Часть 11
5 марта 2024 г., 14:40
С Хаском мы поговорили сразу после того, как дали Райли поесть. Мой напарник даже развязал тому руки на время трапезы, но предупредительно направлял в его сторону винтовку всё то время, пока мужчина ел. Каким бы изнурённым противник ни был, всегда надо было держать в голове тот факт, что он может выкинуть какой-нибудь фокус.
Вновь связав Гоуста, но теперь уложив его на один из спальных мешков, чтобы мужчина мог отдохнуть и поспать в более удобном положении, мы отошли немного в сторону, начав тихий разговор, который никто, кроме нас двоих и не должен был слышать.
Я рассказала ему о нашей странной с Саймоном охоте друг на друга, но без особых подробностей, нарочито подчёркивая тот факт, что этот военный достоин хотя бы того, чтобы его уважали за навыки и профессионализм. Не скажу, что Хаск понял меня целиком и полностью, но, как я и ожидала, тонны осуждения или насмешек от него я не получила.
– Если влюбишься в него, хоть дай знать, – единственное, что проговорил тогда мой напарник.
На том разговор и закончился.
На ночь наша группа уговорилась спать по очереди: один из бодрствующих стоял на стороже на случай появления противника, а второй охранял пленника от иранцев, которые вполне себе могли убить того, пока мы спали.
Моя очередь настала под утро, и я, усевшись поблизости от Гоуста, осматривала округу, как бы невзначай поглядывая на мужчину. В какой-то момент мы сталкиваемся с ним взглядами: его – немного более живой, чем вчера вечером, но по-прежнему холодный, и мой – без эмоциональный, но с толикой интереса.
– Охраняешь?, – коротко спрашивает он, с явным трудом поднимаясь со своего спального мешка и откидываясь на стену здания, рядом с которой лежал. Его лицо едва заметно кривилось от испытываемой боли, а связанные, отёкшие конечности ныли, вызывая неприятные ощущения до самых кончиков пальцев.
– Вроде того, – отвечаю я, пробегая взглядом по теперь, при свете восходящего солнца, куда более заметным ранам на его теле. Его чёрная форма, как и моя тогда, в Верданске, скрывала всю вытекшую и уже засохшую кровь, но едва ли делала незаметными ранения.
– И какой у вас план?, – спрашивает Саймон, поводя плечами и разминая шею, вызывая характерный хруст в суставах.
– А у тебя?, – мои губы кривятся в слабой ухмылке, – ты в плену. Связан и ранен. Считай, с нами в одной лодке, только с худшим положением.
Райли чуть склоняет голову вперёд, глядя на меня исподлобья, и губы его, как вчера, изгибаются в похожей на мою ухмылку.
– Это вопрос времени, Эрис, – негромко проговаривает он, – и того, как на это посмотреть.
Я усмехаюсь, отводя взгляд в землю. Гоуст ни на мгновение не потерял самообладание, не поддался страху, не запаниковал и не утратил надежду. Ведёт себя так, будто бы это он контролирует ситуацию. Его взгляд исподлобья благодаря маске кажется ещё более устрашающим, чем есть на самом деле, но я едва ли могу сказать, что меня это пугает. Возможно, даже наоборот – мне нравится это покалывающее ощущение угрозы, исходящей от него.
С другой стороны, наше положение, в отличии от Саймона, действительно было незавидным: американцы должны были обступить нас со всех сторон, беря в кольцо, из которого выбраться не суждено было никому. Во всяком случае при тех настроениях, что сейчас царили среди иранского сопротивления.
Сдаваться они не собирались.
Осознание неминуемой участи наводило на всех моих товарищей мрачные мысли – это было буквально написано на их лицах, хотя более явно читалось исключительно по Рэю. Остальные либо помалкивали, либо перебрасывались короткими, фаталистическими фразочками и не более того.
Мы были ввергнуты в томительное ожидание начала конца: пущенные по периметру подконтрольной иранцам территории города патрули не натыкались ни на кого. Основные силы США тоже не приближались, буквально заставляя нас сидеть на пороховой бочке в ожидании того, когда она рванёт. Знать, что что-то произойдёт, не иметь возможности этого предотвратить и просто ждать – самое худшее, что могло только быть.
Время от времени мы с наёмниками менялись в карауле, оставляя Райли на попечение друг друга. Мужчина почти всё время молчал, даже со мной почти не перебрасывался словами: то ли не видел в этом большого смысла, то ли не имел желания говорить, пока рядом присутствовали посторонние. Зато взглядами мы сталкивались с ним почти постоянно. Я видела, как внимательно он следил за моими действиями, когда я проверяла и чистила оружие, когда раздавала указания членам иранского сопротивления. Казалось, он пытался запомнить и запечатлеть в своей памяти всё, что касалось меня – когда ещё представится возможность изучить своего противника настолько досконально?
Ближе к вечеру томительное ожидание кончилось, но, ей богу, лучше бы оно длилось вечно.
Сначала стали поступать сообщения от патрулей о замеченных небольших группах американских военных, которые быстрыми перебежками приближались к подконтрольной иранцам территории. Члены сопротивления, конечно, открывали огонь, пытались задержать их продвижение и несколько уменьшить численность нападавших, но тех было гораздо больше. Куда больше, чем мы изначально предполагали.
Спустя полчаса появилась информация о начавших своё наступление основных силах США. С учётом того, что своих людей предводитель сопротивления стянул со всех концов города на относительно небольшую территорию, которую проще было оборонять, продвигались солдаты довольно быстро и бодро.
Мы уже начали готовиться уходить в глубокую защиту, расставляли людей по периметру, подготавливали мины, позиции для пулемётов и снайперов, как вдруг то тут, то там стали слышатся взрывы, стрельба, крики – несколько секунд только эти звуки и наполняли округу, сильно дезориентируя всех нас. Было не понятно ровным счётом ничего: где и откуда напали, кто именно напал – основные силы или диверсанты, надо ли отправлять туда на помощь кого-то из наёмников или нет.
Хаск почти что сразу же, как унялся шум, отправил Шака в сторону базы сопротивления узнать, что именно произошло.
Я, стоявшая неподалёку от нашего импровизированного штаба, чуть сузив глаза, пыталась уловить взглядом хоть что-то, что объяснило бы недавние взрывы и стрельбу. Всё это явно не было делом рук американцев – слишком близко к нашим позициям они бы так быстро не подобрались. Я поворачиваю голову в сторону сидящего всё на том же месте Райли, и тот, встречаясь со мной взглядами коротко отрицательно мотает головой. Я понимаю этот жест без слов, а через пару минут вернувшийся Шак лишь подтверждает моё понимание, донося уже до всей нашей группы совсем уж не радужные новости.
– Та шумиха дело рук не американцев, – проговаривает он, – террористы.
Мы все, будто по команде, поворачиваем головы в его сторону. Я-то уже по движению Саймона догадалась, что здесь замешан кто-то ещё, но слова напарника о присутствии третьей, да ещё и такой агрессивной стороны, всё равно удивляют меня.
– Террористы?, – переспрашивает Рэй у Шака, поворачиваясь к нему всем корпусом, – и за кого они? За нас? За американцев? Против них?
– Против всех, – отвечает наёмник. Его выражение лица, как и всегда, пусто и безэмоционально, только глаза нервно бегают туда-сюда, будто бы он пытается найти ответ на какой-то вопрос.
– Чёрт, – негромко ругается себе под нос Хаск, следом с силой пиная попавшийся ему под ноги, – это всё меняет. Это, блять, всё нахрен меняет!
Я в первые в своей жизни вижу, как мужчина срывается и на столько сильно позволяет себе выплеснуть свои эмоции. Даже приподнимаю брови от удивления, наблюдая за этой картиной.
– Мы уходим, – спустя несколько секунд говорит он, – сейчас же. Берём лейтенанта и сваливаем.
– Нахрена его?, – разводя руками в сторону, спрашивает Рэй, наблюдая за тем, как наш негласный лидер уже начинает отходить в сторону.
– Живым щитом будет, – бормочет себе под нос Кенч, направляясь следом за Хаском.
Уже через десять минут мы выдвигаемся прочь из этого проклятого всеми возможными богами места. Впереди идёт Хаск, за ним Шак, придерживая Гоуста за локоть, пока мои самые недовольные и ворчливые товарищи, Кенч и Рэй, будто бы пытаются просверлить в затылке пленника дырку. Замыкающими идём мы с Миллсом, и, как мне кажется, последнему вообще фиолетово на происходящее.
Кроме того к нам присоединились и те трое наёмников во главе с Карлосом – молча так, без лишнего шума, явно памятуя о сказанных им угрозах.
– Дали бы лейтенанту оружие, – внезапно проговаривает Миллс крайне мелодичным и приятным для слуха голосом, от которого я даже впадаю на несколько мгновений в шок. Никогда бы не подумала, что он разговаривает именно так.
– Ты, блять, чё, сбрендил?, – Рэй резко поворачивает голову в сторону товарища и останавливается на месте, – хочешь, чтобы он нас всех перестрелял?
– Хочешь сказать, что раненный, уставший американский лейтенант может убить шестерых вооружённых наёмников?, – брови Миллса медленно приподнимаются вверх, а на губах расплывается самая мерзкая и подлая ухмылка, которую я только могла себе представить. В ней даже обнажаются его белые и почти неестественно острые зубы. От этого хищного оскала могли бы пробегать мурашки по коже.
Рэй даже замолкает на пару секунд, теряясь от такого зрелища – если уж и не пугающего его, то явно настораживающего.
– И нахрена нам это делать?, – вступает вместо своего товарища Кенч, которого такая картина совершенно не напрягает.
– Как минимум потому, что он сможет убивать террористов вместе с нами, – произносит Миллс таким тоном, будто бы разговаривает с малыми, неразумными детьми.
– Он прав, – доносится голос Хаска спереди, когда он тоже, как и мы, останавливается, поворачиваясь лицом к Шаку и Гоусту. Мужчина делает пару шагов к пленнику и, смерив того взглядом, произносит, – в твоих интересах, лейтенант, не творить глупостей. Только подними ствол в нашу сторону, и твои мозги украсят этот невзрачный пейзаж.
Не знаю, какое выражение лица у Саймона, но предположу, что каменно-спокойное, как и всегда.
Шак развязывает Райли, следом вручая ему один из автоматов, что нёс на спине – он вообще весь был обвешан оружием, но шёл так, будто бы не чувствовал его веса.
Таким вооружённым отрядом мы вновь начинаем движение, но наше шествие длится крайне недолго...
