Распутица

      Очередной вечер. Бестолковый и серый. Снова на улице немноголюдно. Все казалось уже привычным: норовившие сторговаться люди; женщины с печальными глазами, пытающиеся сдать подороже меховую, а по сути сделанную из какой-нибудь несчастной Жучки, шапку; вялотекучесть рабочего дня; и наконец, вечно замерзающий замок черного входа.       Одно только отличалось теперь. К закрытию, как к себе домой, в комиссионку стекалась толпа неопрятного вида парней вперемешку с детьми и подростами, боязливо и растерянно глазевшими по сторонам, будто они сами не понимали, для чего здесь находятся.       И ведь Алла еще тогда предупредила Ильмиру, что приходил один посыльный, чтоб осторожнее была. Ильмирка поугукала, а через день, выйдя с больничного, позвонила и радостно, аж язык заплетался, сообщила, что теперь бизнес у нее будет под боком. Неужели такой хороший процент они ей предложили? В груди вдруг кольнула вина, надо было не лясы точить, а сразу отцу звонить. Чтоб отвадил он оттуда их, но умная мысля приходит опосля.

***

      Алла обомлела, когда в тот же день пришла в комиссионку уточнить у Ильмиры насчет графика, та почему-то трубку больше не брала. Распахнутые настежь двери соседнего зала, сброшенный на пол навесной замок. Мотальщики мельтешили, что-то переставляли там, ругались между собой, один чуть с ног девушку не сбил. Алла поежилась, на мгновение захотелось сбежать оттуда. Но навстречу девушке вышла начальница, как ни в чем не бывало покивала, улыбаясь, и увела её в кабинет, покровительственно положив руку на чужое плечо.       Не столкнуться бы с отпечатавшимся в памяти лицом. Ведь Алла, конечно, не замовляла никакое словечко за этого зи-как-его-там. Отец бы ее прибил за такое — уголовников просить прикрыть. Еще чего. Может, ей, краснея перед отцом, за всех них поручиться, может, званый ужин им устроить? Однако Алкина покосившаяся совесть не смогла оставить ее в покое, и девушка окольными путями кое-как все же разузнала кое-что за этого зи-кого-то-там. «Нож чистый, нигде не числится. Пару дней посидит — отпустим», — буднично прозвучал отцовский голос в трубке. Алла не знала, выдохнуть ей или наоборот вдохнуть поглубже. Отец воспринял это молчание неоднозначно, будто только сейчас задумался, зачем Алла вообще этим интересуется.       Она нутром почувствовала: сейчас спросит, вот сейчас. Говорят же, на воре и шапка горит. Вариантов ответа на этот вопрос у нее не было даже в разработке. Она выпалила что-то несуразное о том, что просто беспокоится, что ходят всякие, нервно посмеялась, попыталась перевести тему, рассказать что-нибудь о том, как проходят ее дни, но отец быстро прервал дочь, сославшись на сильную занятость.       Итогом того злосчастного дня стала Ильмиркина настоятельная рекомендация не мешать процессу, не вступать в конфликты — «тогда и они не станут нам докучать». Тем более, как заверила Ильмира, сеансы они планировали проводить по большей части вечером и после закрытия комиссионки. Алла пыталась было вразумить начальницу, что нельзя вот так ключами разбрасываться, доверять их черт знает кому, но Ильмиркины и без того темные глаза вмиг почернели, как угли, и она, четко разделяя слова, проговорила: «Не мешай мне зарабатывать. Будешь тихо сидеть — тебе, может, тоже что-то перепадет. Поняла? — а потом мягко улыбнулась и добавила вслед: Ильдару привет передавай!».       Тогда Алла в очередной раз пожалела, что пришлось свернуть зародившуюся в кругу ее однокашников фарцовку, в которую она, вскоре после своего возвращения в Казань, как «москвичка с некоторыми связями», легко влилась. Надо же было хоть чем-то занять себя, чтобы не думать о смерти бабушки, ведь возвращаться в столицу тогда она еще не планировала. Спасибо маминому мужу, дальнобою. Хотя чего спасибо, за процент никто не против подработать. В этом ей пришлось в очередной раз убедиться. А свернуть это дело они были вынуждены из-за наводки одного выскочки из комсомола, и ведь говорят же, что гад этот сам промышляет. Монополист хренов.

***

      Погруженная в мысли девушка свернула с тротуара во дворы, пересекла один и увидела чуть поодаль, метрах в двадцати, может, какую-то возню. Остановилась, прищурилась и с ужасом осознала: колотят кого-то. Уж кого – разглядеть не представилось возможным. Дергающееся месиво из темных курток и пальто. Что-то делать надо, не уходить же. Спряталась за дерево — не самое надежное укрытие, но хоть что-то. Дрожащей рукой порылась в сумке, где-то из глубины достала свисток. Набрала в легкие побольше воздуха и дунула, с напускной уверенностью быстрым шагом направилась в сторону такого подлого правонарушения.       Она даже не успела подумать о безрассудности поступка, как услышала ответный свист откуда-то сбоку, и толпа из нескольких человек разбежалась врассыпную, скрывшись в чернеющей глубине снежной ночи. Она подбежала ближе: кровавые пятна россыпью темнели на вытоптанном снегу. Он лежал полубоком, почти на животе, подогнув левую ногу и уткнувшись лицом в снег. Не такого добавления красок к серым будням она ожидала.       — Эй, живой? — просипела Алла сбившимся от волнения голосом. Присела на корточки, уперевшись коленями в снег. Потрепала за плечо. Пришлось приложить немалое усилие, чтобы развернуть его на спину. Разбитая бровь, размазанная по лицу кровь. То ли из носа, то ли изо рта, или из всего вместе. Она узнала в нем того самого универсамовца, ни о имени, ни о погоняле которого она не имела и малейшего понятия. Бросить бы его, и зачем она только ввязалась в это? Что с ним делать теперь? А как бросить, если уже взялась. И как вообще оставить избитого человека на морозе одного, кем бы он ни был. Алла стянула перчатку, занесла замерзшую ладонь над его носом – дышит. Слабо, но дышит. Пришлось повозиться, чтобы подложить колени под его голову. Никакого тебе нашатырного спирта, ничего, не зажимать же ему нос, в конце концов, и по щекам, говорят, бить нельзя.       Звать на помощь, а толку? Только, может, выглянет в окно кто-нибудь особенно сердобольный и все. Еще раз оглядевшись по сторонам в бессмысленной надежде хоть кого-то увидеть, она разочарованно, нервно выдохнула. Никого. И как же горько и несправедливо это: окруженная панельными коробками домов с сотнями квартир, кипящих жизнью, а все равно одна. Казалось, только заметаемая рваными, гонимыми крепким ветром облаками луна была единственным неравнодушным свидетелем этого нелепого стечения обстоятельств, но и та не могла ничем помочь.       Алла мягко потрогала его нос, вроде не сломан. Зажмурила глаза, несколько раз неуверенно все же похлопала его по щекам. Ну пусть это сработает. Пожалуйста. Сидеть вот так беспомощно ночью в снегу с непонятно кем. Брюки изрядно промокли, сама дрожала уже. Что с ним было делать-то. Помогла, ничего не скажешь. Однако он вскоре вздрогнул, но как-то слабо. Разлепил веки, посмотрел туманным взглядом куда-то сквозь нее.       — Ты как? Идти можешь? — выдохнув на него облако пара, спохватилась она.       — Че? — невнятно прохрипел он. — Ты кто?       — Ты слышишь меня? — повысив голос, почти умоляюще спросила девушка.       Он, игнорируя ее вопрос, втянул щеки и выплюнул в снег мягкий кровавый сгусток. В пролетевшей мимо вишневой девятке, лихо подпрыгивавшей на сглаженных снегом ухабах, прогорланило:

….в фейерверке грез.

      — Да, — прошептал он и снова прикрыл глаза.

Ночное рандеву — час разлуки.

Ночное рандеву — шанс от скуки…

      — Эй, эй, сознание не теряй, — она вскрикнула взволнованно, потрясла его за плечи, — ты подняться сможешь?       — Кто ты? — недовольно проворчал он, прищурившись.       — Да никто, просто прохожая, — глупо, конечно, так врать, но Алла понадеялась, что в силу своего состояния он особенно не обратит внимание на то, что они знакомы. Или хотя бы сделает вид.       — А… ну так иди, куда шла… прохожая, — он отвернулся и вновь закрыл глаза. Вот же… Лежал на ее коленях и смел еще… из всего ее запаса оскорбительных слов Алла не нашла ни одного наиболее подходящего для ответа, поэтому выбор пал на относительно нейтральное:       — Да ты помрешь тут, придурок. Раз есть силы язвить, значит, и на ноги встать хватит. Давай, — она подхватила его под руку. Никогда еще ей не представлялось случая поднимать людей с земли, тем более не испытывавших особенного желания вставать. — Ну, думаешь, легко мне, что ли? — прикрикнула Алла, а он фыркнул и, кое-как подобрав под себя ноги, медленно, не без труда встал. Девушка зашагала вперед, потянув его за собой.       — Ты куда меня тащишь?       — В больницу, куда еще, — бросила она, не подумав. Как же, доведет она его туда, конечно.       — Отвали, — он с невесть откуда взявшейся силой выдернул руку, остановился, — не пойду.       — Да не в больницу, — не скрывая раздражения, Алла схватила его за рукав куртки.       — Че, в мусарню, что ли?       — Нет, к себе, че думаешь, я дура, что ли, не поняла, кто ты? — девушка заметила в его глазах странный блеск. Свет одинокого фонаря помог ему разглядеть ее лицо.       — А, так эт опять ты… — он хотел шагнуть в сторону, но левая нога подвернулась, и он едва не упал, когда девушка успела подхватить его.       — Ага, и ты тоже. Опять. Тут близко, два квартала пройти. А до своих не доковыляешь, минус двадцать так-то.       — Не пойду…       — Ну и хрен с тобой, — она махнула на него, сбросив с себя его руку.       Спешным, обрывистым шагом пошла по заледеневшему тротуару. Все, к черту, не собирается она добро причинять. Не хочет — пусть сам разбирается. А если замерзнет по пути, то…       Обернулась, когда услышала глухой шлепок позади. Темная фигура распласталась поперек тропинки, упав головой в сгребенный по краю дороги снег. Ну точно ночное рандеву, не иначе.

***

      — Раздевайся, — она втолкнула его за порог, закрывая за собой дверь.       — Не буду я раздеваться.       — Придурок, снимай, грязное все, — она ухватилась за воротник его куртки.       — Сама придурок, ай, блять, — он оступился, споткнувшись о стоявшую на полу обувь, ухватился за девушку, растягивая ее водолазку. Алла попыталась сопротивляться, но это ей не помогло, и в одно мгновение земля ушла из-под ног. Игнорируя резкую боль в локтях, она замерла, глядя ему в глаза, подметив, что кровь на брови местами свернулась.       А ведь надеялась вернуться домой, налить горячего чая и спокойно провести вечер за какой-нибудь книгой, или, может, пригласить в гости соседку, мало вероятно, но все же, а теперь что? Пальто испачкано в крови, он измазал ей брюки кроссовками, она вся мокрая, уставшая: тащить еле волочащееся тело было не тем, к чему она была готова после рабочего дня, руки болели, и он еще смотрел на Аллу так, будто она ему чем-то обязана.       Из груди вырвался нервный смешок, еще один и еще, он болезненно зажмурился, оттолкнул ее. Она кое-как встала на ноги, согнулась, уперев ладони в колени, и засмеялась. Какой же сюрреализм. Вся эта ситуация, весь этот чертов день и предыдущий тоже, и неделю, и месяц назад… Ну точно где-то она свернула не там. Смеялась, пока глаза не намокли. Он в это время успел переместиться на скамейку, завалившись на бок, не выказывая ей ни недовольства, ни сожаления. Алла шмыгнула носом, вытерла влажные щеки, наклонилась, стянула с него кроссовки. Он одернул левую ногу, болезненно зашипев.       — Пошли в ванную, — наскоро сбросила с себя пальто, сапоги, закатала рукава водолазки. Она вновь помогла ему подняться, ткнула выключатель.       — Нахрена? — прохрипел он.       — Меньше вопросов, — с нескрываемым раздражением в голосе прошипела девушка.       Желтый свет наполнил бело-зеленую ванную. Алла одной ногой пододвинула отжившее свое полотенце, служившее теперь ковриком, положила на бортик ванны хозяйственное мыло, достала старые тапки. Он молчаливо наблюдал за девушкой, оперевшись одним плечом о косяк, поджал левую ногу.       — Давай залазь. Уж сам справишься? — кран дернулся, заскрипел от напора. Вода с грохотом забила в дно чугунной ванны.       — Зачем?       — Надо понять: перелом или нет. Не буду я грязные ноги твои трогать…       — Ну так и нахрена тебе их трогать, нет там перелома.       — Залазь. Умоешься заодно.       Алла ушла на кухню, прикрыв за собой дверь. Пошарила в ящиках в поисках аптечки: бинт, салфетки, спирт, мазь… Стоп. «Это что вообще? — Сознание вдруг достучалось до потрясенного, застуженного холодом мозга. — Ты кого привела? Ты что делаешь-то? И это вот такие, как этот, а то и хуже, теперь соседствуют с комиссионкой…» Не кончится это все добром — ни соседство это, ни ее бездумная гостеприимность. Учиться на ошибках надо, позвонить нужно отцу хотя бы сейчас.       Грохот из санузла, смешавшись с крепким матом, выбил из головы здравые мысли. Прихватив с собой аптечку, в несколько быстрых шагов она оказалась в дверном проеме ванной комнаты.       — Ты че, ебанулся? Издеваешься? — слова вырвались из ее рта сами, когда она застала его в позе сомнительного изящества — одна нога была в ванне, другая уехала вперед по мокрой плитке, там же, как половая тряпка, комком свернулось полотенце. Вода из лейки фонтаном брызгала вверх.       — Сама ты ебанулась, поскользнулся я, блять. Ай, сука.       — О боже… — она вздохнула устало. — Сам вставай: опять меня утянешь за собой…       Кое-как собрав ноги в кучу, он сел на унитаз. По крайней мере умыться точно успел: на щеке остались блеклые красноватые разводы, однако бровь вновь начала сочиться тонкой кровавой полоской через висок. Он подтянул выше наскоро завернутые штаны, вытер ноги полотенцем, вернее лишь его частью, той, которая по случайности осталась сухой. Алла наскоро вытерла последствия его неуклюжести, только сейчас заметив на обнаженной ноге мотальщика синеющее пятно у голеностопа.       — Ногой пошевели, — между делом бросила она, собирая в заколку выбившиеся пряди.       — Говорю тебе — нет там перелома.       — Пошевели, — он закатил глаза, но ступней все же, хмурясь, покрутил. Приговор оказался мягким: растяжение. Девушка выдавила приличное количество бодяги, легким движением смазала пострадавшее место.       — Сказал же, не перелом, — недовольно проворчал он. Не обращая внимания на него, Алла освободила от скоб край эластичного бинта. — Дай, я сам.       — Ну сам так сам, — Алла передала ему моток. Он раскрутил сильно больше нужного, начал обвязывать как-то наискось, начиная с пальцев вверх к голени.       — Ты че делаешь-то? Это ж те не портянки, ну? Ой, дай сюда, дурак, блин.       — Слышь.       — Слышу, — размотала ногу и скрутила бинт обратно в моток, начала медленно обматывать ступню по-правильному. — А вы что-то кроме того, чтоб грабить и кулаками махать, умеете? — он только хрипло выдохнул, отвернулся. — Пошли. — закончив, девушка встала. Онемевшие от долгого сидения колени хрустнули.       — Куда?       — Ты каждый раз спрашивать будешь? В зал, — они переместились, он уселся на диван, она ушла и вновь вернулась уже с аптечкой и покрывшейся инеем пол-литровой бутылкой спирта.       — Это че, водяра, что ль?       — Лед, приложи, — Алла присела рядом с ним, смочила сложенную в несколько раз медицинскую салфетку спиртом, аккуратно приложила к брови. Дернулся, как будто больше от неожиданности, чем от боли, но по щеке забегали желваки. — Как зовут-то? — она вопросительно кивнула, но ответом был пустой, безучастный взгляд, будто она спросила у него что-то настолько возмутительное, что ничем, кроме как вот таким молчаливым осуждением, на этот вопрос не отреагировать. — Ладно, задам вопрос попроще: за что месили? — отложила измазанную салфетку, поднесла новую.       — Да хер знает, не знаю таких, — он поморщился. — Мож, чушпаны какие, убери… — прорычал он, видать, прочувствовал, посмотрел так, будто Алла виновата, что поранили его.       — Не уберу, — неуклонно ответила девушка, посильнее прижав салфетку.       — ...налетели, ножом все махали, — прошипел он.       — Не ранили? — равнодушно, будто соблюдая условность, спросила Алла. Он отрицательно покачал головой. — Да не дергайся ты, — без особых церемоний повернула его голову так, как ей было удобнее. — Ну, выходит, нормально они тебя и без ножа, — Алла оставила салфетку, уже без труда державшуюся на брови без ее помощи, намочила еще один кусок и протерла разбитую губу, он цыкнул.       — Ага, шестеро на одного. Нормально, — иронично скривив губы, констатировал он. Алла налепила на его бровь пластырь, пригладила края.       — Ты и посчитать их успел? — она насмешливо улыбнулась, к своему удивлению заметив, как черты его лица вдруг смягчились.       — Будут пиздить — тоже посчитаешь… — проговорил он сухо и беспристрастно, в момент потушив сверкнувший в глазах мгновение назад огонек.       — Не будут, — строго выпалила Алла. Он посмотрел на нее пристально, как будто знал, что утверждать такое не только наивно, но и опасно. Излишняя уверенность в себе еще до добра не доводила. Девушка поежилась, замолчала.       — Тебе нахрена это все?       Спросил так спросил. Как будто вторя ее внутреннему голосу, тщетно, но упорно взывавшему к сознанию. Алла и сама не знала точного ответа на этот вопрос.       — Шмара тоже человек, получается, — она пожала плечами, собирая в кучку медицинские отходы их маленькой экзекуции.       — Получается…       — Скажи, ты что, вот правда меня такой считаешь? — смяла бумажки, запихнула все в старую упаковку от бинта.       — А кто ты?       — А ты? — глядя в глаза, коротко спросила она. Он цыкнул, дернул головой. Вопрос остался без ответа, они посидели так с минуту в тишине, играя в неопределенного значения гляделки, — Что-нибудь будешь? — протянула Алла, отвернувшись первой.       — А что есть?       — Макароны были… котлеты вроде, пара штук.       — А можно?       — Ты спросил, что есть, а не что можно.       — Ниче не надо тогда, — сложив руки на груди, откинулся на спинку дивана.       — А я выпью, хватит с меня на сегодня, — хлопнув себя ладонями по коленям, она встала. Прихватив с собой аптечку и отставленную на стол подтаявшую бутылку.       — И мне…       — Жирно тебе коньяк будет.       — Коньяк?       Ничего не отвечая, она ушла на кухню. Провела там чуть больше четверти часа, которые ушли на разогревание одной порции ужина и заваривание чая, а также на упорное отметание всякого рода противоречивых мыслей. Вернулась в зал под аккомпанемент тихо бьющихся друг о друга деревянных бусин межкомнатной шторы.       — Эй, дер… — Алла осеклась. Он спал. Кажется, спал. Она поставила тарелку с кружкой на журнальный столик.       Девушка достала из серванта бокал и коньяк. Помнится, как бабушка по-тихому наливала ей на застольях символическую чайную ложку чего-нибудь, Алла морщилась, но пила, хотелось быть как взрослая, хотелось быть со всеми. Сейчас она вроде бы тоже со всеми, но тоскливо завывавшее одиночество обрывало в ней всякую надежду на то, что все еще вернется на круги своя, что однажды она сможет смотреть на мир так, как когда-то в детстве. Последнее время ее мучили сомнения в том, было ли вообще когда-нибудь все на своих кругах.       Алла наполнила бокал где-то на одну треть и села в кресло-кровать напротив дивана, медленно отпила, отставив бокал на журнальный стол. Она невольно оглянулась, все отчего-то вдруг стало казаться чужим и враждебным. В полумраке комнаты, размеренно качая маятник, тикали часы. Дева на чеканной картине покровительственно гладила тигра, зловеще поблескивая распахнутыми медными глазами. Кружевные белые занавески едва заметно колыхались от сквозняка. Алла сделала еще глоток. Ковер на стене над диваном. В его витиеватых узорах в детстве ночью она могла разглядеть самые жуткие, сюрреалистические картины. Теперь же это был просто ковер, и, хотя ничего страшного в нем девушка уже не видела, внутри все равно что-то неприятно скрутило. Алла опустила взгляд.       Он. Он лежал на ее диване, мирно сопел, сложив руки в районе желудка. Еще один глоток, сопровожденный сладковатым жжением в горле. И как он тут оказался? Это действительно она собственноручно привела его? Как она вообще решила, что это хорошая идея? Привела группировщика… отец был бы в восторге.       Пустой желудок свело от наполнившего его алкоголя. Алла едва ли успела допить до дна, как тишину разрезало оглушительное дребезжание дверного звонка.       Краем глаза девушка заметила, как ее нечаянный гость поморщился, но вроде бы не проснулся. Алла подскочила, развернула шерстяное одеяло и набросила на него, подбежала к глазку. Аська. Алла едва ли успела повернуть ключ, как дверь распахнулась, повинуясь пронырливым пальцам соседки.       — Сәлам, тыңлагыз, у тебя не завалялось муки случайно? — Аниса натянуто улыбнулась, норовя перешагнуть порог.       — Муки… да вроде была, — протянула Алла, как бы невзначай преграждая соседке путь.       — Ты извини, матери приспичило на ночь глядя өчпочмаклар сделать, а муки не хватило.       — Ладно… ладно, щас я посмотрю, — Алла развернулась и споткнулась о брошенные посреди прохода кроссовки.       Зажмурилась и глубоко втянула воздух носом, когда осознала, что глазастая Аниса наверняка приметит постороннюю и такую заметную обувь. Спешно найдя остатки муки, отдала соседке, которая, до того как заметить Аллу, внимательно щурилась, вытянув шею, будто пыталась разглядеть что-то в зале.       — Ты чего? — недоумевающим тоном, неумело пряча волнение, спросила она.       — Алк, ә син өйдә ялгыз түгелме? — лукаво сверкнув глазами, прошептала Аниса.       — Одна, — задержав дыхание, без тени смятения ответила девушка.       — Одна… — протянула Аниса, продолжая всматриваться в лицо соседки.       — Слушай, давай, я устала очень. Доброй ночи… — протараторила Алла, насильно прикрывая удерживаемую цепкой рукой Анисы дверь.       — Доброй, Ал, — она оценивающе осмотрела девушку с ног до головы, — спасибо, — Алла кивнула и захлопнула дверь, прижавшись лбом к дерматиновой обшивке, выдохнула:       — Черт, — протерла глаза и вернулась в зал.       — Кто это был? — не спуская глаз с девушки, ощетинившись, спросил он, сбросил с себя колючее прилипчивое одеяло.       — Соседка, — Алла вновь устроилась в кресле, подобрав колени к груди. За стенкой кто-то громко смотрел телевизор.       — Я уже подумал, мусоров вызывала на меня.       — Украдешь что-нибудь — вызову.       Он только хмыкнул. И зачем-то долго, подозрительно рассматривал ее, даже не притронувшись к остывающей еде.       — Сигареты есть?       — Нет, — шепнула Алла, и он цыкнул, закатив глаза.       — В куртке лежат, принесешь?       Алла хотела что-то сказать, но ограничилась лишь закатыванием глаз. Прекрасно, только жопу не хватало ему подтереть. Вновь встала, порылась в измазанной кожаной куртке с кленовым листом на спине. Передала полупустую пачку Явы явской и спички.       — Спросить не хочешь, можно курить или нет? — прищурившись, с натянутой улыбкой поинтересовалась девушка. Он искоса посмотрел на нее снизу вверх, вопросительно изогнув уцелевшую бровь. Она махнула рукой, вернулась на свое место. — И не предложишь?       — Мне коньяк нельзя, тебе, — он указал на нее пальцами, сжимавшими тлеющую сигарету, — курить.       — Ешь, остыло, наверное, уже, — на выдохе протянула она, уперевшись взглядом в бокал, на дне которого все еще поблескивала янтарного цвета жидкость.       — Покурю, потом поем, ты ж выкидывать не собираешься… — выдохнул в сторону тонкую струйку дыма, стряхнул пепел на край тарелки. Боковым зрением Алла увидела, как он все косился на нее, но подавать вид, что заметила, не стала, — Турбо, — как бы невзначай коротко бросил он. Первое, о чем она подумала, — при чем здесь жвачка вообще, но переспрашивать не стала, кивнула. Недолго поразмыслив, поняла, что погоняло у него такое. Это ж надо. Рембо и Робокоп перестали казаться такими уж комичными кличками.       — Алла.       — Я слышал.       — Отец мой — мент, — допила до дна и отвернулась к окну, посмотрев в узкую щель меж занавесок.

Кого угодно ты на свете обвиняй,

Но только не меня, прошу, не меня…

      — Ясно, — ледяным тоном плюнул он. Уже хотел отпить из кружки, но остановился, заметив на себе помрачневший взгляд девушки. — Что?       — Ничего, — ответила она, и Турбо, прикрыв глаза, сделал несколько больших глотков. — Как попал туда?       — Куда туда? — с изображенным на лице мнимым замешательством спросил он, проглотив котлету.

А мир устроен так, что все возможно в нем,

Но после ничего исправить нельзя.

      — В универсам свой.       — А куда надо было? К отцу на завод мозги пропивать?       — Лучше отбить, да? — огрызнулась она.       — Знаешь… — он направил на девушку надкусанную последнюю котлету, проколотую вилкой, — ладно, я… западло мне баб щемить, но ты бы поменьше языком молола, это так, на будущее, — прожевал, причмокивая. — Щас уже пацаны лютые, мало ли… — он поймал ее недоверчивый взгляд, — и мент тебе твой не поможет, если дело уже сделано будет...       — Знаю я все это, можешь не распинаться, встречалась я с парнем из другой группировки, — без капли стеснения и сожаления пояснила девушка. Он вдруг весь ощетинился, отставил чашку. Алла снисходительно улыбнулась. — Че напрягся-то? Встречалась уже после того, как его отшили.       — Откуда?       — Ты его не знаешь.       — Он здесь?       — Нет, уехал год назад. Так что понятия эти ваши мне… — продолжать она не стала, вновь повторила вопрос, подойдя с другой стороны, может, он просто о себе распространяться не хотел. — Почему Андрей пришился к вам?       — Какой еще Андрей?       — Светловолосый парень в восьмом классе…       — Ну, раз знаешь его, так сама и спроси… — он поправил одеяло, разложив его на коленях. — Захотел человек, и все, косяков за ним нет, а раз нет — кто мы такие, чтоб отказывать.       — Но ты ведь понимаешь… — тихо возразила Алла, но Турбо не дал ей договорить.       — Все я понимаю, не лечи, и раз умная такая, — проглотил пюре и вновь указал на нее пустой вилкой, — на вопрос мне ответь: этим пацанам опору кто давать будет, кто воспитывать, защищать кто, жрать давать, деньги, если случилось че? Родители-алкаши? Или престарелая бабуля? Может, менты твои? Или ты? А? Ты будешь? — Алла вся вдавилась в кресло от его взгляда, но он продолжил, устало выдохнув. — Улица. Так что давай это… не… — он сомкнул губы, предупредительно покачал головой из стороны в сторону. Выходит, не первый раз ему такие вопросы задавали, раз реагировал так, раз как заготовленную речь оттарабанил.       — Утром уйдешь? — выдавила из обожженного коньяком горла Алла. Он угукнул, доедая последнюю вилку пюре, — И че скажешь? Не ищут тебя?

Один лишь способ есть нам справится с судьбой.

      — А че им искать, я ж один был, откуда им знать, че случилось…       — Ясно… как пойдешь-то, если штаны рваные?

Но можем мы любить друг друга сильней.

      — Ой, блять… — нахмурился, опустил взгляд на колени, потер ладонями лицо, отклонился на спинку, обреченно вздохнув. — Сука… а у тебя?..       Она рассмеялась, подливая еще коньяка, чуть не расплескала. Отставила бутылку, закашлялась, подавившись слюной.       — Вроде были какие-то старые отцовские, — прохрипела, отдышавшись, — он в них давно уже влезать перестал, — она медленно поднялась. — Значит, так, я даю тебе штаны и выпить, а ты больше не называешь меня шмарой, и перестаешь кривиться, и… — втянула шею, посмотрела волком, пародируя его, — и смотреть вот так. Достаточно простой уговор?       — Давай штаны.       — По рукам? — Алла подошла к нему и протянула руку. Турбо отшатнулся, посмотрел на ее ладонь, потом в глаза, снова на ладонь. Руки, сложенные на груди, не дрогнули.       — Слово пацана.       — Только для пацанов, — ответила спокойно и твердо.       Он хмыкнул и, безнадежно выдохнув, с размаха шлепнул ее ладонь, сжал ненадолго пальцы и вырвал, незаметно огладил обивку дивана.       — Довольна?       Через пару минут копошения в ящиках в прихожей она бросила штаны ему в руки:       — Ну, пойдут?       — Че, просто так отдашь?       — А у тя есть, чем платить, что ли? Бери уже, — она достала еще один бокал, наполнила его на половину и передала парню. Заодно плеснула себе еще немного. Сходила на кухню, принесла сыр и половину шоколадной плитки.       — Тут тебе не ДТК, конечно, но что есть.       — А где он мне? Дома, что ли?       — Извини, я просто… — не нашлась она объяснить, что там у нее «просто»‎, но он отбросил ее смятение, небрежно махнув рукой.       — Откуда у тя это все? Менты вроде не шикуют.       — Дядя мой, — она тяжело выдохнула.       Девушка протянула ему свой бокал и легко кивнула. Турбо пару секунд подумал и потом чокнулся с ней.       — А ты чем занимаешься?       — Работаю. Знаешь же.       — А учиться?       — Не прошла отбор… — буднично произнесла она, умолчав о том, как зла на нее была мать, как с упоением заявляла о том, что предупреждала Аллу, что надо было на товароведа идти, а не актрисой погорело театра, только дурости полна башка, а то, что девушка хотела на режиссера пойти и вовсе не принялось во внимание. Лишь когда дядя устроил Аллу официанткой к себе — мать сбавила напор, — потом бабушка умерла, отец один здесь… вот и вернулась, — и несмотря на то, что алкоголь явно развязал Алле язык, уточнять, что баба Августина ушла из жизни аккурат в ее день рождения, не стала.       Не нужно ему это, да и сама она не хотела об этом думать сейчас. Не думать — то еще ладно, забыть такое точно не выйдет. Как в разгар веселья из-за большого, наполненного едой и выпивкой стола ее вытянул гром телефонного звонка. Алла улыбнулась, закивала, извиняясь, держа бокал вина в руке. У девушки не было и малейшего сомнения, что звонил отец.       И вот она в трепетном ожидании, что он скажет хоть и самые простые, повторяющиеся из года в год, но такие родные слова, подняла трубку.       За приоткрытой дверью шумели гости. Алла уже успела по привычке накрутить провод на палец, зажав трубку плечом. Но вместо поздравления отец сказал два слова: «мама умерла». Сухо, спокойно, будто просто констатировал факт, с одной лишь оговоркой, что при дочери он никогда не называл ее матерью. Только бабушка. Ей показалось, что все вокруг вмиг замолкло и замерло, в ушах стоял монотонный, поглотивший все звуки, даже стук собственного сердца, писк. Бокал выскользнул из руки, упал на венгерский паркет с оглушительным звоном, раскололся надвое, захлебнувшись в бесформенной луже красного вина.       — Ясно… — помрачнел и, сглаживая странную озадаченность лица, сухо, почти отстраненно буркнул: — насчет бабули соболезную.       — Угу, — увести бы его с этой темы, увести. Он залпом выпил все, что было налито. — Не налегай, а то опять кровить начнет, — она остановила его, когда он вновь потянулся за бутылкой.       — Да срать.       — Не срать, запачкаешь мне диван, — наклонилась к нему, вцепившись пальцами в подлокотники. Он цыкнул. Расслабленно плюхнулась обратно в кресло, задумалась. — Турбо, значит… почему?       — Потому что. — Он как-то странно, неловко отвел взгляд. Даже это спросить нельзя, и сколько у него еще запретных тем? Наступила неловкая тишина. Алла теребила потрепанный край красного шерстяного одеяла, подумав, что говорить им больше и не о чем, однако он вдруг сам вновь подал голос: — А че, вон, у тебя магнитофон стоит, включила бы, — он указал на белый запылившийся в нише аппарат.       — Там проводу конец, у отца все времени нет, — не поднимая взгляда, буркнула девушка.       — Так давай я сделаю…       — Себе прибрать… — покосилась на него.       — Че, думаешь, все, что не приколочено, пру? — не выказав и капли обиды в голосе, буркнул он, подперев кулаком щеку.       — А что, нет? — она вспомнила городскую скамейку, которую они притащили в свой импровизированный кинозал невесть откуда.       — Нет.       — Ты умеешь хоть? Чинить… — спросила так, будто одолжение сделала.       — Ну… так… да, немного. Но не щас, мож, зайду еще, если надо…       Зайдет, и с чего это он решил, что она вообще его пустит, что будет ждать, мало, что ли, тех, кто починить может.       — Понятно, отца дождусь.       — Да сделаю я, сделаю, — он осмотрелся, остановив взгляд на одном из углов комнаты, рядом со входом в спальню. — Так, а вон гитара, давай сюда.       — Так, ты и играть умеешь?       — А ты нет? — надо же, удивился, как будто она единственная, кто ни одним инструментом не владеет.       — Нет, бабушка умела, — она вяло пожала плечами.       — Ну, я так… чуть-чуть…       Девушка сняла гитару со стены, на деке которой красовалась надпись «мэйд ин Чехословакия», передала Турбо. Он осмотрел ее, перебрал подушечками пальцев струны. И вдруг заиграл. Как влитая, она легла в его руки и шла ему, в представлении Аллы, куда больше, чем бандитские разборки.       Под такую музыку только небу плакать. Тяжелыми крупными каплями стекать с пожелтевших листьев прямо в лужи. Печальная и незамысловатая, она наполнила запахом дождевой воды комнату. Алла сразу узнала мелодию, не могла не узнать. В последние годы… бабушке уж очень полюбился Гребенщиков, когда девушка приезжала в Казань на лето, они часто сидели вот так вечерами под гитару.       Теперь ей казалось, что не было ничего беспечнее и счастливее в ее жизни тех недолгих летних каникул. Только сейчас она вдруг осознала, что по-настоящему до нее никому не было дела, кроме бабы Авы. Мать забрала ее с собой, как статусную вещицу. Красавица-умница дочь была. Уж сколько нелестных слов о своем отце девушка слышала из ее уст, не меньше, чем и от отца в адрес матери. Алла стоически, на сколько это мог сделать ребенок, выносила весь этот семейный кошмар. И только бабушка была тем островком истинной заботы, тепла и понимания, в котором Алла так нуждалась, но, уйдя, она лишила ее этого.       Отвлекшись от размышлений, заметила, что Турбо чересчур долго тянул вступление, не развивая мелодию дальше. Алла не сразу решилась вклиниться – сейчас он был совсем не таким, каким девушка увидела его впервые. Даже пошевелиться было боязно, вдруг засмущается своей уязвимости и бросит. И больше никогда не приоткроет эту дверь, скрывавшую за собой его человеческую, обыкновенную натуру. Она не хотела спугнуть его и все же отважилась запеть:       — Под небом голубым есть город золотой с прозрачными воротами и яркою звездой… — отведя в миг взгляд от струн, посмотрел на нее, оторопев. Мелодия сбилась, Турбо стушевался. Губы его разомкнулись, он хотел что-то сказать, но промолчал, когда девушка мягко улыбнулась и кивнула, прося продолжить, — а в городе том сад, все травы да цветы. Гуляют там животные невиданной красы.       В желтом свете настольной лампы зал был таким задумчивым, умиротворенным, почти туманным. Под абажуром светилась пыль. Размеренно и едва слышно шаркала секундная стрелка. Щелкал, достигая пиков, маятник. На улице было тихо и безветренно, шел снег. Огромные хлопья. Только дотронешься — не останется и следа, лишь едва ощутимая морозная влага в ладони. Дома в округе давно погасили окна. Одни. Совсем одни. Его пальцы слабо щипали струны. Костяшки сбиты, кожа сухая, обветренная, шершавая. Наверняка болезненная.       Он не отнимал больше взгляда от гитары, опасаясь снова налажать или боясь столкнуться с внимательным взглядом девушки. Кудрявые темные волосы, нелепо прилизанные фернанделькой на макушке, у лица объемные, блестели в свете лампы, свисая вниз, частично пряча лицо. Отчего-то только сейчас она нашла его красивым, даже несуразный пластырь на брови ни капли не уродовал Турбо. Щеки Аллы раскраснелись то ли от смущения, то ли от разогревшего кожу алкоголя.       — Одно — как желтый огнегривый лев, другое — вол, исполненный очей, с ними золотой орел небесный, чей так светел взор незабываемый.       Он наконец отвел взгляд от струн, приловчился, смотрел теперь куда-то в сторону, погруженный в свои мысли. Алла выдохнула, так странно легко стало. Забылось вдруг и то, кто он, и что произошло, и отец мент, и почившая бабушка, Аниса, плед, коловший ноги, не вытертая пыль на комоде и коньяк, который будто бы растерял свойство опьянять.       Опьяняло другое. Странное клокотание, скорость и замирание времени в одном долгом, длящемся вечность мгновении, качавшем маятник часов медленно, рвано, размашисто. Отчего-то хотелось плакать. Комната плыла перед глазами. Он был просто он, без предыстории, без улицы, без погоняла, без пера в кармане, которое Алла нащупала, пока искала сигареты. Он просто играл на гитаре. Она была тоже просто, она была без предыстории и обстоятельств, без жизни до и после, только сейчас и просто слушала.       — А в небе голубом горит одна звезда… — повинуясь инстинкту, запела, не сразу заметив тихий, шершавый полушепот. Полуголос.       Нетрудно было понять, что умелым певцом он не был, если быть точнее, никаким он был певцом, но порой музыке все равно, умеешь ты что-то или нет. Не зря же говорят «струны души» — если задевает, то противиться уже и не в силах. Поддаешься, и все тут, никакой неловкости и стеснению не сдержать этого порыва. И все же он и в своем милом неумении был органичен, таком родном, как треск костра, как семейный ужин, когда все счастливы. Таком родном, как и щемящая тоска под сердцем о чем-то упущенном, необратимом, стираемом из памяти чередой бесконечных дней. Проявлявшемся, вопреки налету времени, лишь тогда, когда слова все иссякали, когда только смотреть бы в глаза друг другу и чувствовать, и думать одно. Одно на всех.       — Она твоя, о, ангел мой, она твоя всегда… Кто любит, тот любим, кто светел, тот и свят, пускай ведет звезда тебя дорогой в дивный сад…       Наступила звенящая тишина, ворох невысказанных слов крутился в голове. Турбо, отзеркаливая девушку, замер с гитарой, не решаясь пошевелиться. За стеной о чем-то ругались соседи. Часы шаркали стрелками, тяжелой поступью старика туго раскачивался маятник, под абажуром летала пыль. На дне бокалов поблескивал отцовский коньяк, и он же вдруг вернул неприятную тяжесть. Шерстяной бабушкин плед колол ноги.       И как же сложно было решить, каким словом прервать это многозначительное и незначащее абсолютно ничего молчание. Все слова мира кажутся не к месту.       — Турбо… — она робко позвала его режущим ухо словом, сама не зная зачем, осеклась, поджала губы, потупилась в сминавшие край пледа пальцы. Что сказать? Сказать, что это прекрасный вечер, который начался совсем не так, как обещал продолжиться? Что сердце отчего-то колотится, как умалишенное, как сперло от неясного чувства гортань? Что он выглядел, как романтический герой, сошедший со страниц какой-нибудь книги? Что зачем он такой, зачем он универсамовский? Зачем он вообще какой угодно, сколько там группировок этих? Мимолетный ликующий трепет под ребрами, означавший лишь одно, мутившее рассудок, но знакомое и понятное чувство очарования сменилось горечью под корнем языка, ужасающей липкой обидой от несправедливости судьбы. Почему если и встретить кого-то, то вот так.       Ведь он, каким бы прекрасным ни был сейчас, с бабушкиной гитарой, опьяненный коньяком, пивший из ее бокала, смотревший на нее и говоривший с ней, он развернется и отожмет у прохожего деньги или одежду, вынесет из комиссионки магнитофон, разобьет стекло машины. Украдет, изобьет, обманет, сбежит. Вот его природа. Другой не дано. Отец заверял ее: вытащить из этого можно только тех, кто вступил недавно или был с позором отшит. Остальные неисправимы, отравлены заразой разбоя и вседозволенности. Дело ведь не только в отчаянной жажде наживы, гонимой желанием свести концы с концами. Дело в потерянности, стертой грани между тем, что правильно, а что нет, нежелании искать иные пути, извращении души и разума. А он там… ясное дело, давно уже.       И как она смогла рассмотреть в его хищных глазах человечность. Ну как можно петь такие песни, владеть инструментом и быть… быть таким. Как жаль, что он оказался не наглухо отбитым, как жаль, что выглядел он, как человек, и вел себя порой так же, даже как-то… как-то чересчур… не ожидаешь такого от бандита… в ином случае очароваться им было бы невозможно, она даже не пустила бы его на порог, прошла бы мимо, обойдя десятой дорогой. Алла молчала слишком долго и, словно придя в себя, ясным взглядом вдруг посмотрела ему прямо в глаза, даже не заметив, что и до этого как-то неприлично внимательно рассматривала все то время, пока витала в раздумьях. Ей показалось странным, что он до сих пор тоже ничего не сказал, не одернул ее. Знать бы, что у него там… в его немытой голове этой. Турбо медленно отложил гитару. Она выдавила короткое разочарованное, печальное, благодарное:       — Спасибо…       Он слабо, как-то растерянно, смущенно кивнул, скрыв мягкость выражения лица под упавшей на глаза тенью. Может, и хорошо, что он не видит в ней девушку, что не входит она в рамки его понятий. Иначе, может, и она бы тогда не противилась, если бы он притянул ее к себе, касаясь кожи обветренными губами, пахнувшими терпким, полувыветрившимся алкоголем. Если бы дотрагивался своими теплыми, шершавыми руками со сбитыми костяшками. Если бы она запустила руки в его мягкие, окуренные табаком волосы.       Так ведь проводят ночи люди, оставаясь наедине… может, и если… в голове непроизвольно прозвучало бабушкино «если бы да кабы». Алла горько улыбнулась и, покрепче прижав колени к груди, обняла их. По коже пробежался холодок, подбородок предательски задрожал. Она сглотнула вставший в горле ком. Не выдержала. Не так все теперь. Совсем не так. Она, пряча покатившуюся слезу, отвернула голову в сторону. Не заметил бы. Хоть бы не заметил.       — Ты че, плачешь, что ли? — сконфуженно пробормотал он, сычом зыркнул на нее, дернул напрягшимися плечами.       Она коротко качнула головой, схватила бокал с прозрачным остатком коньяка на дне, на язык упала маленькая капля. Алла протерла глаза.       — Ну? — не отставал Турбо.       — Ничего, нормально, — она мельком глянула на часы. За полночь уже. Все, хватит на сегодня.

***

      Она вышла из ванной, прошла в зал, оставляя на полу мокрые следы ступней, тихонько достала в одном из ящиков постельное белье, подушку, разложила кресло-кровать, застелила. Кое-как улеглась, выключила настольную лампу.       — Ты караулить, что ли, решила? Не украду я ниче, успокойся, — сонное бормотание послышалось в темноте.       — Не поэтому. Спокойной ночи, — он «угукнул» в ответ и перевернулся, укрывшись одеялом с головой, диван под ним жалобно скрипнул.       На утро в нише чешской стенки вместо «Шарпа» остался не припорошенный пылью прямоугольник.