая, что все вытрет. — Только запомни одно, моя дорогая. Сейчас уже не пятнадцатый век. Тот влюбленный романтичный юноша умер, чтобы я мог жить. Больше никогда не смей перечить мне в присутствии прислуги и провоцировать меня оставить от тебя мокрое место. Поняла? Он сгреб меня в охапку за талию, вдыхая мой запах жадно, словно зверь вдыхает аромат страха своей загнанной испуганной жертвы. — Видит Сатана, я бы уже в клочья порвал тебя, маленькая непокорная дрянь, если бы не желал так драть, чтобы ты неделю после ходить не могла. — Заманчивое предложение. Покажусь ли я Вам, мой граф, распутной девкой из трактира, если скажу, что согласна?.. — Выдохнула я ему в лицо, правой рукой медленно спустив бретельку платья с левого плеча, а потом как бы невзначай погладив шею и оголенное плечо, наблюдая тем временем, как от нахлынувшей на него волны страсти расширяются его зрачки, и затрудняется его дыхание. — О, нет, моя дорогая, это будет значить лишь то, что у Вас безупречный вкус в отношении мужчин. Хотя, Вашим венам и артериям, пожалуй, придется извиниться за Вас. — Он плотоядно улыбнулся, демонстрируя удлинившиеся клыки. — Они подумают над этим. К сожалению, я не властна отвечать за мнение своих вен и артерий. — Я закусила нижнюю губу и склонила голову набок, проведя двумя пальцами правой руки по пряжке кожаного ремня его брюк с металлической эмблемой Ордена Дракона, а потом дернула за нее его на себя, расстегивая ремень. Установив глазной контакт, я сформулировала мысль у себя в голове, заранее зная, что он ее услышит. — Все еще считаешь меня слишком мягкосердечной? Суть вопроса в том, какая игра. В некоторые я играю преимущественно жестко. — Не сомневаюсь. — Ответ прозвучал вновь у меня в голове. Владислав изогнул бровь, вопросительно взглянув на меня. — Твой завтрак почти остыл. — Я сейчас не еды хочу. Черт с ним, с завтраком. Только ты можешь утолить этот голод. — Я вздернула подбородок, глядя на графа с вызовом. Ухмыльнувшись, он просто отшвырнул меня на кровать, тут же опустившись сверху и зажав мое лицо в ладонях. — Наедине можешь говорить мне все, что вздумается. Решишь также вызывающе подрывать мой авторитет при прислуге, убью тебя, чертова ведьма. Поняла меня? — Да, мой господин. — На этом разговор был окончен. Я впилась в его губы жадным поцелуем, прокусив нижнюю клыками до крови.***
В те дни я об этом еще не знала, но до окончания моего земного существования оставалось менее недели. И все это время мы с Владиславом очень редко покидали просторы нашей роскошной спальни. Неутолимый голод плоти по единению тел и душ швырял нас в объятия друг друга казалось, что бесконечное количество времени. Отбросив свои человеческие облики и отдавшись на волю звериных инстинктов, мы оба были готовы разорвать друг друга на кусочки. Похоть и жажда поглощения растворили в кислоте непорочную богобоязненную девушку, какой я только недавно была. Тридцать первого мая две тысячи четвертого года по меркам моего родного мира (я понятия не имела, какой год и день сейчас шли в мире, в котором я оказалась, поэтому и в дальнейшем буду указывать дату по мне привычному летоисчислению) граф Владислав Дракула сделал мне предложение руки и сердца, встав на одно колено в манере, присущей любому джентльмену. — Лора Аделла Уилсон, ты станешь моей женой? У меня не было ни малейшего представления, откуда он извлек среднее имя, потому что я о нем ничего не знала, но вряд ли можно было полагать, что вампир мог ошибаться, имея за плечами сотни лет жизни, дар внушения и возможность читать мысли любого живущего человека. Указательным и средним пальцем я провела по бледной алебастровой щеке и заправила прядь цвета воронова крыла ему за ухо, а потом сама опустилась на колени, зажав его лицо между ладоней и глядя ему в глаза. — Ты и без всех этих вопросов знаешь, что я твоя. Что я проклята тобой с первого взгляда, с первой встречи. Что я не знаю, как дышать в этом мире без тебя. Но все же у меня есть одно условие. — Какое? — Он смотрел мне словно не в глаза, а в самую глубину моей души взглядом напряженным и колким. — Я стану твоей женой, но ты должен мне обещать, что это будет длиться вечно. Поклянись мне, что не уйдешь, не бросишь меня, не променяешь ни на одну другую девушку. Я боялась влюбляться больше всего на свете, но ты проявил подавляющую волю настойчивость, просто выбора мне не оставил. Теперь, если исчезнешь, я с ума сойду и умру. — Верь мне. Я — тот, кто тебя никогда не покинет. Вовеки веков. В любом перевоплощении и в любом столетии ты — моя, а я — твой до скончания нашего существования. — Холодные губы коснулись моего раскаленного лба. — Согласна. Он вытащил алую бархатную коробочку из кармана плаща, и, когда открыл ее, я невольно взвизгнула и прижала ладони к лицу. Там лежало кольцо из белого золота с бриллиантом не меньше, чем в три карата! Мамочки, это же целое, блин, состояние! Никогда его не сниму! Даже если умру, его у меня отнимут, только отрезав мне палец! Заметив буйный ажиотаж девушки при виде ограненного алмаза, Владислав только улыбнулся, достал кольцо из коробочки и надел его на безымянный палец моей левой руки. Встав с колен и заключив меня в объятия, он подтолкнул меня к кровати, да так сильно, что я, не удержавшись, упала на шелковые простыни, а он, накинувшись сверху, приступил покрывать мою шею, плечи и грудь жадными поцелуями, застывающими на моем возбужденном теле ледяными ожогами. — Снова займемся этим? — Со сдавленным стоном выдохнула я ему в губы, раздвигая под ним колени и зажимая ими его бедра, вплотную прижимаясь к нему всем низом живота. — Может быть, но позже, моя алчная, ненасытная нимфетка. А пока что я должен подарить тебе еще кое-что не менее важное, чем кольцо с бриллиантом. Моментально удлинившиеся клыки дразняще коснулись разгоряченной кожи, оставляя на ней след из пары кровоточащих царапин, а потом впились в яремную вену. Но на этот раз он почему-то не взял много, ограничившись всего парой глотков. Отстранившись, Владислав зажал мое лицо между ладоней и посмотрел мне в глаза взглядом, в котором читались всепоглощающая страсть и наивысшая форма любви. А затем отточенным за века грубым движением рук убийцы сломал мне шею…
