Золото и серебро.

Она не должна была умирать. Все убитые попали под раздачу. Удобные для эксплуатации и убийства руками таких же заражённых. Ева преждевременно лишила жизни сотни человек самым жестоким и болезненным способом, оставив их родственников догнивать на Земле. Ещё месяц и все поражённые души оказались бы навечно запертыми в Аду. Благодаря интуиции Адама, как думали серафимы, несчастных спасли от вечного огня. Ведь это главное, да? Она могла жить. Она должна была жить. Вместе с родителями, сестрой и друзьями. Могла выучиться, заработать на собственное жильё и дожить до глубокой старости в тишине и покое, окружённая любящими детьми и внуками. Так было предначертано, пока и без того хрупкую судьбу не разрушила прародительница человечества. В выборе жертв не было определённого смысла. Только подходящие для массовой резни потенциальные праведники и их родственники для подпитки. Вместительные сосуды для крошечных семян и только и всего. Они не были особенными. Максимум, сподручными. Их смерть не принесла миру никакого добра, так как даже не являлась жертвенной. Только бессмысленной. Ещё живых родственников обрекли на горе, некоторым незаслуженно заказали дорогу в Ад. Небеса же терроризировали месяцами, потому что в мире нашлось достаточно хороших душ, что искусственно превратили во вместилище гноя и безумия. Эффект бабочки, начавшийся ещё с первых негативных мыслей у будущих невольных убийц, снежным комом дошёл до катастрофы. Но даже так, убитые числились обычной статистикой. Их смерть не имела никакого смысла и ничего не значила. — Этого не должно было случиться. — А? — хранитель вынырнул из-за стопки документов. — Ты что-то сказала? — Нет, ничего, — Мишель часто проморгалась. Глаза жгло от холодного света экрана, в который та уткнулась часы назад. — Когда можно будет навестить её? — Сейчас полная неразбериха, нестабильность в энергии... — Амалиэль протянул ей стакан с кофе, указывая на соседний монитор. — Как вернётся отряд первого мужчины и пройдёт хотя бы сорок часов, то... Да не, всё равно будет мало. Но! Я попробую вырвать для вас пропуск. Сомневаюсь, что серафимы откажут после такого, — последнюю часть он пробормотал под нос и, хмыкнув, вернулся к работе. Алекс поместили в специальное учреждение для поддержания в период нестабильности. Хотя врачи только разводили руками и заходили в тупик, не понимая, как большинство симптомов могло сойти за одну ночь. Один выдвинул предположение, что попытка самоубийства послужила той самой кульминацией, в которой нуждалась девочка. Она так и не смирилась с утратой и хранила невысказанное горе, которое копилось в душе. Почти в яблочко, если не считать, что в душе копилось не только горе. Алекс шла на поправку, и это единственное, что волновало Мишель. Младшую Палмер навещали одноклассники, соседи, родители и Льюис, обложив палату фруктами, сладостями и мягкими игрушками. По несколько раз за день ей звонили друзья по интернету и даже посылали открытки. Первые три дня, как раз во время заключения Адама, родители, что чуть не потеряли и вторую дочь, не покидали палаты. Затем, набравшись сил, Алекс практически силой выставила их за дверь и отправила отдыхать. Пусть рана, нанесённая внешней силой, до сих пор кровоточила, но больше не гноилась. Девочка наконец-то нашла путь к исцелению в окружении близких. Только не сестры. — Сделаешь перерыв? Обед? — Амалиэль указал на остальных хранителей, направляющихся в зону отдыха. — Последние дни наверняка были выматывающими. — Что если что-то случится с... подопечными? — неуверенно подобрала слово Мишель, получив одобрительный кивок. — Что происходит, когда вы отдыхаете? Спите? — Они всегда с нами, — Амалиэль закатал рукав и показал устройство, напоминающее электронные часы с серебряной окантовкой. Минималистичное, с плоским экраном, но стоило хранителю коснуться его, как над устройством всплыли десятки графиков, шкал и статистик. — Это базовое меню. Если нужно углубиться, то тыкаешь куда надо и смотришь. Все тревожные знаки приходят в качестве уведомлений. И громкие, и вибрируют и светом слепят... В общем, такое не пропустишь, — он искусственно активировал предупреждение, чтобы продемонстрировать светомузыку. — Да, такое и мёртвого... крепко спящего поднимет, — Мишель поморщилась от шумного калейдоскопа. — Это только на опасности. Чем меньше риск и необходимость вмешательства, тем спокойнее уведомление, — он зевнул, смахивая сонливость. — Для каждого человека уровень вмешательства и его необходимость индивидуальны. Зависит от того, насколько самостоятельно душа и психика желают справиться с трудностями. С тобой иногда было сложно. — Со мной? — Мишель отвлеклась от монитора. — Я доставляла неприятностей? — Ты не любила частых вторжений. Иногда эта позиция «Я сама справлюсь» мешала мне уснуть. Хотя ты хорошо поддаёшься влиянию и легко впитываешь... — он подавился кофе, осознав значение слов. Благодаря такой отдаче она и стала жертвой Евы. — Иногда нужно остаться наедине с мыслями и просто подумать. Поговорить с собой, — Мишель перевела внимание на офис. Тихий шёпот оставшихся за работой на перерыве прервал знакомый крик. — Что значит перерыв? Какой нахуй перерыв? Мне похер, что у вас тут. Если не пропустите меня, я... — Это Адам, — хранитель усмехнулся и помахал ангелам на входе, чтобы те пропустили разгневанного вторженца. — Надеюсь, заглянешь ещё раз. Был рад видеть тебя, даже если обстоятельства... не очень удачные, — они крепко обнялись и расстались с таким же тяжёлым сердцем. Мишель устало, но удовлетворённо выдохнула и встретила Адама со слабой улыбкой. Она совсем выбилась из сил и то же самое могла сказать о первом мужчине. Тот едва стоял на ногах и хмуро косился в сторону пёстрых хранителей. Молча переглянувшись, он создал портал и перенёс их домой. Возвращение в заброшенный пентхаус казалось сюрреалистичным. Прохладно и мертвенно тихо. Не сговариваясь, они поднялись на верх и забрели в спальню. Палмер сумела сбросить верхнюю одежду, ангел — нет. Оба вырубились и проспали до обеда следующего дня. Долго желанную кому прервал голод. Когда они ели нормально в последний раз? Мишель очень тихо поднялась и вышла на кухню, чтобы пошариться в полупустом холодильнике. Пришлось выйти в сад: собрать томаты, перцы, огурцы и прочие овощи, чтобы сготовить перекус до большого приёма пищи. Она перебилась салатом и занялась лазаньей. Что угодно, лишь бы не думать. На втором этаже что-то стукнулось о пол и громко выругалось. Сонный, но уже раздражённый Адам быстро спустился на кухню в одном нижнем белье. Выискав Мишель глазами, он сдержал волну возмущения. — Опять эта херня. Знаешь, такие сны, — ангел с размаху опустился на плетёное кресло, — мерзкие. Аж блевать тянет, — она вопросительно посмотрела на него, приглашая продолжить. — Это... Это со смертной жизни. В стрессовые дни мой мозг любит подкидывать дополнительного материала для нервяка. Он замолчал и мрачно нахмурился, что Мишель приняла за окончание исповеди. В таком состоянии его лучше не трогать. Когда почувствует себя лучше, подойдёт сам. Её могли называть кошкой, но кошачьими повадками обладал и сам Адам. Ластился и кокетничал, когда хотел, зато потом часами ворчал и словесно царапался, когда злился. Пусть остынет. Она оставила его и вернулась к лазанье, стараясь не замечать гнетущей атмосферы. В голове кипело столько всего, о чём им следовало поговорить, но к чему невозможно подобрать слов для завязки. С час они молчали, да и после Адам выкинул лишь пару фраз. Они незаметно разошлись и до вечера не виделись, хотя и не покидали территорию. Палмер вышла в сад, окрашенный мягким оранжевым солнцем, клонившим к закату. Вместо радости победителя её охватила пустота, на время вытолкнувшая способность к ликованию. С того дня, как Алекс потянулась к бритве, Мишель не могла найти в себе привычной жизнерадостности. Даже в худшие дни, даже когда в ней самой бурлил гной Евы она находила силы радоваться. Но последняя неделя высосала из неё эмоциональную энергию, а возобновлённую закупорила слоями истощения. Близость живой природы успокаивала. Ей нравилось слушать хор птиц, наблюдать за полётами пухлых шмелей вокруг розового куста и прыжками двухвостых белок с пушистыми лапками, напоминающими золотые сапожки. Но каким бы волшебным не казался этот момент, именно сейчас она сильнее всего затосковала по дому. Отчаянное желание хоть на день вернуться в родную квартиру к родным людям скрутило кишечник. Это не та боль, что нужно временно перетерпеть, чтобы получить хороший конец. Единственный выход — ждать их смерти, наблюдая за медленным и болезненным упадком сил. И даже так они могут не встретиться. Процент попадания в Рай катастрофически мал. Разве смогут все её близкие войти в эту статистику? Далёкий удар заставил птиц живо встрепенуться и улететь. Палмер оглянулась в поиске источника шума — Адама — на пустой сад. Сверху раздалось звяканье, направив внимание в сторону крыши. С её перспективы было трудно что-либо разглядеть на плоской поверхности. Из-за почти нулевого угла ей удалось разглядеть лишь копну каштановых волос, а в следующую секунду и они скрылись из поля зрения. Что он там делал? Мишель встала, не затруднившись отряхнуть грязь, и ноги понесли её в дом. Она решила воспользоваться люком, игнорируя крылья, и осторожно выглянула на крышу. Адам сидел почти на коньке и смотрел на верхушки деревьев вдали. Домашняя одежда, убранные крылья и отсутствие маски с рогами превращали его в обычного человека. И только потемневшие золотые радужки выдавали божественное присутствие, спрятанное в первом человеке. Он заметил присутствие и ленивым кивком указал на местечко рядом с ним. Послушавшись, Мишель ступила на крышу и так же спрятала крылья. Палмер остановилась в полутора метрах от Адама и улеглась, решив не беспокоить его взглядом. Вместо этого она предпочла вечернее небо. По шаркающим звукам стало ясно, что ангел отзеркалил её положение и улёгся на прохладную поверхность крыши. Они долго не говорили в надежде найти покой и насладиться комфортной тишиной между ними, но безмятежное чувство не наступало. Уже начало темнеть, когда Адам сдался и прервал безмолвие. — Это просто пиздец, — он намеренно стукнулся затылком о крышу. — Всё, что произошло за эту неделю, просто кромешный пиздец, — первые волны экстаза, настигнувшие его под конец суда, растворились потоком эндорфинов. — Нам о многом надо поговорить, да? — тихо отозвалась Мишель. — Ага, — так же тихо ответил Адам. — Только вот с чего начать. — Расскажи, что тебе снилось. Его дыхание на миг сбилось. Удивлённый неожиданной просьбой, он надолго замолчал, и Палмер успела пожалеть, что спросила. Но ангел вернул самообладание. — Это сборник того, что было очень давно. Тебе правда хочется услышать эту историю целиком? — Да, — Мишель склонила голову в его сторону, безмолвно добавляя «Если ты сам хочешь». — Чёрт, — Адам на секунду замялся и часто заморгал. — Ну, про два неудачных брака ты слышала... — Но не от тебя, — Палмер вернула внимание на небесный градиент. — Каково это? Просто... появиться в этом мире. — Страшно, — в голосе сквозило мучительной неуверенностью. — Сначала ощущение, что из маленьких частей ты становишься чем-то большим и целостным. Наверное, это как взросление с рождения до двадцати лет за секунды. Всё началось с мыслей, которых я не мог понять, потому что ещё не понял, что существую. Потом картинки, запахи и вкусы, и всё кричало и долбило в голову. Знаешь, как странно ощущать вкус собственного рта, потому что это одно из твоих первых ощущений? Видеть цвета, когда ещё не знаешь сам концепт цветов? А запахи без привязки к объектам? Просто ебучее сборище взрывных впечатлений. — А звуки? — мягко прервала Мишель, заметив перемену в эмоции. — Звуки... Сначала как вибрации, которые проходят через всё тело. Так же странно, но куда приятнее остального дерьма. Потом различаешь отдельные тональности как-то... инстинктивно. Да всё начинаешь понимать инстинктивно, потому что должен. — Каким было твоё первое осознание воспоминание? — Щебет птиц и, кажется, небо. Да, точно небо, потому что меня ослепило солнце, — улыбка в голосе исчезла. — А потом смешок. Лёгкий такой. Изящный. Лилит... Я принял её за одну из ангелов, что окружали нас, и... Блять, это было очень давно, киска... — Тебе не нужно. Я знаю, как сильно ты любил её, — в сторону Мишель фыркнули. — Нельзя так сильно ненавидеть, если раньше не любил. — Что ж, раз тебе так интересно, — неуверенно продолжил Адам. — Первые дни были настоящим Раем. Просто грёбанным блаженством, если не считать первую попытку... Мы лежали в траве, а потом всё смешалось, стало таким ошеломляющим и я... не был таким впечатляющим, как хотелось бы. Тем более, я тогда даже до конца не понял, что произошло. Те дни были самым близким по ощущениям, схожим с подростковым периодом. Ещё неокрепшее, смутное сознание. Неуверенность, неопытность, непонимание себя и своего тела. Первая близость, страстная, но неловкая. И всё равно самая яркая. — Что изменилось? — она не стала заострять внимание на одном больном и перешла на другое. — Она захотела уйти из Эдема, — ангел помешкал, добавляя, — вместе. Я был готов, но добровольный уход из Рая равнялся отречению. Мы стали бы изгнанниками, а я не хотел, чтобы с нами... с ней это произошло. Я пытался заставить её остаться любыми способами. Тогда она изменилась, став такой холодной сукой, коей является до сих пор. Хотя я всё ещё любил её, пока... она не ушла, как я думал, к моему другу. — Другу? — Мишель чуть расширила глаза, стараясь не казаться поражённой и не испугать Адама. — Вы с Люцифером... Мне жаль. Мне очень жаль. — Ага. Невесёлая история, — он проигнорировал порыв жалости. — И тогда тоже было не очень весело, так что ангелы создали вторую женщину, к которой я не мог прикоснуться из-за тошноты. Знаешь, как... Да, как я рассказывал в тот раз. Пришлось долго отвыкать и забывать Лилит, чтобы хотя бы подойти к Еве. — Какой она была, до того как... сошла с ума? — если бы не эмоциональная усталость, Палмер ощутила бы стыд за количество неприятных вопросов. Но им нужно их пройти. — Добрая. Немного наивная, но очень мягкая и заботливая. Они создали противоположность стоической суки — такую... живую и активную. Настоящий символ женственности, — Адам затих, и Мишель осторожно посмотрела в его сторону. — Не знаю, что пошло не так. Просто в один день она пришла с яблоком в руке, и серафимы выперли нас. Он не сказал прямо, но Мишель знала причину молчания. Адам не сознался в невиновности, чтобы не расставаться с Евой. Второй раз первый мужчина не пережил бы и оказался прав. Когда Ева убила себя, она убила и мужа, ещё при жизни отравив его существование на тысячи лет. — Яблоко познания, — Палмер опасливо поджала рукава кофты. — Что она увидела? — Понятия не имею. Она клялась забыть обо всём, что видела, чтобы смыть грех. А сама втихаря посадила семена, — Адам ударил кулаком по крыше. — И эта сука... Знаешь, вне Рая утолять голод ебучими фруктами как-то не получалось. За пределами Рая кошки убивали мышей и жрали их. Волки перегрызали глотки овцам, а мы... — Голодали, — Мишель чувствовала, к чему он клонит, и заранее напряглась. — Я впервые убил оленя и расплакался как ребёнок. Он умирал у меня на руках, дрожал и смотрел большими чёрными глазами прямо в душу... И ещё неделю меня тошнило с этого, — они наконец встретились взглядами. Адам позволил себе уязвимость. — А она обвинила меня в жестокости. Меня! После того как я простил её блядское... — Ты говорил, что попробовал мясо птицы только здесь, — Палмер чуть улыбнулась. — Ты никогда не трогал птиц, так ведь? — После такого? Да ни за что! — Адам оживился, протирая влажные глаза. — Они же такие... красивые. С пёрышками, хвостами. Чирикают там себе, поют что-то. У них слуха больше, чем у большинства нынешних групп. — Есть что-то общее с тобой, — Палмер высказалась не успев подумать как следует. Адам усмехнулся. — Какой была жизнь тогда? — Первые годы просто отвратительно. Мы ничего не знали о мире, как что работает или что делать, чтобы выжить. Нас сбросили со словами, что мы должны плодиться и смывать грех, но откуда нам было знать, как размножаться? Только... опять наблюдать за животными, — в темноте позднего вечера ничего не было видно, но она могла поклясться, что видела румянец. — Разве вас не наставляли? — Мишель скорчилась от представления такой жизни. Опустошение усилилось, волоча за собой тяжесть сострадания и невозможности помочь. — Серафимы запретили вмешиваться в жизнь смертных больше, чем на их взгляд следовало. Ничего не напоминает? — Адам фыркнул, но вдруг сбавил пыл. — Была одна из серафимов, что пыталась помочь нам. Разиель, — горечь, с которой он произнёс имя, растрогала Мишель. — Её сбросили, и больше я о ней не слышал. Значит, так угодно Раю. Не помогать людям, — злость вновь утихла. — Она... спасла нас. Много раз. Знаешь, я давно хотел провернуть то же, что с твоей сестрой. Вмешаться. Но только боялся ошибиться. — Ошибаться не плохо. Это часть жизни, — Мишель умолкла, вспомнив, к чему каждый раз приводил такой разговор. Но Адам удивил её, рассмеявшись. — Да понимаю я это дерьмо. Ты ведь знаешь, что я говорю о глобальных вещах, которые неизбежно ведут к худшей участи? Ошибиться с выбором фильма нестрашно. А вот ошибиться и низвергнуться в Ад... — он вздохнул. — Хотя, эй! Я ведь не ошибся. В итоге я оказался прав, а это главное. Мишель ответно усмехнулась. Но почему-то легче не стало. Окончательно стемнело. Небо из нежного голубого перешло в глубокую синеву, а после разрослось чёрным. Приятная прохлада начала кусаться, и Адам без слов щёлкнул пальцами и перенёс ей кофту потеплее. Палмер согрела не столько кофта, сколько поступок. Мысль, которая пришла ему на автопилоте и даже не сформировалась в слова. Взаимная привычка заботиться друг о друге немного облегчила её состояние. Она не была одна. — Когда появились дети, до нас дошло, чего мы лишились. Все важные этапы жизни. Детство, отрочество, взросление, формирование личности и мировоззрения. Родительская опека и любовь, которой первые люди были обделены. Никто не заботился о них, не воспитывал и не любил. Они оказались неудачным экспериментом, бо́льшая часть которого гниёт сейчас в Аду. Им буквально сказали трахаться и плодиться как скот. Оставили подражать животным, как спать, есть и размножаться. Как хомячки, брошенные на произвол судьбы в диком лесу. Никому не нужные и забытые. Адам не вёл себя ребячливо, потому что не перерос этот этап. Он в принципе никогда не рос до появления в Эдеме. И даже тогда первый мужчина не взрослел, лишь менялся внешне, потому что взросление означало совершенствование. А как могла совершенствоваться идеальная Божья тварь? У неё защемило сердце. — Знаешь, я иногда завидую тебе, — Адам слегка усмехнулся. — Охрененные родители, крутая мелкая. Вырасти в такой любящей семье желанным ребёнком дорогого стоит. Мишель не ответила, вынудив Адама приподнять голову и заглянуть в посеревшее лицо. — Я нежеланный ребёнок, — от признания ангел подавился воздухом. — Точнее, нежданный. — Какого хрена? У тебя ведь лучшие родители. Что... — одна её фраза взволновала его больше, чем рассказ о прошлой жизни. — Молодые влюблённые ещё со времён детдома, но практически без гроша в кармане. Зато счастливые, — она мечтательно улыбнулась и прикрыла глаза. — Мама поступила на педагогический, отец на химбио, сняли крохотное жильё и... в какой-то момент мама забеременела. Случайно, — Палмер заговорила шёпотом, боясь, что в полную силу голос дрогнет. — Им пришлось бросить учёбу и работать с утра до ночи, чтобы обеспечить незапланированного... ребёнка. Адам осторожно перекатился ближе и замер, не решаясь обнять её. Сдержанность, с которой она выдавливала тяжёлые слова, смутила его. Она едва дышала, цепко сжимая край мягкой кофты. С осторожностью, параллельной осторожности Мишель во время расспроса, он коснулся её руки костяшками пальцев. Палмер тут же сжала их. — Это... Чёрт, — он попытался повторить её манеру успокоения, но сплоховал. — Это нихрена не меняет. Ты ведь была чудесным ребёнком. Какая разница, если... Главное, что они любят тебя. — Я знаю. И я не виню себя. Просто, — она глубоко вдохнула и выдохнула, пропуская дрожь. — Просто мне больно от того, что им пришлось пережить и от чего пришлось отказаться. Отец настоял, чтобы мама продолжила обучение, и она правда закончила вечерние курсы, но папа... Он полностью погрузился в работу. — Откуда ты вообще знаешь? — он мысленно извинился за неудачный тон, слишком резкий для подобного разговора. — В плане... — Папин друг перебрал с алкоголем. Родители вышли на пару минут, а вернулись к рыдающей мне, — она улыбнулась от следующего воспоминания, сдерживая слёзы. — Отец начистил ему лицо, и на следующий день друг пришёл с целым багажом подарков и извинений. Мне достался плюшевый медведь, — Мишель пропустила смешок. — У тебя потрясная семья, — Адам почувствовал, что настал правильный момент для объятий. — Поскорее бы встретиться с ними. Блять! — он ущипнул переносицу в осознании сказанного. — Имею в виду, что жду не дождусь встречи, — тишина. — Ладно, это тоже звучит хреново. Палмер же рассмеялась, прижимаясь к нему. Ангел ощутил, как от бесшумных слёз промокла футболка. Адам радовался, что она продержалась так долго. Заплачь Мишель раньше — не сдержался бы и он. Она старалась не показывать жалости, к которой первый мужчина чувствовал омерзение, и был благодарен за это. Ему хватало её искреннего сочувствия и участия в болезненном разговоре. Сейчас Палмер выплеснула все сдерживаемые эмоции, которые не могла показать раньше. Не за себя. За них. За Адама. Ангел защитно обвил её руками и положил подбородок на серую макушку. Так, если он не сдержится, Мишель не увидит надрыва. Захотелось продолжения, чтобы не дать тишине вновь захватить власть над ними. — Раз у нас вечер откровений, а я так много рассказал о прошлых отношениях, — он усмехнулся, — то я бы послушал и о твоей истории. Почему ты так... Даже не знаю, — Адам положил ладони на её лопатки, довольствуясь близостью. — Так резко негативно была настроена по поводу всего этого. — Не была. Я говорила, что не против, только... не чувствовала, что была готова к отношениям. — Ага-ага. И бегала от меня, как ошпаренная, — Мишель чуть отстранилась и многозначительно посмотрела на него, заставив поёжиться. — Ладно, может на то и были причины... Но проблема ведь не только во мне? Да ведь? — ангел почти нервно втянул голову в плечи, испытующе глядя ей в глаза. — Не только в тебе, — Палмер сдержала улыбку над облегчённым выражением. — Не скажу, что у нас похожие истории, но... после неудачной влюблённости на долгое время отрезает от желания повторять это. Обычная школьная история, ничего необычного. — Так нечестно, я выдал тебе всё до последней мелочи. И неудачу... тоже, — сквозь неудобства запротестовал Адам. — А ты мне говоришь, что у тебя там кто-то был и молчишь. Что мне думать? — он прищурился. — Никогого не было, — Мишель сдалась. — В нашей школьной компании был мальчик, который мне нравился долгое время. Мы много общались, гуляли и виделись каждый день. — Пока совпадает, — он получил тычок, довольный, что немного поднял настроение. Пусть лучше негодует, чем грустит. — В один день он признался мне в любви, — вместо воодушевлённой и лёгкой интонации, свойственной добрым воспоминаниям, последовала подавленная. — И я призналась ответно. Он извинился и сказал, что это была лишь шутка. — Он струсил, — догадался Адам, и Мишель кивнула. — Маленькие паршивцы всегда несут херню перед девушками, которые им нравятся. — С того дня мы не общались. Я была слишком расстроена, он — напуган. Мы уже выпустились из школы, я поступила на первый курс и... мы встретились в парке, — она положила холодную ладонь на лоб. — Через пару дней он признался, что не шутил. Просто слишком испугался и отступил. — И? Выпрашивал второй шанс? — Адам громко фыркнул. — Но я уже не чувствовала того же, — Мишель пожала плечами. — Как-то так. Даже если человек искренне и взаимно любит тебя, это не означает, что он... твой человек. Или что у вас что-то получится. Помимо любви есть много факторов, определяющих отношения. Теперь это имело смысл. Мишель догадывалась о чувствах Адама, но не решалась открыться из-за всей подноготной. Ей нравились гарантии и надёжность, в то время как первый мужчина казался их полной противоположностью. — Я не струшу. И не отступлю, — он легонько стукнулся лбом о её лоб. — Знаешь, пошли они все нахуй. У нас всё будет охерительно. Мишель кивнула, впервые за неделю чувствуя покой. Тяжесть не отпустила полностью, но значительно отступила. Им ещё многое предстояло обсудить, но не сегодня. Вечер и молодая ночь послужили связующим звеном между ужасами недавнего вместе с давно минувшим и будущего равновесия. Все нюансы, которые преследовали их с дня суда, вернутся. Но позже. Сейчас наступила та долгожданная комфортная тишина, в которой оба разделили боль и тепло. В чёрном небе выступили звёзды. Адам прав — всё будет хорошо. Он перенёс их в кровать в первом часу ночи и укутал в одеяло. Предрассветный час всегда самый тёмный. Но солнце уже готовилось взойти, сжечь ночные кошмары и пригреть нежные души. Они разберутся со всем дерьмом. — Спокойной ночи, Адам, — Мишель прервала бурный поток мыслей. — Спасибо за этот вечер. За откровенность. Нам было важно поговорить, — она поцеловала его в щёку и, уткнувшись между плечом и шеей, уснула. — Спокойной ночи, милая, — он обнял её, готовясь присоединиться ко сну. — Нам ещё о многом нужно поговорить.