On Your Own

Когда они сели в фургон, Лола, к удивлению Натаниэля, какое-то время молчала. Она устроилась напротив него на твердом деревянном сиденье, нервная, но в остальном тихая, маниакально улыбаясь и устремив взгляд на дорогу через лобовое стекло. Ее брат, Ромеро, сидел на водительском кресле, и время от времени ловил взгляд Натаниэля в зеркале заднего вида, молчаливо, но пугающе копируя улыбку сестры. Натаниэль не мог успокоить дрожь в руках. Она была настолько сильной, что даже когда он сунул пальцы под бедра, то сквозь тонкую ткань джинсов чувствовал, как они подпрыгивают. Он наблюдал, как Лола смотрит на него, видел в ее глазах гнев и ликование, и решил, что дрожь не имеет значения. В любом случае он сомневался, что его пальцы останутся с ним надолго. Ромеро протянул руку и дважды постучал по самодельной перегородке между водительскими сидениями и задней частью фургона. Взгляд Лолы мгновенно прояснился, и она тут же задвинула деревянные доски, закрывая Натаниэлю обзор. Он отрешенно задался вопросом, был ли это последний раз, когда он видел солнце. Он задался вопросом, почему его это не сильно волнует, даже если это так. Он задался вопросом, как Натаниэль смог так быстро смириться со своей кончиной, в то время как Нил избегал смерти столько лет. — Теперь мы одни, Младший, — пропела Лола, и Натаниэль инстинктивно отпрянул назад, прижавшись к стенке фургона. Она хищно расхохоталась, обнажая зубы, уже не так маниакально, как до этого. — Не прикасайся ко мне, — выплюнул он. Она проигнорировала его, соскользнула с сиденья и села на пол, скрестив ноги, наблюдая за ним сквозь чернильные ресницы и вытаскивая перед ним толстый черный чемоданчик. Замки распахнулись с пугающим щелчком, и Натаниэль перестал дышать. — Папочка сказал мне, что мы можем немного развлечься, только ты и я. Он велел мне не делать с тобой ничего серьезного, это его работа, однако я могу получить кое-какое вознагражденьице, за то, что помогла. — она наклонилась вперед, на ее лице появилось то, что он мог описать только как зло. — За то, что нашла тебя спустя столько лет, малыш. Ее рука сомкнулась на его лодыжке, после чего она сдернула его с сиденья, и он рухнул на пол. Не успел он моргнуть, как она оседлала его бедра, и вскоре ее рука оказалась у него во рту, коснувшись пальцами задней стенки горла, пока она застегивала одну петлю наручников на его левом запястье, а вторую — на двери фургона. Он ничего не мог сделать, кроме как бороться и захлебываться, но ее колени сжимались все сильнее, а рука ныряла глубже к пищеводу, впиваясь накладными ногтями в его череп, растягивая челюсть до предела. — Язык проглотил, да? — ее хохот окружал его, наполняя воздух истерией, забивая ноздри и затуманивая зрение. — Я понимаю, почему ты понравился блондинчику, у тебя почти нет рвотного рефлекса. Натаниэль пришел в ярость. Он укусил ее. Лола взвизгнула от гнева и боли и отшатнулась назад, по ее руке стекали алые струйки, а на коже выступили следы зубов. Пока она шипела, как раненая кошка, Натаниэль не мог сдержать кровавую ухмылку, проводя языком по зубам и морщась от медного привкуса, но наслаждаясь тем, как она на него смотрела. Наполовину с яростью, наполовину с уважением. — Признаться, Младший, я думала, блондинчик вытрахал из тебя весь пыл, так что я весьма впечатлена. Но, — она наклонилась вперед, и он внезапно остро почувствовал металл, сковывающий его запястья, — ты за это заплатишь. Она подтянула к себе чемоданчик и будничным движением открыла его, как в офисе. Предмет, который она вытащила, на первый взгляд казался безобидным, и он нахмурился, после чего она с восторгом хихикнула, поднося тупой пластиковый кончик квадратной формы до тех пор, пока он не прижался к его щеке. — Теперь некуда бежать, да? — Натаниэль прижался спиной к стенке фургона, чувствуя гниющую кровь на своих зубах. Улыбка Лолы была повсюду, и он боялся, что она навсегда останется выжжена в его глазах. — Иди на хуй, — затравленно прошептал он. — Не-а. Ответ неверный. А потом началась боль, которая никак не прекращалась. Нил не знал, сколько смог продержаться, прежде чем начал кричать, поскольку запах горящей плоти окончательно засел в его органах чувств. Он ощущал, как кожа на его лице тает, стекая с костей обильными потоками. Холодный воздух ударял по костям, словно горящий лед, и он отключился, тут же очнувшись от давления ножа на шею. На секунду, в воспаленной дымке агонии, Натаниэль вспомнил их с Эндрю первую встречу. Вспомнил окружавшую его ярость, и то, как он уверенно и точно держал между пальцев свой нож, когда прижимал его к затылку Натаниэля. Лола не была настолько утонченной, ее нож дрожал, погружаясь в его плоть, как в масло, пока она неуклюже вырезала первую линию на его ключице. Эндрю не был бы таким небрежным, — подумал он. Эндрю был бы деликатным, его клинок был бы нежным, как ласка, нежным, как руки, которыми он зарылся в волосы Натаниэля всего несколько часов назад. Воспоминания об Эндрю никуда его не привели, но, терпя эту боль, Натаниэль мог думать только об этом: о светлых локонах и медовых глазах, смотрящих на него в зеркало заднего вида. Он рассеянно подумал, что смех Эндрю не был похож на смех Лолы, он был честным, грубым и добытым с трудом, словно теплый бальзам для поврежденного, израненного сердца Натаниэля. Всю свою жизнь Натаниэль кому-то принадлежал, сначала отцу, затем матери, а затем призраку матери, но Эндрю был первым, кто никогда не заявлял на него свои права. Первым, кто позволил Нилу сесть на переднее сиденье машины и смотреть на дорогу, не беспокоясь о том, где переночевать и что поесть. Эндрю не пытался заклеймить себя на коже Натаниэля, но Натаниэль знал, что если бы он попросил, ответ был бы утвердительным. Как и на все остальное. В следующий раз, когда мир вокруг потемнел, Натаниэль долго не просыпался.

* * *

— Младший. Младшиииий, — мурлыкала Лола, ее дыхание щекотало ему ухо, словно поцелуй. — Просыпайся, сладенький. Когда он открыл глаза, в них была кровь. Его зрение подернулось красной дымкой, а ее лицо то появлялось, то исчезало, растягиваясь, скручиваясь и формируясь, как пластилин. — Мама? — прохрипел он. — Ох, милый! Не совсем, но хорошая попытка. Натаниэль изо всех сил попытался сесть, его наручники лязгали, но едва он перенес свой вес на руки, его вены наполнились жидким огнем, и он вскрикнул от боли. Лола просияла и откинулась назад, любуясь им, как произведением искусства. Его плечо так сильно болело, что к тому времени, когда ему удалось выпрямиться, оно практически онемело. По его щекам текли слезы, и он прикусил язык, стараясь не издавать ни звука, хотя бы для того, чтобы Лола перестала наконец улыбаться. — Тебе нравится? — спросила она, на ее губах танцевало веселье. Говорить не получалось: его язык прилип к нёбу из-за засохшей крови и слюны, и каждый раз, когда он открывал рот, из него вырывались только приглушенные всхлипы. Закатив глаза, Лола порылась в чемоданчике, вытащила маленькое складное зеркальце и поднесла его к нему за секунду до того, как он крепко зажмурился. Он не хотел смотреть. Не думал, что сможет это вынести. — Нет, — пробормотал он, выплевывая сырые, с прожилками крови, слова. — Я не буду. Я не буду смотреть, ты меня не заставишь. Ты меня не заставишь это сделать. — О, вообще-то, могу заставить. — холодное лезвие коснулось кожи его век, и несмотря на то, что Натаниэль больше не хотел боли, он не мог смотреть, не мог открыть глаза, застыл от страха. — Я могу заставить тебя сделать все, что захочу. Так что открой глаза, красавчик, или я выколю их. Натаниэль открыл глаза, взглянул в зеркало, и его пустой желудок вывернуло на пол фургона. Футболку с него сняли, но это не имело большого значения, потому что полоски ткани все еще прилипали к ранам, оттеняя серым темно-красные пятна и придавая им вид гниющей плоти. Он снова приподнялся, и от этого движения поврежденная кожа сморщилась, свежие раны терлись друг о друга с влажным шлепающим звуком, а живот скрутило, потому что это был конец. Это был конец всему, и Натаниэль Веснински уже был мертв, навсегда заключенный в оковы собственного отца. Заглавными буквами, неровными, неряшливыми каракулями на его плечах и ключицах было вырезано имя его отца. НАТАН был необратимо начертан не только на поверхности, но и внутри него, настолько глубоко, что сквозь переплетения нервов, кожи и пустоты виднелись кости. И вот так Натаниэль почувствовал, как все его мысли, желания и мечты покинули его тело, утекая в водосток. Он рухнул на спину, желая, чтобы смерть пришла и поглотила его целиком, молясь, чтобы каждый вдох стал для него последним. — Я сделала то, что мне не удалось тогда, много лет назад. — Лола прижала к его ладони ухоженные пальцы, покрытые запекшейся кровью, трудно сказать, чьей. Она перевернула его ладонь, выставляя на тусклый свет тонкие белые шрамы и нежно обводя их. — Если честно, знаешь, я думаю, так даже лучше. Еще выразительнее. — Нет, — прошептал он хриплым и вялым голосом. Она хихикнула и поцеловала тыльную сторону его руки, скользнув белыми зубами по коже. Он почти ее не видел из-за боли и слез, затуманивших глаза, а сознание рисовало ее существом со множеством лиц, каждое из которых тошнотворно-сладко улыбалось ему: мать, Эндрю, Дэн и Мэтт, отец. — Да, сладкий, — возразила она, и впервые в ее взгляде было что-то кроме ненависти. Может, любовь? — Вот ты и принадлежишь папочке, как и всегда. Какую бы ложь тебе ни скормила Мэри, это больше не имеет значения. Ты не являешься самим собой и никогда им не был. — она придвинулась ближе, пока ее губы не выдохнули яд прямо ему в ухо. — Ты ничто. А затем она прижала палец к ранам на его груди, и вспышка ослепительно-белой боли загнала его в сон, от которого он молился никогда не проснуться.

* * *

Натаниэль чувствовал кожей спины холодную плитку, пока вплывал в сознание, отчаянно хватаясь за свечение вокруг себя. Он попытался поднять голову, но так и не смог собрать для этого достаточно сил, и скрючил пальцы на полу, надеясь ухватиться хоть за что-нибудь. Но вокруг было пусто, поэтому он молча шарил руками, стараясь не думать об Эндрю, не думать о мягкой улыбке на его губах, когда они в последний раз разъединились с губами Натаниэля, не думать о захлестнувшей его боли, не думать о неминуемой смерти. Не думать о том, что Эндрю теперь наверняка в безопасности, свободный от Натаниэля и его демонов. Когда свет над ним, казалось, стал ярче, Натаниэль вздрогнул и моргнул, все еще неспособный издать ни звука. Свет становился все ближе и интенсивнее, и в конце концов оказался голой лампочкой, подвешенной на длинной тонкой цепочке всего в нескольких дюймах от его лица, которая согрела его бледную кожу своим теплом и близостью. Она медленно, тихо покачивалась из стороны в сторону, вызывая смутные воспоминания, и он старался сосредоточиться на них, напрягая извилины мозга в попытках вытащить их на поверхность. — Привет, сын, — сказала лампочка. Голос у нее был глубокий и хриплый, нотки акцента из Нью-Джерси были глубоко зарыты под скучной, отработанной вежливостью. Как и лампочка, сам акцент был ему знаком, как холодное лезвие, касавшееся его кожи. Интимно. По-домашнему. — Привет, — сказал Натаниэль, мирно улыбаясь свету над собой и, наконец, понимая. — Ты пришел забрать меня домой? — Да, сын. — лампочка качнулась вверх и в сторону, и Натаниэль потянулся за ней, жалобно пытаясь схватить и наблюдая, как она плавно поднимается. — Твоя мать ждет тебя. — О. Знаешь, я скучал по ней. — Я знаю. — Она точно хочет меня видеть? Я давно перестал соблюдать ее правила, не будет ли она злиться? — Думаю, это не важно, сын, — ответила лампочка и внезапно оказалась на недосягаемой высоте, освещая потрескавшийся белый потолок своим золотистым сиянием. — Хорошо. Мне не терпится увидеть ее. Лампочка не ответила, и ему показалось, что она смотрит на него по-доброму, так же, как смотрела на него мать, когда он делал что-то правильно. Так же, как смотрел на него Эндрю перед тем, как они поцеловались. — Я не думал, что смогу сюда добраться, после всего этого, — тихо признался Натаниэль. — Я думал, на небеса пускают далеко не всех. Я ведь даже не верю в Бога! Лампочка медленно и ободряюще моргнула. — Думаю, Стефани была права, — добавил он. — И Богу не нужно, чтобы я верил в него, ведь он верит в меня. Ха. Кто бы мог подумать? Уж точно не я и не ты. И я… ну, еще я рад, что это не слишком больно. Между нами говоря, я не думаю, что смог бы вынести больше, чем это. По крайней мере, теперь все кончено. На секунду лампочка замерцала, а потом начала смеяться. У нее был глубокий, громкий смех, тот же самый, что звучал в каждой комнате в кошмарах Натаниэля с самого его детства. Тот же смех, от которого он годами прятался, залезая под кровать или притаившись за занавесками. И поэтому, когда над Натаниэлем нависло лицо его отца, оттененное золотым сиянием, освещавшим его кривую улыбку и голубые глаза, Натаниэль даже не удивился. Покой, который согревал его всего секунду назад, исчез. Остался лишь страх. — Здравствуй, сын, — сказал Натан Веснински. — Здравствуй, папа, — ответил Натаниэль Веснински. — Рад тебя снова видеть, сын. Я мог бы сказать, что мне жаль, что твоя мать больше не с нами, но я бы солгал, ведь эта сука получила по заслугам. — пара рук, не принадлежащих его отцу, схватила Натаниэля за предплечья и поставила его в вертикальное положение, так что пол за его спиной сменился влажным бетоном, и он смог разглядеть комнату, в которой находился. Помещение было похоже на подвал: побеленное и пустое, облицованное белой плиткой и освещенное простой лампочкой, подвешенной к потолку на серебристой цепочке. Когда Натаниэль был маленьким, и Лола продолжала пытаться научить его разнице между болью и агонией, он наблюдал, как его отец приглушал свет и использовал цепочку, чтобы связать кому-то ноги. Затем человека подвешивали к потолку, и вся кровь из его тела медленно стекала вниз, настолько сильно, что, когда Натан прижимал нож к его ногам, из раны выходила только струйка. Но когда Натан вонзал нож человеку в голову, все было по-другому. Рядом с отцом стояла Лола, держа у бедра пистолет, ее вторая рука была замотана белым эластичным бинтом. Они оба были одеты в черное, а у ног Лолы стоял тот же черный чемоданчик, который был у нее в фургоне, только на этот раз трещавший по швам, будто его содержимое вот-вот вывалится наружу. Когда их взгляды встретились, она засияла от восторга и весело помахала ему укушенной рукой, порхавшей, как бабочка на ветру. — Должен сказать, — продолжил отец, которого, похоже, не смутило отсутствие у Натаниэля реакции, — было чертовски трудно тебя выследить. Видно, она тебя хорошо обучила, поэтому ты и оставался в живых так долго, даже пока я был в тюрьме. Но теперь это уже не имеет значения. — Натан протянул руку, и Лола нетерпеливо передала ему чемоданчик. Он присел на колени, щелкнул застежками и плавно расстегнул его, проливая тусклый свет на содержимое. Когда он наконец соизволил вытащить ножи, благоговейно проведя по ним пальцем, это было похоже на развязку плохого кино. Что-то вроде предсказуемого сюжетного хода. В конце концов, что такое мясник без своих клинков? — Думаю, я начну с твоих ног, — пробормотал Натан, разрезая ножом штанины Натаниэля на уровне колен. — Лола отлично поработала над твоим торсом, и я хочу сохранить это как можно дольше. На память, так сказать. Натаниэль сглотнул, пытаясь смочить слюной пересохшие губы и разомкнуть их, но отец тут же разочарованно хмыкнул и засунул ему в рот кусок потной тряпки. — Ну-ну, Натаниэль, ты же знаешь, как я ненавижу, когда ты перебиваешь. Ты был таким хорошим мальчиком до сих пор, так что, пожалуйста, не надо все портить. Натаниэлю… нет, Нилу… нет, Эндрю не нравилось это слово, но, похоже, Натана это не волновало. Одной рукой он схватил Натаниэля за лодыжку и вывернул ее, другой провел лезвием по хрупким сухожилиям с обратной стороны колена Натаниэля. Кожа там была такая тонкая, такая бледная, такая восприимчивая к укусам серебристого клинка. Когда Натан вонзил туда лезвие, Натаниэль не закричал. Вместо этого он заплакал. Он всхлипывал, просил и умолял, хныкал через импровизированный кляп у себя во рту и не мог отвести взгляд от лужи собственной крови на безупречно чистом полу. Он чувствовал, как плоть в его ноге туго натягивается и рвется, пока его отец резал, пилил и при этом смеялся. Он не переставал плакать, когда Натан приступил ко второй ноге, но где-то на полпути его рыдание превратилось в мольбу — не какому-нибудь богу, а матери. Однако, как и следовало ожидать, Мэри не отзывалась, и Натаниэль так и кричал в пустоту. В конце концов Натан приостановил свою работу и отступил назад, критически осматривая Натаниэля, как художник, оценивающий свою работу. Он поджал губы и сцепил руки за спиной, после чего широко, дико и злобно ухмыльнулся. — Беги, — прошипел он. Натаниэль застыл. Он потерял способность произносить что-то внятное, кроме бессвязных криков о прошлом — по крайней мере, пока был здесь — и он будто бы онемел. Однако, видимо, в его глазах сквозь боль было заметно замешательство, поскольку Натан плавно согнулся в талии, пока их лица не оказались почти вплотную друг к другу. — Я не собираюсь повторять дважды, мальчик. — он указал на дверь подвала, которую Лола с грохотом открыла. — Беги. Натаниэль побежал, обнаружив при этом, что, хотя отец и не лишил его способности ходить, он, вероятно, никогда больше не испытает такой сильной боли. Ставя одну ногу перед другой в попытках бежать, в хаотичном подобии человеческой походки, он знал, что спасения нет, как бы горячо Лола ни жестикулировала или как бы сильно он ни тянулся своим искалеченным телом к лестнице. Это была всего лишь жестокая шутка, но Натаниэль убегал всю свою жизнь, и осознание того, что это бессмысленно, не было ни новым, ни удивительным. Поэтому он сфокусировал взгляд на первой ступеньке и сделал вид, что не чувствует, как изрезанные мышцы его ног трутся друг о друга изнутри, словно не кровоточащие раны, а грубая наждачная бумага. Он не смог добраться до лестницы. Когда он, наконец, в изнеможении рухнул на пол, жизнь хлынула из него пульсирующими красными потоками, и на лице, должно быть, появилось облегчение, которое заметил его отец. Натан скривил рот, то ли от недовольства, то ли от удовлетворения, но Натаниэля это уже не волновало. Все, чего он хотел, — чтобы боль прекратилась. — Кажется, я ошибался, — сказал Натан. — Ты не такой сильный, как я думал. Вам, скорее всего, просто повезло, что вы выжили, не более того. Очевидно, Мэри на самом деле оправдала мои ожидания: бесполезная шлюха, ни на что не способная, а воспитать ребенка и подавно. И все же, какой бы быстрой ни была твоя смерть, мне не терпится заняться кое-чем еще. Твой парень — лишь один из примеров. — Натан ухмыльнулся и поднял нож, готовясь замахнуться в последний, окончательный раз. — Ты ведь не думал, что Лола работает в одиночку? Для агента ФБР твой блондин слишком медленно трясет хвостом. Может, я ему помогу и этот хвост отрежу. Сердце Натаниэля остановилось, и на секунду он представил на своем месте Эндрю, с обнаженной белой кожей и плотью, испещренной тысячами кровоточащих порезов. И в этот момент изможденный, испуганный и умирающий Натаниэль потерял голос, а Нил его нашел. — Пожалуйста, — вопил он, — пожалуйста, не трогай его. Натан просиял: — Слишком поздно. Те три события, которые произошли дальше, пронеслись за одну секунду. Нож Натана начал стремительно опускаться вниз, Лола пронзительно вскрикнула, а затем лицо Натана приняло растерянное выражение, продлившееся всего миг, прежде чем он упал, а на его темной рубашке выступило пятно цвета индиго от пулевого ранения. Только когда над ним появилось бледное, ошеломленное и обеспокоенное лицо, Натаниэль наконец потерял сознание.

Позже

Натаниэль проснулся, окруженный знакомым белым светом, и живот скрутило от ужаса. — Нет, — взмолился он, какая-то его часть удивлялась тому, что он в состоянии говорить. — Пожалуйста, нет. У тебя есть я, можешь покончить со мной. Он тебе не нужен, у тебя есть я. Пожалуйста, пожалуйста, не трогай его. Свет потускнел, и он уловил что-то боковым зрением, какое-то неловкое шевеление. Натаниэль попытался повернуть голову и разглядеть, но даже легкое напряжение мышц вызывало жгучую боль, пронзающую тело с головы до ног. Он зашипел от неприятных ощущений, и краем глаза заметил, как нечто придвинулось ближе, засияв золотом под лампой. К нему потянулось очертание чего-то маленького и бледного, и Натаниэль вздрогнул. — Нил? — голос был осторожным, неуверенным, но вместе с тем обнадеживающим. — Нил, ты меня слышишь? — Я не вижу тебя. Почему я тебя не вижу? — Врач сказал, ты повредил шею, и тебе придется некоторое время носить бандаж. У тебя много травм… — Мои ноги, — отчаянно выдохнул Натаниэль. Он не знал, почему странный голос назвал его Нилом, но на него еще не наставили нож, поэтому он был готов смириться с чем угодно, если это даст ему возможность подольше оставаться в живых. — Что с моими ногами? — С твоими ногами все в порядке, — голос дрожал, что делало его не слишком убедительным. — Проблема в твоей груди. На ней сильные повреждения, есть глубокие рваные раны, и врачи не были уверены, что ты выживешь. Врачи. — Врачи? — Да, Нил, врачи. Ты находишься в больнице округа Балтимор и тебе только что сделали операцию. Тебя привез сюда твой дядя, помнишь? Натаниэль не помнил ничего, кроме выражения на отцовском лице, когда тот, разинув рот, таращился на расползающееся пятно на своей черной рубашке. Отец, роняющий нож ослабевшими руками. Отец, который определенно был… — Мертв? Он мертв? — Натан мертв, да. — этот голос был другим, более благородным и четким. — Теперь ты в безопасности, Натаниэль, как всегда хотела твоя мать. Я об этом позаботился. — Моя мать? О, моя мать. Она тоже мертва, да? Первый голос вернулся, и на этот раз скрытый в нем страх стал более заметным. — Это не нормально, Стюарт, он почти ничего не помнит! Сомневаюсь, что он вообще меня узнал! — Это может быть побочным эффектом его травмы. За последние часы его разум прошел через сильный стресс, и я не удивлюсь, если он полностью отключится. Ему может потребоваться некоторое время, чтобы снова прийти в себя. — А что, если нет? Что, если он вообще не вспомнит и останется так навсегда? — Пожалуйста, успокойтесь, мистер Миньярд. Натаниэлю будет оказана самая качественная помощь, когда он вернется со мной в Англию, вам действительно не о чем беспокоиться. — Мне не нравится это слово. И я уже говорил тебе, Нил не поедет с тобой обратно в Англию, ты, ебаный мудила… Стюарт. Мистер Миньярд. Эндрю. И вдруг Натаниэль все вспомнил. — Эндрю! — вырвалось у Натаниэля, пока он, кашляя и захлебываясь, пытался снова поднять голову. Это движение все еще сопровождалось дикой болью, но на этот раз ему удалось подняться выше на подушки, задыхаясь от усилий. — Нил. О, Нил, ты вспомнил. — Эндрю был в отчаянии, и теперь Натаниэль это понял. Его фигура все еще не приняла четких очертаний, но его контуры уже не были такими размытыми; они становились яснее, и их окружало золотое свечение. Он был так же прекрасен, как и в последний раз, когда Натаниэль видел его. — Эндрю, — выдохнул Натаниэль, наполовину выпрямившись, и слезы текли по его лицу, — мне так жаль. — Завались. Тебе не за что извиняться. Мы не выбираем отцов, придурок. — Но я все же… — кровать Натаниэля начала подниматься, плавно скользя под ним, пока он не сел вертикально, прислонившись к изголовью. — Я оставил тебя и… не попрощался. — Все нормально, — сказал силуэт Эндрю, хотя это определенно было не так. Он протянул ему бледную, мягкую руку. Натаниэль икнул, и почти сразу же схватился за нее, как за спасательный круг. — Теперь ты можешь вернуться домой, Нил. Взгляд Натаниэля прояснился, и он впервые разглядел Эндрю как следует. Парень нежно улыбался ему, примостившись на шатком стуле рядом с больничной койкой, растрепанный и липкий после сна, но Такой. Чертовски. Красивый. — Я правда могу? Эндрю энергично кивнул головой, и только тогда Натаниэль распознал в его глазах то самое выражение. Выражение, которое было у Эндрю в первый раз, когда они поцеловались, или в последний раз, когда Натаниэль прощался. Выражение, которое появилось на его лице и сейчас, теплое и уютное. Как любовь. — Нет, я имею в виду, правда ли я смогу снова стать самим собой? Могу я снова быть Нилом, на этот раз по-настоящему? — Кем ты еще можешь быть? Он на миг задумался, затем пожал плечами. — Это уже не имеет значения. — он сжал руку Эндрю и почувствовал, как тот сжал его в ответ. — Хотя подожди секунду. Расскажи мне, как умер мой отец? — Это был я. Эндрю и Нил одновременно повернули головы в сторону маленького сгорбленного человека, сидевшего в углу палаты, и Нил, наконец, смог определить, кому принадлежал второй голос. — Дядя Стюарт, — спросил он. — Какого хуя ты здесь делаешь?