так соединяются в созвездия веснушки

Ка Мин был похож на ночной костёр: он горячий, яркий до рези в глазах – искрит так, что светлячки тлеющих огоньков, оседающие, кажется, повсюду, где бы он ни был, жалят крапинками прохладную кожу рук, плечей, щёк. Это не больно, скорее, отчасти даже приятно и волнующе: раньше такого не чувствовалось, не ощущалось. Фремине стыдливо прищуривается каждый раз, запоминая: Лини тоже горячий, но это иное, непохожее на то, что приносит с собой Ка Мин, оттого и по-своему волнительное, страшное. Ка Мин смеялся громко и заразительно – есть в этом смехе что-то ественное, влекущее, может, слегка неуклюже-неуместное, но неизменно искреннее. Такое, что нельзя не улыбнуться в ответ, даже если это совсем небольшая улыбка, робкая и нерешительная. Ка Мин тычет пальцем ему в веснушки, от уголка глаза ведёт к уголку губ, говорит: – Холодный ты такой, Фремине. Может, поэтому у тебя веснушки бледные, – и руку убирает, оставляя пламенеть румянец на молочных щеках. Ка Мин смущающий до одури, наглый, но иногда жутко неловкий. Сначала сделает, потом подумает – вот, что про него говорят и что думает Фремине, глядя на то, как тот в неверии смотрит на собственную ладонь, а потом переводит взгляд на него. Испуганно ерошит себе волосы, запоздало понимает, что они собраны в высокий короткий хвост, который теперь уже весь растрепался и мало напоминает то, чем был изначально, вновь смеётся – хихикает больше, прячась за чёлкой. – Прости-прости, не подумал, – проговаривает он вслух то, о чём Фемине никогда не говорит. – Знаю ведь, что не надо так, а всё равно… прикоснуться хочется. Фремине вздыхает и качает головой, мол, в порядке всё. К Ка Мину быстро привыкаешь – ко всем его этим экстравертным замашкам вроде тактильности и постоянной болтовни, – и долго-долго отпускаешь, если отпускаешь вовсе, потому что после него тишина не кажется уютной настолько, насколько казалась несколько дней до. У Ка Мина ведь не только смех громкий – он сам по себе ходячая катастрофа в том самом хорошем смысле, о котором Фремине раньше мог мечтать часами. Они и познакомились спонтанно и громко: Фремине надевал водолазное снаряжение, а Ка Мин выскочил из кустов и заорал так, что уши заложило. Фремине испуганно отпрянул, Ка Мин, запутавшись в ногах, плюхнулся на песок и пятками поднял пыль, отползая. Тяжёлый двуручный меч бухнулся рядом, но Ка Мин на него даже не посмотрел; он вообще не отводил взгляда от его лица, и до Фремине, настороженно присевшего в стойке, наконец дошло. – Извини, – глухо прошелестел он, – люди пугаются моего шлема. Я думал, что здесь никого нет. Ка Мин глупо заморгал, брови сошлись к переносице, образуя задумчивую складочку: – Так ты не монстр, – проговорил он и рассмеялся. Фремине давно не слышал такого смеха: в Доме Очага это было не принято, а его брат, не говоря уже о сестре, давно разучился смеяться от всего сердца. – Нет. Фремине хотел предложить ему руку, но никак не решался – ситуация в целом ощущалась неловкой. Пока он думал, настороженность и подозрение в глазах Ка Мина сменились заинтересованностью. Он напрягся и сделал рывок, с прыжка поднимаясь на ноги. Отряхнулся от песка, похожий на огромную пушистую дворнягу, и убрал выпавший меч за спину – Фремине носил свой точно так же. – В месте, где я родился, много всяких тварей. Лучше быть настороже, чем съеденным заживо, – Ка Мин подошёл к нему на пару шагов ближе, и Фремине почувствовал, как воздух рядом потеплел, нагрелся лишь от одного присутствия. Всполошившись, Ка Мин протянул ему ладонь и залепетал, проглатывая некоторые слова: – Не подумай, я не имел в виду то, что ты страшный или пугающий. Или похож на монстра. Похож, вообще-то, но только из-за шлема! Кстати, шлем действительно крутой. Сам сделал? Плаваешь? – Ныряю, – тихо поправил Фремине. – Ещё лучше! – ничуть не расстроился Ка Мин, тычась в него ладонью. – А я наёмник. В смысле, не как Бригада Тридцати из Сумеру, если ты о них слышал, конечно. Но похож чем-то точно. Сопровождаю грузы вместе с Ман Чаем. Однако вообще-то я танцую Ушоу – это моё истинное призвание, думаю. Ты знаешь, что такое танец Ушоу? Нет? Ой, точно, я же не представился. Меня зовут Ка Мин. А тебя? У Фремине кружилась голова от количества информации. Ка Мина было приятно слушать, но пришло это не сразу, далеко не сразу. Ка Мин взял несколько заказов в Фонтейн, и их встреча произошла в первый из них, потому что Ка Мин заблудился, сбившись с маршрута. Фремине, с сожалением глядя на водную гладь, вызвался проводить его до прямой дороги к Фонтейну. Пришлось заново переодеваться в повседневную одежду, пока Ка Мин, фырча и отплевываясь, плескался на мелководье. – Я… пойду в шлеме, если тебя не смущает, – выйдя из укрытия, сказал Фремине. – Нет проблем! – отмахнулся Ка Мин и опустил закатанные до колен штанины к лодыжкам. – На самом деле ты не человек, да? – Ч-что? – Ну, – замахал наёмник руками, – шлем. Ты скрываешь лицо, потому что не хочешь, чтобы его видели. Страшная тайна, которую нельзя открыть? Фремине помолчал, собираясь с силами. Его никогда не спрашивали настолько прямо о чём-то столь личном; обычно он сам успевал рассказать о причинах, особенно когда ничто не давило и не стояло над душой, сияя любопытными глазами. У Ка Мина, казалось, было миллион вопросов, на которые он хотел знать ответ здесь и сейчас – эту любознательность, заинтересованность Фремине не совсем понимал. – Мне сложно разговаривать с людьми. – Оу, – Ка Мин неловко приложился двумя пальцами к затылку. – Но здорово, что ты человек. Хотя, если бы ты им и не был, всё равно здорово. Фремине вздохнул, надеясь, что они дойдут до нужной развилки в тишине. Однако Ка Мин не замолкал ни на секунду, беспрестанно распрашивая о местных растениях, животных, птицах, жителях, традициях. Фремине отвечал односложно, и расстались они, по мнению Ка Мина, хорошими друзьями. Фремине так не думал: уровень стресса в его организме превысил все допустимые показатели, и успокаивала лишь мысль о том, что больше они не пересекутся. … Ка Мин нашёл его возле Дома Очага два дня спустя, когда закончил задание и наслаждался законным отдыхом. – Можешь надеть шлем, если хочешь, – начал он разговор. – Но так тебе больше идёт: ты очень симпатичный. В плане, у тебя вполнемягкие черты лица несмотря на то, что ты довольно худой. Глаза тоже… Зачем ты их прячешь? Впрочем, не хочешь – не говори. Пошли погуляем? Покажешь мне город. Лини приподнял бровь, Линетт напряжённо коснулась бедра, готовая защищать и защищаться, если придётся. – Твой друг? – уточнил брат, перекатывая игральную карту между пальцами. Фремине сглотнул: он как никто знал о том, каким смертоносным оружием она могла быть. – Да! – воскликнул Ка Мин, и, если бы у него был хвост, он бы бешено вилял из стороны в сторону, оглаживая бока. – Не совсем, – обронил Фремине. – Хэй, я думал, мы стали друзьями! Фремине хотелось исчезнуть под насмешливым взглядом Лини и обиженно надутым – Ка Мина. – Я зайду за шлемом. Победный вскрик он предпочёл игнорировать. Когда, сжимая под мышкой искомое, он вышел, лелея надежду, что Лини и Линетт ушли, он обнаружил, что братец весело, непринуждённо болтает с новым знакомым. Избежать шуток уже было невозможно. Ка Мин подхватил его под локоть – Фремине дёрнулся, непривыкший к чужим прикосновениям, – и Ка Мин тут же отпустил, отходя на полтора шага назад. – Прости-прости, я понял: ты не любишь всех этих тактильных нежностей, – виновато зачастил он. – Ещё тогда понял, но забыл: сам-то я только за. Уши у Фремине покраснели, опалённые стыдливым жаром неловкости, и он поспешил надеть шлем. – Спасибо, – пробормотал он и, немного подумав, ещё тише спросил: – Куда хочешь пойти? Лини приподнял шляпу, двумя пальцами придерживая её за узкие края, и присвистнул. Линетт отвесила ему подзатыльник, потому что знала: даже на правах старшего брата Фремине никогда не позволит себе подобного. Фремине чувствовал, что она одобрительно улыбалась ему – им – вслед, и поспешил скрыться за поворотом, заслоняемый углом массивного здания. _____________________________ Как-то так всё и произошло. Фремине не успел опомниться, как Ка Мин стал чем-то обыденным в его жизни. Раз в месяц он неизменно захаживал в Фонтейн – какое совпадение, что последние заказы, особенно на чай, приходили именно из водного региона. Раз в месяц Фремине крали на несколько дней из Дома Очага под лукавую улыбку Лини и понимающий прищур Линетт. Он не противился – по крайней мере, перестал после третьего раза, когда Ка Мин притащил ему заводной механизм – Фремине пришлось потратить три с половиной дня на то, чтобы понять, как работает кубическая коробочка. – Откуда? – удивлённый, Фремине не смог скрыть восхищения, когда, наконец, перед ним показался железный зяблик, выпорхнувший из железного нутра. Крылья, удивительно пластичные, состоящие из мельчайших деталей, быстро-быстро двигались, поддерживая фигурку на лету, а крошечный клювик, покрытый синей краской, время от времени открывался, и тогда на свет вырывался заливистый щебет. Ка Мин хитро усмехнулся, увлекая его подальше от любопытных глаз, – они как раз собирались на прогулку к любимому водоёму Фремине, и пришла пора сворачивать с главной дороги на неприметную тропу. – Птичка принесла. Фремине пожал плечами и не стал настаивать, головой указывая в нужную сторону: в конце концов, это же был Ка Мин, который уже через десяток минут выболтал всё, что знал о госпоже Сянь Юнь. Тем не менее благодарность окутала ласковой волной, и он не мог перестать сжимать коробочку, в которой сидела птица, до конца дня, то и дело ловя себя на том, что уголки губ расползаются в робкой, довольной улыбке. _____________________________________ Однажды Ка Мин пришёл, когда он чистил механизм Пера, смазывая некоторые детали и подкручивая разболтавшиеся винты. – Чего делаешь? – поинтересовался он, склоняя голову к правому плечу – привычка, которую сам за собой не замечал. – У Пера санитарный день, – не отрываясь от дела, ответил Фремине. Сердце предвкушающе сжалось, колыхнувшись едва слышной радостью, – Ка Мин запропастился куда-то на полтора месяца, пропустив привычную встречу, а сейчас стоял как ни бывало и всем существом излучал неподдельный интерес. – Тот самый Пер? Можно посмотреть? – Конечно. Ка Мин мог бы обойти верстак и встать по правую руку, чтобы не заслонять свет и не мешать возиться с небольшими деталями. Вместо этого он подполз под ней и сунул нос в самое сердце механизма, затаив дыхание: видно, боялся сдуть особо мелкие винтики. У Фремине дыхание перехватило тоже – он знал, ещё с того раза, что Ка Мин горячий, но сейчас, когда он прижался к нему спиной, Фремине почувствовал, насколько обжигающим он был. Словно костёр. Фремине выдохнул, и вздох холодком осел на открытой шее Ка Мина. Тот вздрогнул, повернулся к нему ломанным, резким движением, и они оказались нос к носу. Радужка глаз затопила зрачок, делая взгляд более тёмным и глубоким, – Ка Мин впервые рассматривал бледное лицо так близко. – Вау, – пролепетал он. – У тебя веснушки. Фремине отскочил, зашарил рукой рядом, потом по поясу, но шлем остался в комнате, поэтому он закрыл пылающие щёки ладонями и отвернулся. – Нет, нет, нет, не смущайся! – встревоженно воскликнул Ка Мин, подползая к нему на коленях – видимо, эмоциональное потрясение и на него оказало какой-то неправильный эффект, раз он не додумался подняться с земли. – Я не говорил, что веснушки это плохо! Наоборот, тебе очень идёт. Ты красивый. И твоё лицо – тоже. И веснушки красивые. И глаза. Фремине задрожал, и Ка Мин подумал, что тот плачет. В один слитный, быстрый перекат он оказался рядом, перехватил запястья и потянул на себя. – Не надо плакать, я не… – начал он, но резко замолчал: Фремине, красный до кончиков волос, растерянно смотрел на него, явно не собираясь плакать. То, с какой лёгкостью он позволил коснуться и отнять от лица руки, тоже говорило о многом. Что-то внутри Ка Мина оборвалось в этот момент, разливаясь теплом в груди, и он залепетал снова: – … не хотел тебя смущать. И оскорблять не хотел – и никогда не захочу, веришь? Ты не любишь веснушки? Мне они очень нравятся. Люди с веснушками – поцелованные солнцем, знаешь? Но тебя, скорее, поцеловала луна – такая молочная кожа встречается редко, у нас в деревне уж точно. Красиво. Правда красиво. – Помолчи, – выдавил из себя Фремине. – Мне неловко. Ка Мин улыбнулся: – Мне тоже, поэтому и не могу молчать. Ищешь шлем? – Оставил его в комнате. – Хочешь, принесу? Меня ведь пустят, верно? Если нет, могу позвать Лини и Линетт: они наверняка где-то поблизости. – Не стоит, – Фремине всё же отвернулся, отнимая запястья, которые Ка Мин, оказывается, до сих пор сжимал. – Спасибо. – Да мне не сложно, чего ты. – Я не про шлем, а про… комплименты. Никто… раньше никто не говорил мне подобное. Ка Мин смущённо потёр шею и поднялся. Колени саднило от долгого стояния на холодной жёсткой плитке, но он, привыкший и не к такому, только отмахнулся от надоедливой боли: мысли занимал лишь юноша, стоящий перед ним. – Правда? Тогда буду делать это почаще, – он прочистил горло и озорно прищурился: – Итак… цвет твоей радужки похож на хрусталики льда. Однажды я был на Драконьем Хребте, и, клянусь, даже там лёд не такой прозрачный и чистый, как твои глаза… Фремине еле слышно застонал и вернулся к Перу: Ка Мин в ближайшее время собирался смущать его самым жестоким способом, и вряд ли это можно было остановить. Тем более, кажется, тот уже принялся вспоминать своё путешествие в Мондштадт, ненавязчиво подталкивая его к верстаку для продолжения “санитарного дня”. Признаваться себе, что незамысловатые слова, похожие на неумелые, простоватые комплименты, волновали, ему не хотелось. ____________________ В другой раз, когда они сидели у озера, и Фремине перебирал ракушки, выбирая, какие оставить на продажу, а какие – бросить обратно в воду, Ка Мин спросил: – Пер с тобой? Пер всегда ходил с ним, и Ка Мин вряд ли сумел забыть, но Фремине коротко ответил: – Да. Хочешь посмотреть ещё? – Познакомить с Ман Чаем. Мне кажется, они поладят. Не дожидаясь ответа, Ка Мин защёлкал языком, и перед ним, залезая вверх по руке, появился красно-чёрный клубок шерсти, угнездившийся на плече. – Ман Чай, Ман Чай, ты ужасно горячий, обожжёшь ведь! – засмеялся Ка Мин, ероша зверька меж ушами. – Вот, знакомься, мой Ман Чай. Фремине, частично очарованный, частично поражённый, кивнул: – Привет, – а потом, переборов робость, добавил: – Живой? – Естественно! Это мой компаньон. Дракон. И Лев. Леводракон или драконолев, как тебе больше нравится. У нас его называют суаньни. Если что, ему больше нравится просто Ман Чай. Он помогает мне в путешествиях, правда, иногда забывается и жжётся так, что слёзы на глаза наворачиваются. Но я его не виню! Сложно не обжигать, когда твоё тело похоже на разгорающийся уголёк. Ну же, Ман Чай, поздоровайся! Ман Чай приветливо прищурился и замахал обрубком хвоста. Он, кажется, тяфкнул или заурчал, – это был странный, ни на что не похожий звук, – и Фремине увидел раздвоенный длинный язычок. – Ты пришёлся ему по вкусу! – Надеюсь, не буквально, – Фремине отложил ракушку, которую до этого момента осматривал, и потянулся к мохнатой морде. Пахнуло таким жаром, который он не чувствовал даже от огня, но крио Глаз Бога тут же нейтрализовал жжение, окутывая кожу прохладной пеленой. – Можно? – Конечно. – Ты про первое или второе? – уточнил Фремине, всё же нерешительно касаясь горячей шерсти на макушке. Ман Чай блаженно зажмурился и пискнул что-то на своём непонятном языке, подставляясь под касания. Он и правда был горячим, словно раскалённая, натопленная печь, и тепло кожи Ка Мина меркло перед его жаром. – Про всё сразу, – Ка Мин приподнял плечо, и Ман Чай, разомлевший от ласки, не удержался и скатился, повизгивая (или порыкивая? Фремине никак не мог разобраться). Фремине кинулся ловить пламенеющего зверька, не боясь обжечь руки, – его Пер в самом начале их дружбы любил прыгать со стола, и тогда приходилось, перебиваясь тем, что есть, долго его чинить, мягко выговаривая и журя, но Ман Чай, оказывается, прекрасно умел левитировать: лишь недовольно чихнул Ка Мину на ухо и сделал переворот в воздухе, вновь устремляя глазки на застывшего Фремине. – Не делай так больше, – попросил Фремине, и Ка Мин, почувствовав в его словах едва заметный упрёк, стыдливо потупился. – Я забыл сказать, что он умеет летать. Прости. Зато Ман Чай от тебя в восторге. Весь в хозяина. Между ними повисла странная тишина. Она не была неприятной, тяжёлой или неловкой – скорее, Фремине ждал, когда момент осознания настигнет незадачливого друга, пока сам закусил губу, чтобы подавить улыбку (как много и часто он стал улыбаться в последнее время). Ка Мин, тихо посмеиваясь, оборвал сам себя и испуганно уставился на Фремине. – Я имею в виду, что у Ман Чая, – заспешил он, хватая его за рукав (Фремине больше не шугался каждого поползновения в свою сторону – опять же, с Ка Мином он быстро привык к повышенной дозе прикосновений и слов), – у Ман Чая хороший вкус на людей. То есть… О, Архонты, просто скажи, что ты понял, умоляю! Фремине больше был не в силах сдерживать улыбку. Он чувствовал, что был ничуть не лучше краснеющего, словно королевский краб, Ка Мина, но всё равно глухо фыркнул, прячась за свободным рукавом жакета. – Я понял, – и, давая Ка Мину время успокоиться, подозвал Ман Чая. – Я познакомлю тебя со своим другом, хочешь? Ман Чай безумно обрадовался, когда увидел, как Пер, заведённый ключом, забавно переваливается с лапки на лапку, выставляя напоказ кругленькое белое пузико. Ка Мин, видевший его в действии не больше пары раз, вместе с Ман Чаем зачарованно смотрел, как он медленно движется к ним. Фремине снова – в какой уже раз за сегодня – улыбнулся: занять двух непоседливых попутчиков оказалось проще простого. Он вернулся к горстке ракушек, и практически до заката они вчетвером просидели на берегу, время от времени бросая друг на друга взгляды через плечо. Ка Мин, вручив в зубы Ман Чаю мешочек с оставленными ракушками, шёл, закинув за голову руки, и насвистывал отдалённо знакомую мелодию. Фремине смотрел, как заходящее солнце золотит загорелую, обветренную кожу, и ерошит растрепавшуюся за день причёску, и всё же не выдержал: – Хороший вкус на людей? Ка Мин подавился воздухом и с возмущением уставился на него, как на величайшего предателя на свете: – Поклянись, что забудешь этот позорный эпизод так, словно это дурной сон. Фремине фыркнул, опережая Ка Мина на несколько шагов – если бы он забывал дурные сны, возможно, он не был бы таким, какой есть. И обычный день он бы так и сделал, но сегодня в нём теплилось какое-то всеобъемлющее, головокружительное счастье, мешаясь с радостью и горяча грудь. Поглаживая Пера, который ехал у него на руках, он покачал головой: – Не буду. – Тогда Ман Чай бросит твои ракушки на землю! – Не бросит. Он же… весь в хозяина. Ка Мин застонал, оседая на землю, и уткнулся носом в колени. – Я плохо на тебя влияю, знаешь? Моим же оружием… как жестоко. Фремине знал и совершенно не был против. Пер тихо поскрипывал у него в руках, а Ман Чай пыхтел где-то над головой, пока впереди появлялись первые звёзды. __________ – У меня одежда по-другому в темноте светится, показать? Фремине проснулся от шёпота Ка Мина – тот нависал над ним, с любопытством заглядывая в глаза. С их знакомства прошло уже достаточно много времени, и теперь Ка Мин не боялся близко подходить к нему, касаться и говорить ещё больше глупостей и нелепиц. Наверное, поэтому Фремине не испугался, а лишь сонно потёр глаза и угукнул. – Супер, вставай скорее тогда. Он за руку вытянул его из палатки, в которой они спали: Ка Мину захотелось переночевать на природе, подальше от оживлённого города, и они ушли к окраинам Фонтейна, ближе к заброшенному научному институту. Им пришлось расчистить облюбованную поляну от монстров, и Фремине впервые увидел, как Ка Мин использует свой глаз бога – его капюшон загорался искусным красным неоновым рисунком, напоминающим голову Ушоу. После того, как с врагами было покончено, Фремине не смог не восхититься тем, что из себя представляла одежда друга – в последнее время ему стало легче делиться мыслями, особенно с ним. Ка Мин зарделся от похвалы, тут же начиная рассказывать, кто и как вышивал подобное чудо, как ему позже пришлось всё переделывать и почему так трудно достать качественные нитки и добротную ткань с его ограниченными средствами. А уже ночью он, видимо, вспомнил остальные особенности костюма, и теперь, зябко ёжась от ночной прохлады, Фремине пытался проснуться, пока Ка Мин застёгивал капюшон для пущей наглядности. – Мёрзнешь? Погоди тогда, – он привычно щёлкнул языком, и такой же заспанный Ман Чай разжёг затухающий костёр, повалявшись телом прямо в обуглившихся, почерневших поленьях, недовольно бурча и отфыркиваясь. – Ну, готов? Фремине кивнул, неуверенный, что по достоинству сможет оценить представление, и Ка Мин, кажется, заметил это. Притопнув ногой, он потребовал: – Нет, ты словами скажи, словами! – Начинай, – устало вздохнув, согласился Фремине, подползая ближе к костру. Ман Чай тут же улёгся ему на колени, переставая полыхать, и сразу стало тепло и уютно. Ка Мин повозился с одеждой ещё какое-то время, а потом вдруг замер, прежде чем сорваться в танец. Он много рассказывал об Ушоу, о том, как они с напарником тренируются, показывал некоторые движения, перекатываясь с носка на полную стопу, оттачивая мастерство, но видеть воочию, как разгорается сине-фиолетовыми линиями драконья морда, как плавно и одновременно с этим резко, уверенно двигается Ка Мин, выверяя каждый шаг, каждый взмах руки, кивок драконьей головы… Ка Мин насвистывал себе мелодию, мурлыкал, чтобы не сбиться, иногда от нехватки воздуха переходя на тихий полувздох-полурык, и Фремине неотрывно смотрел, не в силах пошевелиться, до тех пор, пока Ка Мин, уставший, со сбившимся дыханием, не плюхнулся рядом, на бревно, и не хлопнул по плечу: – Ну как? Впечатляет? – Очень, – не стал врать Фремине, отчего-то смущая разгорячённого прикосновения. – Даже в темноте видно, насколько усердно ты тренируешься. Ты молодец. – Спасибо, – улыбнулся Ка Мин, и Фремине вновь поймал того на смущённом жесте – закинутая на шею рука. – А одежда? Понравилась? Лучше, чем днём, скажи! – Мне и днём понравилась. Красивая. Они замолчали, и Фремине слышал, как гулко, быстро бьётся сердце Ка Мина. Или это было его собственное? Он украдкой приложил ладонь к груди и тут же отдёрнул: оно билось не намного медленнее, если не быстрее. С ним творилось что-то неладное, что-то, что выбивало почву из-под ног. Во всём был виноват Ка Мин, в этом он был уверен, потому что когда его не было поблизости, Фремине вёл себя, как обычно: копася в механизмах, помогая мастерской заводных механизмов Лешо, нырял, добывая ракушки и подкармливая рыб, изредка разговаривал с семьёй, оценивая тот или иной фокус, выполнял немногочисленные, однако безусловно важные поручения Отца… обычная, ничем не примечательная, но такая спокойная повседневность. Никто не вытаскивал его на ночные прогулки, никто не ходил нырять с ним, никто не приглашал поесть димсамов ранним утром, чтобы роса холодила голые стопы, пока рот наполняется приятной остротой. Никто не относился к нему так, как Ка Мин – и даже Лини с его флиртующей манерой не мог сравниться с самыми грубыми, неловкими комплиментами, которыми Ка Мин сыпал через край, как только видел его. Рядом с Ка Мином было до ужаса жарко, но это жарко не смущало жаром, а, скорее, приятно согревало. Они были такие разные, и ведь всё равно сошлись. Вернее, Ка Мин решил, что будет интересно подружиться с таким, как Фремине, а Фремине не стал отталкивать того, кто рассказал о себе за полчаса дороги больше, чем он – за всю жизнь кому бы то ни было. И вот сейчас они сидят вдвоём, и его сердце – или всё же чужое – тоже? – бьётся так быстро, так громко, словно вот-вот разорвёт грудь. Странно, это было так странно, и почему-то немного страшно. Ка Мин, разморённый треском костра и прохладой, исходящей от Фремине, толкнул его в бок: – А ты чего мне покажешь? – В смысле? – погружённый в раздумья, Фремине опешил. – Я показал технику, ну, частично под неё подстроился Глаз Бога. А ты? – Что я? – Не покажешь? Фремине покачал головой: – Не уверен, что правильно понимаю тебя. Ка Мин в раздражении заёрзал и завалился на него, заглядывая снизу вверх в глаза: – Что ты умеешь совместно с Глазом Бога? Я видел, что в одной из механник тебе помогает Пер – кстати, как ты такими хрупкими тонкими руками тягаешь двурук? А что ещё? Ну, помимо? Фремине задумался на мгновение. Их взрывы стихии были похожи, он отметил это по ходу боя; свой он не использовал, чтобы сэкономить энергию, да и удар с руки у него не то чтобы был плохой. Просто его не выглядел так зрелищно, как у Ка Мина, и он справедливо считал, что показывать здесь нечего. Но тот смотрел с такой мольбой и ожиданием, что ответ сорвался сам собой: – Снежинки. Могу… устроить небольшой снегопад. Ка Мин, не спеша подниматься с него, а, наоборот, укладывая мохнатую голову, напоминая повадками Ман Чая, на его колени, откуда предусмотрительно согнал этого самого Ман Чая, активно закивал, подбадривая: – Побудешь моим личным волшебником? Вперёд. Фремине подлез ладонью под косматую голову, чуть сдвигая расслабившегося Ка Мина, нащупал на бедре потрескивающий, словно снег в морозное утро, Глаз Бога и активировал скопившуюся энергию. Меч, оставленный в палатке, полыхнул голубым холодом, зато над ними вдруг закружились снежинки, сначала меньше десятка, а потом – всё больше и больше, превращаясь в метелицу. – Оно длится едва ли пятнадцать секунд, так что – вот, – он смущённо пожал плечами. – Правда волшебство, – как зачарованный, Ка Мин жадно следил за падающими ему на лицо льдинками. – Удивительно. Как снежный жар. Буря в кармане. Ты такой удивительный, я не перестаю поражаться тому, какой ты… Не договорив, он приподнялся на локтях, один из которых неприятно, остро упёрся в бедро Фремине, и высунул язык, пытаясь поймать снежинки. Он рассмеялся, когда ему это не удалось, и всё равно продолжил, с каждым разом стараясь высунуть язык дальше, а рот открыть пошире. Фремине застыл, или, может, это время застыло, чтобы момент никогда-никогда не заканчивался, и вдруг понял кое-что очень важное: вот такой Ка Мин, растрёпанный, уставший, но радостно ловящий снежинки языком посреди лета на его коленях – такой Ка Мин нравится ему до щемящей боли в том самом сердце, что билось в такт разгорячённому сердцу Ка Мина. От такого Ка Мина он не мог оторвать взгляд, и даже если бы сейчас ему угрожала смертельная опасность, он бы ни за что не перестал смотреть на то, как счастливо жмурится его друг, как морщится от снежинки, попавшей на кончик носа, как открывает глаза и смотрит на него по-детски радостными, тёмными омутами, в которых отражаются искры и кружащийся над головой снег. – Ты чего? – Всё хорошо. Просто устал немного. Ка Мин перевернулся на бок и уткнулся ему в живот влажным от растаявших снежинок носом. – Спасибо. Я так давно не видел снег. Словно новогоднее чудо или что-то вроде. Фремине сглотнул и неловко запустил руки в распущенные волосы, пропуская пряди между пальцами. Теперь это ощущалось более интимно, чем должно было быть на самом деле. Трепетнее, волнующе до дрожи. Ка Мин в одобрении потёрся об него щекой, и стало… стало уютно. – У вас, в Ли Юэ, кажется, как раз он? – Ага. Мы называем его Праздником Морских Фонарей. Когда-нибудь я буду танцевать на главной площади Ли Юэ, вот увидишь, – он прикрыл глаза, подставляясь под касания, затем, приоткрыв один глаз, сонно прищурился: – Мне стоит расценивать твоё маленькое представление в качестве подарка? Фремине улыбнулся: – Определённо. Как вы обычно празднуете? Надо ли говорить о том, что ночь они вновь провели за бессмысленными разговорами? _________________________ Ка Мина было много и одновременно мало. Он был везде и в то же время Фремине не мог нигде его найти. Сначала он и не искал, а потом это превратилось не в потребность, конечно, но в настойчивое желание. Возможно, именно поэтому Фремине не только разрешал касаться себя, панибратски закидывать руку на плечи, виснуть на шее, лежат на коленях, но и сам стремился коснуться, приласкать, погладить. Ка Мин таскал ему димсамы, иногда они вместе ходили за ингредиентами, чтобы приготовить блюдо с нуля. Ка Мин смеялся и накрывал его ладонь своей, показывая, как правильно держать палочки. Фремине отвечал тем же, направляя дрожащие пальцы к ремонтируемому механизму. Ка Мин улыбался и спрашивал, лёжа на влажной от ночной росы траве, какие звёзды на вкус, а потом вдруг – внезапно, неожиданно, однажды, – ткнул ему пальцем в уголок глаза, пока Фремине повернулся к нему, закончив поправлять догорающие в костре поленья. Ему нужно было уезжать завтра с утра, а он всё равно вытащил Фремине в их любимое место, разжёг огонь и напрочь забраковал палатку, ведь “мы всё равно не будем спать, зачем она нам?”. Фремине не противился, хотя мелко, едва заметно задрожал, когда палец соскользнул к уголку губ, оглаживая щёку в веснушках вязким, горячим мазком. – Холодный, оттого и веснушки такие бледные, – Ка Мин усмехнулся, а потом отпрянул, когда кончик пальца коснулся мягкости губ, влажной, обветренной из-за морской воды. Тепло ладони оставило призрачный след, когда прикосновение кожа к коже оборвалось. Фремине ещё мог чувствовать жар, исходящий от нее, потому что Ка Мин не решился спрятать её – лишь прервал непосредственный контакт да так и застыл, глядя во все глаза. – Я… я… мне жаль, я не должен был... Но твои веснушки… о, Архонты, не могу выбросить их из головы. Они такие блеклые – бархатная россыпь звёзд на молочной белизне млечного пути, – зато каждый раз, как ты краснеешь, они как будто становятся ещё темнее… с ума сводят. Фремине подумал – казалось бы, короткое мгновение на пару секунд, – прежде, чем решился и потянулся за рукой в поиске прикосновения. Ка Мин рванулся вперёд, накрывая горячей ладонью, мозолистой от постоянного использования меча и маски, замёрзшую щёку. Рот его приоткрылся в неверии, как бы спрашивая: можно? Фремине, покрываясь румянцем, кивнул – можно, и Ка Мин беспорядочно начал оглаживать каждую веснушку подушечкой большого пальца, задерживаясь, несильно надавливая, скребя ногтем. Фремине не было больно, только неловко слегка, однако удовольствие от трепетных прикосновений пересиливало всякий стыд. – Мне не нравится твой шлем, – шептал в каком-то забытьи Ка Мин, заглядывая ему в глаза, – он скрывает веснушки. И тебя. Иногда я думаю, что ты мне приснился. Или что ты не человек, а упавшая звезда. Кусочек луны, который откололся и попал мне в руки. Мне всегда не хочется уходить, всё жду, чтобы однажды утро так и не наступило. Но солнце так красиво вплетается в твои волосы, особенно когда ты только встаёшь, ещё не успевая надеть берет. Или как сейчас… – Он положил обе ладони на щёки, заставляя посмотреть прямо на себя; сам он запунцовел, покрывшись нервным ярко-красным, огнистым румянце. – Я люблю проводить с тобой время. Люблю каждое мгновение, честно. Когда мы молчим или разговариваем, когда ты слушаешь, а я всё никак не могу остановиться, потому что хочется поделиться самой незначительной мелочью. Когда ты говоришь, особенно о всяких твоих механизмах – я ведь понимаю ровно столько, сколько ты из моих рассказов об Ушоу. Когда мы вот так сидим или гуляем. Всё. Люблю всё, правда. И если, – он замер, набирая больше воздуха в лёгкие, – если ты меня не остановишь, я, наверное, признаюсь тебе в любви. Фремине, смущённый, сбитый с толку, пробормотал так, как позволяли сбитые от касания в бантик губы: – Что? Но ты сейчас… Ка Мин притянул его к себе – он уткнулся в плечо, утопая лбом в мягкой ткани толстовки. Сердце у него билось оглушающе громко, когда он воскликнул: – Молчи! Не говори ничего, я опять сказал то, что не должен был… Или говори? Тебе же не неприятно, да? Если бы было неприятно, ты меня оттолкнул и ушёл, правда? – Фремине, напуганный тем, что Ка Мин в запале чувств может сам совершить глупости и оставить его здесь, торопливо закивал, соглашаясь. Ка Мин облегчённо вздохнул. – Давай тогда переиграем? Что, если мы изменим условия? Как на счёт такого: если ты меня не остановишь, то в следующую нашу встречу я тебя поцелую. Фремине замер: голос друга (друга?) дрожал, как никогда прежде. Его переполняло множество противоречивых эмоций: предвкушение, разочарование, страх, любопытство, радость,наконец – счастье, лёгкой дымкой окутавшей две их фигуры, словно дым от догорающего костра. Он ждал этого и одновременно нет: оно пришло само, без спроса, без разрешений, и он не мог, не хотел противиться – только не тогда, когда Ка Мин доверился ему полностью. Вместо ответа Фремине нерешительно потянулся к Ка Мину ближе, обнимая за пояс дрожащими от волнения руками – пальцы захватили толстую ткань толстовки и вжались в упругие бока. В конце концов, ему не требовались слова – не останавливайся: Ка Мин, счастливо выдохнув и зарывшись ему носом в макушку, прекрасно понимал его так же, как умел говорить за них двоих.