так соединяются в созвездия веснушки

– Ты же живёшь в Доме Очага? Фремине, вытиравший волосы после длительного погружения, кивнул: – Да. Он не стал говорить, что Ка Мин каждый раз забирал его от дверей дома, в котором он делил соседнюю с близнецами комнатку. Ка Мин и так должен был догадываться – их большое, высокое здание обходили за километр, как только прознавали о том, что госпожа Арлекино являлась одним из предвестников Фатуи. Они все так или иначе относились к Фатуи, поэтому проще было молчать о том, какие дела на самом деле мог – при желании – провернуть Дом Очага. Фремине это не очень любил – по душе ему приходилась добыча подводных ресурсов и починка всевозможных механизмов. Тем не менее, если Отец приказывала, он не смел ослушаться – будь то простая слежка или, допустим, изучение воды Первозданного моря. Ка Мин понятливо закивал, подталкивая его ближе к костру – греться и сушиться: Фремине только-только успел натянуть привычную рубашку, застёгивая пуговицы на рукавах. – Здорово, – заключил Ка Мин, усаживаясь рядом. Он уже надел толстовку, повесив штаны, промоченные у голеней, сушится на сук неподалёку. У него были шрамы на ногах и много-много синяков и царапин – на смуглой коже это выглядело особенно заметно: пятная и разодранная кожа бросались в глаза. Фремине посмотрел на него удивлённо, переводя взгляд с коленей на улыбающееся лицо: – Что, прости? Ка Мин, насаживающий на прутики, добытые у блиайшего дерева, крупно порезанные овощи, повторил с неменьшим энтузиазмом: – Я сказал: это здорово, что ты живёшь в Доме Очага. Фремине продолжал смотреть на него с лёгким недоумением. Ка Мин путешествовал по миру без особых проблем и очень, очень часто – наверное, чаще, чем бывал у себя дома. Он встречался со многими людьми – не все из них оказывались хорошими, но не все – плохими. Многих он защищал, многих сопровождал просто так – ему было трудно бросить человека в беде, даже если он не мог в полной мере оплатить услуги наёмников. Казалось, он не мог не знать, о чём – и как – говорит, но весь его вид буквально кричал: “Да, я действительно думаю, что Дом Очага – классное место, и я бы сам, наверное, не прочь к вам присоединиться”. Фремине вздохнул и сел рядом, подтягивая небольшое жестяное ведро поближе – в нём ждала своего часа рыба, выловленная специально для ужина. Нож он достал из походной сумки, хотя обычно прятал его в голенище сапога, и принялся очищать рыбу от чешуи прежде, чем разделать её. Ка Мин следил за его движениями с затаённым восторгом – он умел готовить всё, что угодно, спасибо кочевой жизни, но совладать с рыбой ему было труднее всего. – Ты не понимаешь, о чём говоришь, – наконец тихо сказал Фремине, беря вторую тушку – закончив с первой, он положил её на заранее подготовленный широкий лист. – Дом Очага – страшное место. Ка Мин подполз к нему ещё ближе, прижимаясь голым бедром к его коленям, – овощи под его присмотром уже тушились над огнём, так что делать ему больше было нечего. Попытался поймать рассеянный взгляд, невидяще блуждающей по вспоротому рыбьему животу, – Фремине сделал это одним резким автоматическим движением и теперь методично вычищал внутренности. – Ты так думаешь? – Ка Мин поластился к нему, словно кот, требующий ласки, – Фремине вздрогнул от неожиданности, и нож соскользнул, царапая кожу. – Поранился? – Пустяки, – отмахнулся он на беспокойство. – Не надо целовать, – увидев, с какой готовностью Ка Мин тянется к нему, предупредил Фремине. – Почему это? – Руки грязные, рыбой пахнут. И не только. Ка Мин вздохнул, но послушался, вместо этого переворачивая овощи над костром. – Тогда сполосни их, а когда придёшь – я обработаю рану и всё равно поцелую, – упрямо добавил он. Фремине зарделся. Было приятно знать и видеть, как близкий ему человек проявляет заботу. В Доме Очага всё это ощущалось по-другому. У него были Лини и Линетт, ему очень повезло, что они приняли его, как только он переступил порог в слезах и сорванным от плача горлом. Отец отвела его в комнату, холодную, маленькую и неуютную, – тогда приют только начинали перестраивать, а прошлый хозяин не спешил обустраивать Дом хотя бы на минимальном уровне. Лини и Линетт пробрались к нему ночью, когда он, смотря в окно и закутавшись в одеяло, смотрел на лунную дорожку. Они долго к нему подбирались – Фремине, как маленький, испуганный зверёк, жался к безопасному островку одиночества, боясь ещё раз быть оставленным и преданным. Он не винил мать, в конце концов, она искренне желала ему блага, однако сближаться с людьми ему стало чрезвычайно тяжело. В какой-то степени ему даже повезло: Лини был прилипчивым, ярким, весёлым, Линетт тихой и надёжной, но оба они вцепились в него, приклеились так, что оторвать было невозможно. Отец, узнав о его способностях ныряльщика, высказала ему особое внимание и приблизила к себе, так что и тут ему жаловаться не приходилось. Он был окружён любовью, но любовь эта была какая-то не такая: искажённая, надломленная, отчаянная, когда ищут тепла рядом, лишь бы согреться. Фремине искренне любил близнецов и знал, что те любят его не меньше, но когда Ка Мин ворвался в его жизнь, такой живой, несломленный, свободный, мир перевернулся с ног на голову. Каждое его слово, каждый жест, каждая улыбка – всё воспринималось по-особенному, потому что Ка Мин воспринимал его, как особенного. Важного. Он хотел целовать его руки, пропахшие рыбьей чешуёй и водорослями, – Фремине внутренне сжался, сдерживаясь: это было для него впервые. Вскочив с бревна, он отошёл к морю, присаживаясь на корточки. Вода, нагретая за день палящим солнцем, потихоньку начала остывать: приближался вечер. Фремине ополоснул руки, наблюдая, как чешуйки смываются ласковыми морскими барашками, потёр их песком – мыло он оставил в сумке, а идти не хотелось. Пронеслась мысль умыться, чтобы освежиться, привести мысли в порядок, взбодриться. Ка Мин иногда выбивал его из колеи, неосознанно, иногда приятно, иногда – нет, и ему приходилось подолгу сидеть в одиночестве, чтобы восстановиться и притупить смущение разбушевавшегося сердца. – Простыть хочешь? – Ка Мин остановился позади, чуть на расстоянии, не желая напугать. – Давай, костёр ждёт, нам нужно тебя досушить. – Не хочу, – помотал головой Фремине, всё равно вздрагивая. – Задумался, прости. – Всё в порядке, не извиняйся из-за таких мелочей. Пойдём. Он подхватил его под руку, как всегда горячий, словно костёр, к которому они шли. Фремине подумал, что они могли бы остаться и здесь, около кромки воды, может, окуная стопы в тёплое море до тех пор, пока не замёрзнут. Фремине согрелся бы и так, кожа к коже, особенно если бы Ка Мин его обнял. – Тебе всё же нехорошо? Ты весь красный. Фремине поспешно отмахнулся, утыкаясь носом в ворот рубашки. О некоторых вещах он пока не мог говорить вслух – смущение было сильнее. Иногда Ка Мин проявлял излишнюю проницательность, и казалось, что он видел Фремине насквозь. Ка Мин потянул его к их месту, обхватывая широкими ладонями плечи, – место, которого они коснулись, сразу согрелось, зажгло приятной дрожью, а потом наклонился и поцеловал в макушку – шляпку он сегодня не надевал. – Ты… – Фремине чувствовал, как внезапно подкосились колени, но заставил себя стоять. – Я же просил… – Ты просил не целовать руки, – весело подмигнул Ка Мин, вновь усаживаясь на бревно и подтягивая Фремине к себе поближе. Тот не сопротивлялся, немного дезориентированный, удивлённый, взволнованный, позволяя крепко-крепко обнимать. – Я поцеловал не их. Фремине уткнулся ему в плечо, смущённый до ужаса. Поцелуй был коротким, едва заметным, но таким трепетным, нежным – казалось, в нём Ка Мин умудрился передать всю ту невысказанную заботу и ласку, которую испытывал, находясь рядом с Фремине. Эта искренность могла бы напугать, если бы Ка Мин не был тем, кто осмелился её показать. Фремине не боялся его, сколько бы ни старался, сколько бы не диктовал привычный паттерн действий по отношению к людям – но эта искренность обнажала самого Ка Мина, заставляя пугаться уже за него. – Спасибо, – тихо пробормотал Фремине, когда его сердце немного успокоилось. Рядом трещал костёр, разбрасывая снопы искр, жарилась рыба и уже явно подгоревшие овощи – было не до них, а Ка Мин что-то мурлыкал ему в волосы, поглаживая кончиками пальцев его предплечье. – За что это? Фремине выдохнул. Вдохнул, и снова выдохнул, прежде чем сказать то, что никогда бы не сказал раньше: – За то, что любишь меня. Ка Мин под ним застыл, напрягся, затаил дыхание – Фремине чувствовал, как он взволнован, может, даже обескуражен тем, что услышал. Он зажмурился, чтобы не видеть реакцию: было слишком страшно увидеть удивление в тёплых глазах, а потом понял, что Ка Мин заставил его повернуть голову – теперь он упирался в плечо не носом, а виском. – Открой глаза. Фремине протестующе замычал, отказываясь. – Ну же, Фремине, я не кусаюсь. – Ты уверен? – Ладно, только если немного. Но это в целях профилактики! – Ка Мин усмехнулся, приободряя, и Фремине всё же посмотрел на него, с трудом разлепляя веки. – Вот так, молодец. Хочу сказать это, когда ты смотришь на меня: спасибо, что позволил себя любить. У Фремине заслезились глаза, он заморгал, чтобы слёзы остались на кончиках ресниц или скатились по щеке, мелкие, прозрачные, счастливые. А потом Ка Мин его поцеловал – не так, как целовали Лини и Линетт. Коснулся губами щеки, собирая солёную влагу, дальше – прикрытых глаз, сцеловывая с покрасневших век слёзы. Он слегка дрожал от волнения – Фремине чувствовал, как подрагивают его губы, как сильнее сжимается на предплечье рука, как он сам льнёт ближе, доверчиво подставлясь, открываясь. – Не плачь, хорошо? – шепнул ему Ка Мин. – Улыбка тебе больше идёт. Он как-то притих, но от него исходило особое, дурманящее тепло, как будто бы он светился изнутри, согреваясь и согревая собой мир. Фремине еле заметно кивнул, цепляясь пальцами за его толстовку, вновь уткнулся покрасневшим носом в ворот, щекоча обнажённую кожу сбитым дыханием. Ка Мин засмеялся, поёжившись, чмокнул его в макушку, – окончательно стало спокойно, так, как надо. – Мы сегодня не поужинаем, – вдруг прервал тишину Ка Мин, и в голосе его слышалось забавное веселье. – Почему? – Рыба сгорела. Овощи, кажется, тоже, и уже давно. И правда: Фремине услышал неприятный, горелый запах только сейчас, слегка приподнимаясь от пахнущей пылью, потом и свежей травой ткани. Он не смог сдержать смешок, чувствую, что Ка Мин тоже улыбается ему. – У меня в походной сумке есть немного фруктов. Кажется, закатник и пузырины. Можем перекусить и пойти домой. – Не хочу уходить, – помотал головой Ка Мин, придерживая го за затылок, чтобы от резкого движения Фремине не соскользнул. – Твоя идея с фруктами мне очень, очень нравится. Что может быть лучше свежих овощей и фруктов, в конце-то концов? Ну, возможно, только димсамы, но, мне кажется, их надо классифицировать отдельно. – Тогда останемся. Ка Мин посмотрел на него так, словно видел перед собой упавшую с неба звезду. Весь его вид выражал какой-то детский, незамутнённый восторг от двух простых слов. – Да, останемся. Они сидели так ещё некоторое время, слушая надвигающуюся ночную тишь, чужое дыхание и шелест волн. Вставать не хотелось, но поесть надо было, потому что живот сводило от голода: они долго ныряли, исследуя морское дно и собирая ракушки для одной милой дамы в соседней деревушке. Фремине поднялся – Ка Мин потянулся за ним следом всем телом, не желая отпускать, жалобно заскулил, но Фремине мягко пожурил его и указал в направлении корзины. Пока он возился с фруктами, выбирая наиболее спелые и сочные, Ка Мин подбросил в костёр веток, чтобы пламя разгорелось с новой силой, выбросил остатки сгоревшего ужина и расстелил перед их бревно кусок ткани, заменявший и скатерть, и обеденный стол. Фремине поставил на него вымытые деревянные, наполненные порезанным закатником и очищенными пузыринами блюдца, которые они подготовили заранее для рыбы и овощей, примостился рядом, прижимаясь бедром к бедру. – Наш ужин. Ка Мин весело подмигнул, хватая кусочек рыжего закатника, сочащегося соком: – Приятного аппетита. Это ведь по–своему романтично, не находишь? Я, ты, открытое небо над нашими головами, полное звёзд… – И костёр вместо свечей, – Фремине улыбнулся, подхватывая инициативу. Раньше, наверное, он бы промолчал, сейчас же предпочёл продолжить, чувствуя себя уютно несмотря на прохладный бриз, наполненный морским запахом водорослей и соли. – Свидание? – Оно самое. Пальцы Ка Мина подползли под его ладонь, играясь с холодными подушечками, проследили глубокие линии на мозолистой коже прежде, чем крепко переплестись с его. Фремине почувствовал вязкую липкость – Ка Мин испачкался в соке и не стал вытирать руку, вместо этого скрепляя их рукопожатие ещё больше. – Клятву обычно дают на крови, но предлагаю обойтись малым и выбрать сок, – пробормотал Ка Мин, немного смущённый, может быть, тем, что не додумался смыть сахарную влагу прежде, чем коснуться Фремине. – Клятву чего? – Того, что это наше первое – официальное – свидание, конечно. Фремине молча сжал его ладонь в ответ и потянулся за пузырином, чтобы скрыть смущение. _______________________________ После того, когда они, расстелив проходные мешки, лежали, смотря на то, как небо затягивает прозрачная серовато-белёсая дымка облаков, Фремине всё же спросил. – Почему ты сказал, что жить в Доме Очага – здорово? Ка Мин перевернулся на бок, оказываясь лицом к лицу, хмыкнул. – Потому что там ты нашёл свою семью, разве нет? Горло сдавило от неприятных ощущений, Фремине пару раз судорожно вздохнул, чувствуя, как слёзы скапливаются в уголках глаз. Ему пришлось моргнуть, плотно сжав веки, чтобы важная дорожка не расчертила щёку. – Моя мать привела меня в Дом Очага, когда я был ещё ребёнком, – медленно проговорил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Я не обижался на неё и не обижаюсь до сих пор. Отчасти, наверное, я даже благодарен за это решение: с ней бы я наверняка умер от голода. А так – она спасла нас обоих, подарив мне возможность прожить жизнь такой, какой я её заслуживаю. Ка Мин подполз к нему, выбираясь из своего мешка и медленно переползая в его. Стало тесно и жарко – Ка Мин всё ещё был безумно горячим даже в прохладную летнюю ночь у берега моря, и только сейчас Фремине заметил, что мелко дрожит, сдерживая переполняющие его эмоции. – Она тебя любит, – уверенно прошептал Ка Мин, тыкаясь ему носом в шею. – И ты её любишь. – Люблю. Она научила меня верить в сказки. – А моя – следовать за мечтой. Видишь, какие у нас замечательные мамы. Жаль только, что они не успели побыть с нами подольше – иногда этого действительно не хватает. Фремине осторожно, словно боясь, обнял его, перекинув руку через бок. Раньше они часто засыпали в обнимку, но сейчас – сейчас у них было свидание и откровенный разговор, так что каждое касание, слово, жест – всё воспринималось ярче, сильнее. – Что с ней случилось? – Умерла. Мы с отцом живём вдвоём. Ну, жили. – Мне жаль, – тихо пробормотал Фремине, не находя нужных слов. Он сильнее сжал пальцы на толстовке, притягивая немного ближе в немой поддержке. – Не стоит. Мы в этом похожи, правда? Неожиданно столько общего, – невесело посмеялся Ка Мин, опаляя кожу горячим дыханием. – Поэтому я сказал: здорово, что у тебя есть семья. – Дом Очага – не лучшее место для детей. – Но он называется домом не просто так. Возможно, я немного завидую: мы с отцом редко разговариваем, не то, что гостим друг у друга. Живу я на базе наёмников – дядюшка любезно разрешил мне ночевать, когда я не занят заказами. Трудно назвать это домом. Ка Мин потёрся о него носом, сглатывая образовавшийся в горле ком. Он редко плакал и редко расстраивался, но с Фремине, почувствовав себя в свободно, расслабился, давая волю эмоциям. Фремине мягко поцеловал его в макушку – от волос пахло костром и солёной водой: – Не завидуй. Мне просто повезло, что Лини и Линетт увидели во мне брата. В остальном Дом Очага – прикрытие для госпожи Арлекино и наших... дел. Она заботится о нас настолько, насколько это возможно, и мы платим ей тем же тогда, когда она просит. В Доме Очага нет семейных уз в том смысле, в котором об этом принято думать. – Он погладил его по спине, ощущая, как упргуое, тренированное тело подрагивает в его объятиях. – А у тебя есть отец. Он тебя любит не меньше матери, и какие бы разногласия не легли между вами, он всегда выберет твою сторону. Я верю в это. – А как же сказки? Разве не в них? – усмехнулся, всхлипывая, Ка Мин, не поднимая головы. – Некоторым из них суждено сбыться, и это один из тех случаев, – мягко ответил Фремине. – Если долго и искренне верить в чудо, оно обязательно найдёт воплощение. А здесь – не чудо, здесь – семья. Ка Мин закрылся в его мешок поглубже, оплетая мальчишеское тело руками и ногами так, что стало тяжело дышать. Фремине тихо хихикнул, вновь утыкаясь ему в макушку, ладонями, замёршими снаружи, заполз под толстовку, погладил спину лёгкими невесомыми касаниями и уместил на лопатки. Теперь стало хорошо, так, как надо – они оба это понимали. – Спасибо, Фремине, – Ка Мин прижался к его шее губами, оставляя невесомый поцелуй. – Это лучшее свидание, которое можно было только представить. – Со сгоревшим ужином и порезанными пальцами? Ка Мин рассмеялся, и его смех, трепещущий в грудной клетке, отразился где-то в глубине сердца: – И с ними тоже. Без них, честно говоря, было бы не то. Тепло разморило, расслабило, и Фремине потихоньку стал проваливаться в сон. Было спокойно, так спокойно, как будто он вновь очутился в детстве, когда мама подарила ему первую игрушку и – первую улыбку, искрящуюся счастьем и любовью. Он повозился, устраиваясь удобнее, закрылся в волосы Ка Мина рукой, на которой он лежал, пропуская сквозь пальцы распущенные пряди, зевнул и закрыл глаза. – Знаешь, – услышал он уже сквозь сладкую дрёму. – Если я буду очень-очень хотеть, ты станешь моим домом? Фремине выдохнул, окончательно засыпая и уже не видя, как радостно засверкали глаза Ка Мина: – Стану, если ты станешь моей семьёй.