Распутица

      Прошло несколько дней с тех пор, как Турбо был у нее. Несколько, а по ощущениям — как один. Протяжный, монотонный день, как вой бездомных собак по вечерам, разбавленный лишь очередным отцовским звонком. Он рассказал, что Света в больницу на Волкова угодила, что Андрей во всем этом виноват, довел мать, что делать что-то надо. Алла отвечала ему впопад и заинтересованно, но, выговорившись, отец попрощался, сославшись на занятость. И ведь так даже не заходил к ней. Занят да занят, как и всегда.       А больше ничего в ее жизни не происходило, Алла все чаще стала задаваться вопросом: что она вообще здесь делает? Отец и без нее, как оказалось, неплохо справлялся. Проводить почти все свободное время в одиночестве в квартире, которая мучила Аллу, преимущественно вечерами, то и дело всплывавшими воспоминаниями о прошедших днях — становилось все тяжелее и тяжелее. Но признаться в этом самой себе мужества не хватало, грудь сковывала вина, будто бы своим отъездом она предаст память бабушки. Глупость это, конечно, баба Ава, если речь заходила о смерти, всегда говорила, что не нужно сильно горевать, что жизнь продолжается, что стоит позаботиться о том, чтобы она пролетела не бездарно. С этим трудно было не согласиться.       Вот только дождаться, когда Ильмира найдет уже кого-нибудь на замену девушке, и все. Уезжать надо. И время поджимает: дядя Саша, хоть и был добродушен к Алле, вечно ждать ее и удерживать рабочее место не будет. Это сейчас, здесь, в Казани, ей казалось, что время остановилось, но на самом деле оно летело сломя голову в неизвестную, туманную даль.       И в какой момент все пошло не так? Всегда, конечно, всякое было. Но последние полгода… Пожалуй, отправной точкой падения Аллы можно считать разрыв отношений, посмертной печатью которых стала размытая формулировка «не сошлись характерами», и как следствие: расшатанная уверенность в себе, науськанная комментариями матери о глупости выбора жизненного пути, лишила Аллу поступления во ВГИК… А потом — потом девушка коснулась ногами дна и до сих пор обитала там, и даже обжилась как-то. Гадко было это признавать, но да — обжилась. Уезжать надо, прислушаться к единственному совету: не просрать остаток дней. Но пока…

***

      Аккурат под закрытие комиссионки Алла несколько раз видела знакомое лицо Турбо среди мельтешивших туда-сюда безымянных пацанов. Он молча кивал ей и сразу же отводил взгляд, будто делал это лишь потому, что так было принято. Что-то сродни формальному приветствию двух людей, жизни которых всегда шли в разных плоскостях, но пересеклись на мгновение благодаря неведомой силе случайных обстоятельств, такому же, как тихое «здрасьте» соседки с третьего этажа, которая по старой памяти до сих пор совала Алле пару конфет, как делала это в ее детстве.       Сейчас девушка практически ничего не знала о жизни старушки. И хотя Августина была резвой бабулей с вечными застольями и квартирниками, к ней домой попадали далеко не все соседи, поэтому и Алла большую часть людей из своего подъезда знала лишь визуально. А после смерти бабушки они не заходили даже, не спрашивали ничего, не интересовались, куда уж, если Алла и сама особым желанием не горела. Сама себя сделала затворницей, а все соседи ей казались искусственными, с уродливыми гримасами безразличия, прикрытыми застывшими масками добросердечности и сочувствия.       Алла не решалась заговорить с Турбо, выцепить из толпы, не спрашивала за магнитофон даже. Они оба знали, что «Шарп»‎ у него, но эта странная игра в молчанку будто отнимала у девушки возможности сделать первый шаг. Если она заговорит первой — проиграет. Тем более, что не замечала в глазах его и капли неловкости и вины за то, что прибрал магнитофон себе. Не пойман — не вор, что ли… Алла же спала, когда он ушел, ничего не видела, хотя, конечно, Турбо был единственным, кто мог его взять, даже рассуждать об этом было глупо.       Девушка, как и наставляла Ильмира, заползала в слабо освещенную подсобку, переодевалась, тихонько закрывала кассу и, украдкой посматривая на пацанов, проскакивала тенью через открытую главную дверь по своим делам. Алла домой, а он… Какие уж там у него дела еще — девушка не думала. Думала-думала. Только мозг, будто бы глумясь над собственной хозяйкой, подкидывал самые нелицеприятные картины, которые только она могла себе представить.       Как же легко он расположил ее к себе в тот вечер. И как сложно было уложить в голове, что и тогда, и сейчас — перед ней был один и тот же человек. Но чем дальше шло время, тем недоверчивее она смотрела на него.

***

      Из беспокойного вечернего сна девушку выдернула звонкая трель разрывавшегося телефона. Алла протерла глаза, села, диван под ней протяжно застонал. Она сунула завернутые в шерстяные носки ноги в тапки и, сонно щурясь, пошаркала в коридор. Приложила трубку к уху и услышала тихое сдавленное «алло».       — Ильмира? Ты? — прислушавшись, неуверенно спросила она.       — Аллочка, Ал, тут такое… господи, — из динамика раздался испуганный быстрый полушепот начальницы, — они тут такой погром устроили, весь кинозал свой разворотили, полмагазина мне…       — Что? Кто… — глаза у Аллы широко распахнулись, сон как рукой сняло.       — Ну эти группировщики… ну как их, не знаю, куча, друг с другом, все стекла побили, не знаю, что…       — Ты милицию вызвала? Ты сама как? Там?       — Да вызвала, а толку, че они сделают? Сидела в подсобке, документацию разбирала… задержалась, ну все как обычно, слышу: они начали заходить… тишина, вроде смотрели что-то там, а потом грохот страшный, я уйти-то не могу, как оставлю теперь… — задыхаясь, захлебываясь словами, протараторила Ильмира.       — Вот и сиди в подсобке своей. Я сейчас приду, — прижав телефон к уху, Алла сбросила тапки, сменив их на сапоги, накинула драповое пальто, закрутила шарф вокруг шеи. Спасибо хоть, не в пижаме была, а так, в штанах и кофте домашних.       — Ал, не знаю, не надо, мало ли, ну в общем, че-та они выскочили, окна вот, говорю, побили, орали, как ненормальные, видать… ну… как я поняла, видак-то этот украли они… Я в щелку все смотрела, высовываться не стала от греха подальше, боюсь, как бы не прибили, если заметят… — продолжала бубнить начальница, пока в темноте Алла пыталась найти ключи.       — Я с черного входа зайду, открой мне, — проигнорировав все предостережения, Алла положила трубку.

***

      Наверное, никогда, с момента начала трудовой деятельности в комиссионке, Алла так быстро не пересекала путь от дома до работы. Наверное, никогда раньше она не слышала такого перепуганного голоса Ильмиры. Эта женщина всегда казалась девушке уверенной в себе, улыбающейся и смотрящей прямо с гордо поднятой головой, вопреки трудностям, которые судьба подкидывала матери-одиночке.       У Аллы не получалось злиться на Ильмиру за то, что пригрела группировочных змей на шее. Хотя, конечно, девушка позволяла себе мысленно отпустить несколько едких комментариев по поводу решения начальницы. И несмотря на то, что Алла доподлинно не знала причины, почему Ильмира так вцепилась в эту возможность подзаработать, та особенно не распространялась о себе, девушке просто хотелось верить, что начальница пошла на это не просто из не прикрытой ничем корысти.       — Ильмир, — прошептала она, приоткрыв скрипучую дверь подсобки. Из торгового зала доносились лишь тихие неясные звуки, совсем непохожие на шум драки или ругани.       Женщина подскочила и неровной, робкой поступью проковыляла в коридор, переглянулась с подчиненной и прислушалась. Вдвоем они вышли из служебного коридора в торговый зал. Там, у выхода, еще оставались несколько парней. Алла осмотрелась, оценивая истинный масштаб происшествия: окна, может, и были побиты, но точно не в основном зале, что не могло не радовать, однако от стекол фрамужных дверей, разделявших два зала, теперь остались лишь мелкие фрагменты, украсившие серо-бурый плиточный пол сверкающим небрежным угловатым узором.       — Ой, мамочки, ужас… господи, — Ильмира побледнела, прикрыв рот рукой, другой оперлась о стену, когда увидела размазанную по полу кровь. Виновники происшествия обернулись, посмотрели на Аллу, будто призрака увидели. Конечно, с растрепанными нечесаными волосами, раскрасневшимися от холода щеками и носом, с шарфом, кое-как державшимся на пальто и норовившим вовсе сползти с шеи, она не выглядела внушающей доверия.       — Ты… — Алла увидела того, чье лицо, вместо имени, она хорошо запомнила, когда заходила в участок, чтобы, по просьбе отца, забрать отведенную девушке часть гостинцев родственников из деревни, — ты, — подошла, указывая на недавно откинувшегося пальцем, — как тебя там… Вы что здесь устроили?       — Так, — он шагнул на нее, преграждая путь, и чуть развел руки в стороны, — не нервничайте, дамочка, я сам только подошел, у нас тут… — он посмотрел назад, через плечо, и обернулся к девушке лицом, — конфуз.       — Конфуз… — она зло оскалилась, схватила его за воротник куртки обеими руками. — Конфуз? Это что вообще? Кто это убирать будет? Кто компенсировать?       — Спокойно, компенсируем… — слегка касаясь ее рук, он отнял их от себя. — Убрать не уберем, конечно, у нас тут ранение, — он махнул головой в сторону, а потом кивнул едва заметно девушке. В карих глазах, отражаясь, блеснул свет потолочных ламп. — Как зовут?       — Зима, хватит языком чесать, встать мне помоги, к Адидасу пойдем, — Алла услышала знакомый голос, исходивший откуда-то из-за спины этого Зимы. Он отшатнулся, и девушка увидела сидевшего на полу Турбо. Сложно было не подать виду, что они с Аллой знакомы, теперь, когда они вот так лицом к лицу. А нужно ли вообще это скрывать или нет? Но на всякий случай… Она не стала с ним здороваться, только мельком взглянула на него и с беспокойством, не бо́льшим, чем к любому другому человеку, оказавшемуся с разбитой головой, слабо ахнула и подтолкнула Зиму к пострадавшему:       — Господи… уводи его, ты че стоишь-то?       Турбо глаз с нее не сводил, пока Зима поднимал его, пока скользила кожаная куртка по шершавой окрашенной стене. Он осмотрел ее с ног до головы со смешавшимися во взгляде недоумением и настороженностью, с застывшим на приоткрытых губах немом вопросе. Алла ответно глядела на него с молчаливым укором, дернувшим край ее губ.       — Так сами же нас и задерживаете… — пробубнил Зима. Алла покосилась на начальницу: та все копошилась у прилавка, не решаясь ни подойти, ни уйти обратно к себе в каморку. Девушка посмотрела на парней снизу вверх и, вытянув шею, прошептала:       — Менты сюда едут, поживее шевелитесь, — она дернула бровями вверх, округлив глаза для пущей убедительности. — Есть вам куда идти-то?       — Есть-есть, оп, — Зима потянул переброшенную через его плечо руку Турбо, — давай. Идти можешь?       — Да могу… — фыркнул он.       — Быстрее давай, ну, кровь же… — пробормотала Алла, придерживая входную дверь.       — Разберемся, не помрет, — спускаясь с порога на вытоптанный снег, заверил Зима, но тут же переспросил Турбо, не скрывая издевки в голосе, — не помрешь?       — Не… — прервавшись на рваный вдох, закончил, — дождешься.       — Во-от, — Зима улыбнулся как-то по-детски непосредственно, обратившись к девушке, — не помрет. Все, пошли.       За ними короткой вереницей потянулись на выход другие ребята значительно меньшего возраста. Комиссионка опустела. Алла едва успела увернуться от захлопнувшейся тяжелой входной двери, покорившейся холодному порыву ветра. Она заглянула через оголенную раму, разделявшую два зала, — одну витрину-таки разбили, все стулья разбросаны, тяжеловесная парковая скамейка стояла поперек, преграждая путь.       Девушка устало выдохнула, подумав, что надо теперь вместе с Ильмирой ждать наряд, потом убираться неизвестно сколько, по крайней мере скамейку они точно не вынесут, а если так, то и остальные сидячие места выносить нет никакого смысла.       — Ильмир… — она обернулась к женщине, — прости меня…       — Ты чего, за что? — она в недоумении округлила глаза.       — Это я… все я, надо было сразу их… — она и думать забыла о том, что это Ильмира приняла их предложение сотрудничества, в животе клубком свернулась вина: это из-за ее глупого спектакля, из-за ее нерешимости, из-за неподкрепленной ничем веры в то, что сможет справиться со всем сама. Если бы только не допустила того, чтоб эти пришли сюда снова.       — Да прям уж ты, — начальница небрежно махнула на Аллу рукой. — Гады, все лепетали: «процент-процент». Только теперь этим процентом… и половины не покроешь, чтоб я еще раз в это вписалась, н-даа… — вздохнула, на мгновение прикрыв глаза, — выпьем?       — Не буду.       — А я выпью, ну и вечер… как теперь со всем этим… ой, боже-боже, — тихо запричитав, Ильмира скрылась в темноте служебного коридора. Алла осмотрелась еще раз, и в голове сам собой возник вопрос: с чего вдруг начальница позвонила именно ей? Да, Алла жила ближе всех, но было ли дело только в этом?       Спустя полчаса ожидания приехала милиция, описали все, заявление составили. Все — и Алла с Ильмирой, и менты — понимали, конечно, что толку от этого с гулькин хрен, для отчетности разве что. Стопарик водки быстро смахнул тень озабоченности с лица Ильмиры, она расправилась, успокоилась, как не было ничего. Уже и не воспринимала случившееся за трагедию. Ни кровь, размазанная по плиточному полу, ни разбитые стекла, ни погром в соседнем зале — будто и не были чем-то значимым. «Уберем, вымоем, восстановим». Так и сделали, что смогли — отмыли, прибрали, а разбитое окно кое-как заклеили пленкой. Так и прошел вечер Алкиного выходного — с тряпкой в руках.

***

      Разобравшись со всеми внеплановыми делами в комиссионке, Алла поспешила домой на запланированный просмотр фильма. Аниса еще днем позвонила девушке, воодушевленно сообщила что-то о том, что одногруппник дал ей погонять кассету. На вопрос Аллы, что за фильм, соседка ответила размыто, сказала, что одногруппник этот очень советовал Анисе ознакомиться с данной картиной. А так как у нее самой видеомагнитофона не было, то ноша эта легким движением Анискиной мысли легла на плечи Аллы. Она и не сопротивлялась особенно, все равно делать больше нечего, да и сама девушка в конечном счете была заинтригована. Осталось только достать видак, со времен поминок запрятанный от лишних глаз.       Едва переступив порог квартиры, Алла услышала разносившееся эхом по подъезду шлепанье торопливых шагов. Дверь распахнулась, открывая нутро лестничной клетки, а в проеме показалось воодушевленное лицо соседки.       — Ты где была-то? Я тебе обзвонилась, — сбросив надетые на домашние носки калоши, возмутилась Аниса.       — И тебе привет, следишь, что ли, за мной? — Алла закрыла дверь, оставив ключ в замке.       — Нет, зачем? Из окна увидела…       — На работе там… — вздохнула Алла.       — Че у тебя на работе, выходной же? — брови на лице соседки изогнулись, руки уперлись в бока. Алла не очень хотела врать, но и особенно распространяться о произошедшем тоже, поэтому ответила неопределенно, обтекаемо:       — Да окно там хулиганы разбили, милицию ждали с Ильмиркой.       — Йә алла, вот же черти…       — Угу, — девушка стащила с ног сапоги, подхватила их и, пройдя на кухню, поставила сушиться рядом с батареей на предназначенную для этих дел тряпочку. — Я тебе отруб говяжий разморозила, нужно? Родственники передали, а мне столько не надо, — Алла знала, чем можно отвлечь внимание соседки, по счастью, в этот раз ей повезло иметь это «что-то» под рукой.       — Ой, конечно-конечно.       Спустя недолгое количество времени хваленая Анискина кассета оказалась проглоченной видеомагнитофоном. На экране появилась панорама какого-то европейского города, картинка задвигалась, и постепенно в центре кадра появилось окно дома, в котором в непринужденной обстановке главная героиня, мелькнув обнаженной грудью, прихорошилась, поправила шелковый халат, приготовила завтрак и, устроившись на диванчике, стала болтать по телефону.       — И кто так по дому ходит… — вздохнула Аниса. Алла только пожала плечами.       Видеоряд казался ей отдаленно знакомым, еще в детстве в Москве она с соседскими подружками откопала в родительской спальне кассету, на ней каллиграфическим почерком матери карандашом было написано «Эммануэль». Название, которое ровным счетом ничего не говорило ни о жанре, ни о сюжете киноленты.       Однако вскоре компания из девочек, едва вступивших в возрастную категорию подростков, с перекошенными от смущения, волнения и неподдельного, неприкрытого детского интереса наблюдала за тем, чем могут заниматься взрослые. Одна из Алкиных подружек, прикрывая рот рукой, прошептала ей на ухо: «Теперь понятно, чем мама с папой тогда занимались, я думала, маме плохо»; вторая же, самая младшая из девчонок, возмутилась, стянув к переносице изогнувшиеся домиком брови: «Не может быть, мама с папой никогда...».       Закончилось все тем, что в один прекрасный день мать Аллы , краснея то ли от стыда, то ли от злости, закатила скандал, мол, как посмела дочь чужие вещи брать, но девочка сразу догадалась — кассету перемотать забыли, и не ругалась бы мать за без спроса просмотренный фильм. Дело точно было в том, что именно они смотрели. И хотя мать как только не изгалялась в своих нравоучениях, чтобы никоем образом не упомянуть об эротической направленности картины, Аллочке хотелось сквозь землю провалиться, руки холодели, и лицо матери через толщу застывших в глазах дочери слезах уродливо искажалось и плыло.       К счастью, судилище это длилось недолго и больше никогда не припоминалось. Сейчас, вспомнив тот случай, Алла поняла — матери было стыдно за себя, за то, что дочь увидела что-то запретное, крамольное, то, что должно храниться под семью печатями, то, что всегда оставалось в закрытой на замок темной комнате под одеялом, то, чего должны, как огня, бояться все, молчать, закрывать глаза, продолжать заниматься, но стыдиться, стыдиться, стыдиться!       Много позже девушка осознала, как ей повезло встретить Аксая. Его отец был этническим немцем и работал в консерватории, мать — художница. Они время от времени бывали заграницей и, как было заведено, через связи привозили всякое домой. Однако главным «всяким» было то, что оттуда его родители приносили с собой свободу мысли, надежно припрятанную под шапками, шляпами, платками, надетыми на их светлые головы, улыбками, натянутыми на лица, почтительными кивками и, наконец, фальшивой преданностью и верой в СССР.       Их семья стала для Аллы глотком свежего воздуха, они были себе на уме, но в то же время такими добросердечными и одухотворенными искусством и жизнью людьми. Но больше всего Аллу удивляло не это. Раскрепощенные. Они были такими откровенными в своих мыслях, в словах, в поступках. Не может человек вот так душу навыворот — думала Алла.       Но, оказалось, может. И кроме заботы и тепла, которыми девушку окружила их семья, они же были и теми людьми, с кем она впервые поговорила о сексе. Аксай стал первым, с кем она поняла, что это такое, узнала, что можно не только в миссионерской позе, что можно после завершения не расходиться по разным углам, пряча глаза и делая вид, что ничего не было, что секс — это удовольствие, предназначенное для двоих.       Алла не уставала удивляться тому, каким образом такой человек, как Аксай, мог пришиться к группировщикам. Ответ на этот вопрос она, конечно, знала, и причина начáла его мотальщицкой карьеры не была отлична от сотен других таких же мальчишек его тогдашнего возраста — стал жертвой шакалов, пожелавших поставить на счетчик интеллигентного и с виду робкого школьника. И хотя у парня были доверительные отношения с родителями, рассказывать им о неприятностях, в которые не по своей воле вляпался их сын, — не стал. Уж больно принципиальным он был.       Все хотел решать сам, даже несмотря на то, что единственным спасением в таком случае было наступить себе на горло и попытать удачу со вступлением в ряды парней, взгляды которых пересекались с его лишь метафорически, и то только малая их часть. Он пробыл там больше двух лет, в итоге вышел по собственной воле, напоследок высказал им все, за что и получил хорошеньких тумаков, и был отпущен с позором за, если переводить язык пацанов на человеческий, моральную извращенность.       — Ась, ты правда не знала, что на кассете?       — Тьфу, конечно, не знала. Знала бы — не взяла, Абушахманов — кабахәт, — взгляд Анисы забегал то на занавески, то в сторону, то вновь украдкой косился на телевизор, и сама она заерзала на диване, когда на экране показались две девушки, расположившиеся в плетеных креслах-качелях. Одна из них была топлес, а другая спустя пару мгновений распахнула легкий халат и стала делать недвусмысленные поступательные движения пальцами рук в том самом месте, даже мысль прикоснуться к которому с таким намерением, еще и перед чужим человеком, представлялась чем-то непозволительным.       — Давай выключим, если хочешь, — пожала плечами она, но соседка молчала, замерла, потупилась куда-то в пол. Признаться честно, Алле и самой было неловко, девушка понимала, что несмотря на то, что, вероятнее всего, она куда раскрепощеннее взбалмошной, но стеснительной в таких делах Анисы, но и та не была готова смотреть такие фильмы с соседкой. Алла встала, но тут же была остановлена кротким и сконфуженным шепотом Анисы:       — Тише сделай, интересно же, че там дальше-то будет.       Аниса то охала, краснея, то смотрела с интересом, то возмущалась нереалистичности поступков. Алла только молчала, а про себя думала, какая может быть реалистичность в эротическом фильме, понятно же, что в жизни не так все, тем более, что она никогда не видела целующихся, а в особенности занимавшихся чем-то бо́льшим девушек. Аллины мысли о том, что кино это не имело никакой художественной ценности, подкреплялись тем, что по своей сути все, что происходило на экране, являло собой череду интимных сцен вперемешку с невнятными, ниочемными диалогами.       Из всего происходившего девушка выцепила для себя лишь одну любопытную цитату, смысл которой будто бы витал на поверхности, но в то же время был недосягаем: «Ты мне нравишься, а это значит, что я желаю тебе добра, но это также значит, что я не люблю тебя...».       — Ох и бесятся с жиру, а… — Ася цыкнула, закатив глаза. — Не работает, муженек богатый, она только ноги раздвигает, и все балтасы суга төшкән кеше кебек.       Алла не поняла, что именно спровоцировало соседку сказать что-то такое именно сейчас, но решив, что Аниса просто давно терпела, чтобы не высказаться по поводу благосостояния персонажей фильма, только покосилась на нее, ничего не ответив. Но Аниса, кажется, не думала останавливаться, только выдохнула, помрачнев:       — Н-да, надо было поступать на товароведа, как мать говорила.       — А зачем на учителя пошла? — Алла повернула голову, откинутую на спинку дивана.             — Ну, хотелось, просто знаешь как… почетно, да и нравится мне…       — И чего жалеть тогда? Денег мало?       — Ну конечно, за почетность профессии надбавок не дают, — пожаловалась Аниса, а после, поджав губы и подперев грудь скрестившимися под ней руками, добавила: — Хорошо тебе, все схвачено…       — Прям уж хорошо.       — А чего нет-то? — она возмущенно нахмурила брови.       — Куда хотела — не прошла, одно только теперь… к дяде в ресторан.       — Кара син, ну и наглости у тебя, Ал. Это ж жить хорошо можно…       — Да, а че мне жить хорошо, если не хочу я… по связям все.       — Да кто так не хочет, а ты нос воротишь, — не скрывая упрека, разившего от ее тона, проворчала Аниса. — Попробуй поступить еще раз на актерское свое… Ты знаешь, что я думаю об этом, но это… твое дело.       — Только душу травить…       — Ну, тогда я не знаю, что ты хочешь вообще, ноешь только… — вскипела соседка, заерзала на диване, повернулась всем корпусом к Алле.       — Да потому что жизнь стала как-то наперекосяк вся.       — Ладно, — сменив гнев на милость, она виновато и жалостливо посмотрела на Аллу, — ты меня извини, это, наверное, у тебя просто период такой… думаешь, не понимаю, к хорошему быстро привыкаешь, в Москве на харчах жить… Тут ты, конечно, тоже не бедствуешь… В общем, это, я че сказать хочу, что ты у нас всегда пробивная была, — Аниска ободряюще хлопнула девушку по плечу, приобнимая, — время пройдет, придешь в себя, и все… — хитро улыбнулась, — будешь потом мне отчисления по старой дружбе делать, ну? Давай, Алка, не надо печалиться…       — Вся жизнь в-пе-ре-ди… — смотря в одну точку, прошептала Алла, терзаемая крепкой Анискиной ладонью.       — Ну, заяц, погоди… — она постучала Алле по спине, хихикнула, заглядывая в глаза, — ну вот, видишь? Все ты знаешь, не дрейфь.       — Угу.       Алла вспыхнула негодованием, когда повествование фильма свелось к череде отвратительных сцен изнасилования. Конечно, никто из немногочисленных персонажей не называл происходящее этим словом, однако липкое тошнотворное чувство под грудью скрутилось от омерзения.       — Все, я не хочу… — прошипела девушка отворачиваясь от экрана.       — А что?       — Ну не могу я смотреть такое.       — А что такого, сама она пошла с ним, вон уже Марио этот и алкаша какого-то предложил ей потрогать, а она и не прочь, трусы с нее стащили, а она хоть бы что, — непринужденно пересказав недавние кадры, Аниса удивленно посмотрела на Аллу.       — Ась, ниче не говори, не хочу я больше смотреть…       Их короткий спор прервал разразившийся рваной трелью в два коротких нажатия дверной звонок. Вздрогнув, девушки переглянулись.       — Ты ждешь кого-то? — вполголоса спросила Аська.       — Нет. — Алла встала с дивана, поправляя домашние штаны.       — Не открывай, — Аниса ухватилась за запястье девушки, назидательно предупредив, — свои по ночам не шастают.       — Да ладно тебе, смотри страсти свои сама, пойду открою, — она вырвала руку из тонких пальцев девушки, спешно подошла к двери, в глазок посмотрела. Сердце ухнуло, корявым осколком задребезжав в одеревеневших пятках: в мутном стеклянном сквозном шарике отпечаталось его лицо. Алла выдохнула поглубже, открыла замок. Полушепотом, чтоб Аниса не услышала, спросила:       — Ты чего тут? Время сколько…       — А я это… магнитофон принес, — в доказательство своих слов он высунул из-за спины «Шарп»‎.       — А… ну давай… — она нерешительно протянула руку, не сводя глаз с Турбо.       — Ты… ты не одна, что ли? — он посмотрел куда-то поверх девушки, в нутро залитой теплым светом квартиры.       — Аниска у меня… а что? — их пальцы соприкоснулись на длинной узкой ручке магнитофона, он так и завис между ними.       — А… да я… думал просто…       — Зайти хочешь? — в голосе звякнула опаленная застенчивостью смелость.       — Ал, кто там? — звонкий голос подруги вклинился в их перешептывания.       — Ошиблись подъездом! — дернув головой, она крикнула в сторону и даже не заметила, как лицо вмиг исказилось грозной испуганной гримасой. Девушка почувствовала, как потяжелел в руке магнитофон.       — Да не… пойду я, — уголок его губ потянулся вниз, щель проема быстро сузилась, едва не щелкнув ригелем.       — Эй… — секунда на размышление, и Алла остановила ладонью дверь, ведомая необъяснимым для самой себя порывом, пихнула ее в обратном направлении, но та, характерно ухнув, будто столкнулась с чем-то и качнулась назад, — ой, прости… — Турбо вновь показался в проходе, нахмурился, поправляя слезшую на лоб шапку. — Сильно?       — Ниче, — проворчал он.       — Если хочешь… — она понизила задрожавший голос и, обернувшись, проверила, не подслушивает ли Аниса, — можешь подождать на улице. Она скоро к себе пойдет. Ты с внешней стороны будь, я в окно помашу.       Он кивнул, ничего не ответив, спровоцировав в голове Аллы наседающий нравоучающий голос сознания: Согласился или просто так? И что ты вообще делаешь-то? Решила уже, что хватит. Сколько еще таких «хватит» тебе нужно, чтобы ты остановилась-то уже? Вот так и затягивают. Синдром спасателя или слепой идиотки? Или заняться тебе больше нечем? Ну ты же не глупая, ну куда же ты. Хочешь, чтобы он, натворив делов, прятался в твоей квартире или хочешь, может, лечить его раны, кормить, принимать его пацанов у себя, ведь рано или поздно они придут сюда, тебе придется прикармливать и их. А что он… ведь он хоть и не называет больше, но считать шмарой не перестал и, стоит тебе вступить в эту связь…       Дура, собственноручно подкладываешь ему нож, который он, дождавшись подходящего момента, непременно воткнет в твою спину. Расскажет всем, вроде повелся с тобой, а ты вафлершей оказалась, на сторону пошла, он и спалил тебя. Без толики сожаления, глазом не моргнут — пустят по кругу. Оно тебе надо? По этому лезвию ходить. А отец… да он же… ой, даже думать страшно. И квартира есть, и с образованием дядя в следующем году подсуетится, и работа, и вещи хорошие, еда, все ей, а ты… В бабушкиной квартире-то… И ведь взрослая, а мозгов… Своей жизнью займись уже!       Она захлопнула дверь, оглянулась. Ася сидела на диване. Алла кое-как сунула под лавку магнитофон, накрыв поверх бахромой.       — Ты чего возишься-то там? Че ему надо было? — Ася навалилась на подлокотник дивана, выглядывая в коридор.       — Да говорю же, что… — Алла сложила руки на груди, пальцами сжимая блузу, — вообще оказалось, что улицу перепутал… поддатый он…       — Аа… шастают блин… Это ж надо, до пятого этажа дополз, — она махнула рукой и, подскочив к телевизору, ловко вытащила из видеомагнитофона кассету, когда на экране замелькали титры.       — И не говори, — поддакнула Алла, ногой задвигая магнитофон поглубже под лавку.       — Ладно, пойду я уже, не помнишь, куда сумку-то положила?       — На кухне на подоконнике стоит. И мясо не забудь! — напомнила девушка, и Аниса, последовав указанию, юркнула на кухню.       — Ал! Ал? — застыв у распахнутой занавески, не оборачиваясь, Аниса замахала девушке рукой, прося подойти.       — Ау? — повинуясь сигналу соседки, Алла подошла ближе.       — Видишь?       — Что?       — Не что. Кого! — соседка тыкнула пальцем в заиндевелое стекло. — Глаза разуй, вон, стоит. Че эт он? Прям на нас точно смотрит, а? Жуть.       У Аллы в глазах потемнело, по спине мороз пробежал, она оперлась рукой о холодный подоконник. И ведь и правда он. Стоит. Алла мысленно взмолилась: Ну что же ты? Куда твои понятия, а? Зачем ты ведешься на это все. Стоишь там как вкопанный на морозе. Аж мурашки по коже, как гул заледеневших проводов.       — Ал? — заметив обездвиженный взор широко распахнутых Алкиных глаз, Аниса положила руку на ее плечо.       — А? — вздрогнув, обернулась на соседку.       — Эт он, что ль, приходил? — не своим голосом заговорила Аська, уголки губ ее прижались, ноздри раздулись.       — Не… не знаю, — девушка отвернулась от окна, — темно же.       — Ал! Бәлки инде ялганлау җитәр? Мин ахмак түгел! Он к тебе ходил, а? Он же. Этот, с кроссовками белыми этими, — взъелась Аниса. Как же глупо было надеяться, что она не заметит пусть и мелкую, но такую выразительную деталь. Алла чертыхнулась, на мгновение зажмурив глаза.       — Ась, это…       — Он ж как җинаятьче, ты че?       — Ась, уходить тебе надо. — Алла подхватила соседкину сумку, кусок мяса, завернутый в газету, всучила ей в руки.       — Ал? Он те че-то сделал? Ты должна ему или что? Так отцу скажи. Ты че молчишь-то? — не отставала, продолжая наседать, Аниса, все сильнее повышая голос.       — Все нормально. Иди. Ничего я ему не должна, — приговаривала Алла, развернув девушку за плечи, подталкивала к выходу.       — Уже забыла, как Аксая кошмарили потом? — это была правда, Алла помнила, как мотальщики ему жизни не давали, как доставали в конце его последнего учебного года, как редко выходил он из дома летом и то, чаще всего в сопровождении кого-то из родителей. Он, конечно, после уничижительно выхода из группировки рассказал им все, хотя не трудно было догадаться, что они и без объявлений сына подозревали, что что-то не так. Но зато теперь не стыдно было просить их помощи, когда вся эта правда вышла наружу, говоря откровенно, он и не мог отказаться он нее, даже если бы захотел. Родители всерьез обеспокоились сыном, и вскоре отец, добившись перевода в Москву, увез семью с собой, там Аксай и поступил. — Нельзя ж так.       — Аниса, все, хватит. Пора тебе. — она распахнула дверь и, выставив Анискины калоши, качнула головой на выход.       — Алла! — фыркнула соседка, но все же шагнула за порог, сунув ноги в обувь. — Опомнись, поняла? Я щас выйду, блин, со скалкой. Нечего ему тут делать.       — Ты с ума сошла, что ли? Домой иди.       — Он потом шакалов сюда своих водить будет, мало что ли их тут и без этого?       — Ась, пока! — выплюнув ей в лицо, захлопнула дверь.       — А я буду тут стоять, — приглушенный деревянной, обитой дерматином преградой, провизжал, ударяя по ушам, Анискин голос, — Просто так он там стоит, что ли? Ждешь его. Повелась с ним?       — Ась, иди, пожалуйста. Он мне придет магнитофон ремонтировать.       — Сопрет и все.       — Эй, Анис, ты че вопишь-то? — сопровождаемый скрипом несмазанных петель, голос соседа послышался из подъезда.       — Да Алла тут…       — Дәшмәскә! — крикнула Алла, прислонившись носом к двери.       — Ниче, дядь Толь, щас разберемся, — даже сквозь разделявшую деревянную преграду она услышала, как Аниса сердито вздохнула, но все же успокоила соседа.       — Аниса, отец знает. Все, иди уже, угомонись! — прошипела она.       — Алла, блин, если врешь — узнаю же.       — Хватит шуметь, иди.       Ушла наконец-то. Не ребенок Алла уже, и так все понимает сама. Вдох, выдох. Облокотилась на холодную дверь, обтянутую искусственной кожей, дав себе несколько мгновений прийти в себя и тщетно пересмотреть заочно принятое решение впустить Турбо. Закутавшись в вязаный кардиган, она вышла на промерзший балкон и невольно закатила глаза, когда из квартиры снизу послышалось приглушенное:

      Снова дом, все тот же дом

      Как я ему, он мне знаком

      Он меня считает чудаком…

      Стоит. Угрожающий Истукан. Что же ты принесешь ей? Жили они долго и счастливо? Не бывает так.

      Под покровом темноты

      И ведь могла бы не выходить, не мелькать ему своим темнеющим в балконной раме силуэтом.

      Смотрю наверх, туда, где ты

      Остановилась неподвижно, вторя ему. Не заметь его — шепнул внутренний голос. Да как же тут не заметишь, если маячит все время и наяву, и в голове.

      Выше нет на свете высоты…

      «И магнитофон ведь не прибрал. Вернул. Ну зачем же ты… лучше бы не возвращал. Не ждал», — взмолилась мысленно девушка, глаза защипало. Не проступал там темным пятном на белом снегу в холодной ночи, притягивая неравнодушный взгляд. Исчез, растаял, как случайно, ошибочно вспыхнувшее в Алкином пошатнувшемся рассудке видение, под пеленой опускавшегося на побелевшую землю снега. Так было бы легче.

      Моя любовь на пятом этаже

      Почти где луна…

      Рвано выдохнув, она подняла руку, махнула пару раз, прокляв собственную неотесанность. Проследила, как он двинулся с места, прошел по полукругу, огибая дом, оставляя за собой глубокие следы в рыхлом снегу. Захлопнула плотно деревянную дверь балкона.

***

      — Заходи?..       — Угу, — шмыгнул он, покосившись на нее. Перешагнул порог квартиры, захлопнув за собой дверь.       — Починил? — отступив назад, девушка сцепила за спиной холодные пальцы.       — Починил. Буш проверять?       — Да я и так верю… — достала из-под лавки «Шарп»‎. На проводе теперь красовалась заплатка из термоусадки. Алла отнесла его в зал, оставив на журнальном столике. — Может… поесть… хочешь? — он разулся, но остался стоять у лавки с обувью. Захотелось сказать: «Ну что ты как не родной». Одернула себя. Какой он тебе родной. Нашла родственничка.       — А есть?       — Да есть, конечно, — она провела его на кухню, открыла холодильник. — Выбирай.       — А эт че? — указал пальцем на эмалированную посудину, накрытую сверху еще одной такой же.       — Это гуляш говяжий, вот тут пирожки с картошкой, с капустой, ну, пюре вон… это с села бабушкина подруга привезла, а мне… — она обернулась на него, искоса сверкнув глазами, спиной почувствовала его мягкую ладонь, удержавшую Аллу от короткого шага назад, иначе девушка бы обязательно наступила ему на ногу. Турбо смотрел на нее без укора, почти нежно, почти расслабленно. Она стушевалась, отвернулась, пролепетав короткое, — ну знаешь, пропадет…       — Ммм, — он отступил назад увеличив дистанцию, — ну… гуляш я буду… с пюре… а с собой?..       — Не-а. Чтоб ты своим там раздал? — она чуть склонила голову вбок, указывая на него пальцем. — Я твою ораву прикармливать не собираюсь.       — Да я… ладно.       — Шоколад будешь? — дернув вверх подбородок уточнила. — Американский.       — Б… буду.       — Считай благодарность за магнитофон, — Алла сама толком не знала: было это искренним желанием таким образом сказать ему спасибо, или просто попытка убедить себя в этом. Она не хотела признаваться в неконтролируемом стремлении угодить ему, сделать так, чтоб он остался подольше. Удивительно, как Турбо, сам не осознавая того, влиял на нее, стоило ему оказаться рядом с ней один на один, и как по-другому Алла воспринимала его, когда видела издали среди других таких же, как он, группировщиков. Сейчас ей приходилось делать усилие над собой, чтобы не забыть, кем он являлся на самом деле. И неважно: спал он, тихо посапывая, или набивал кому-то морду — он всегда был одним и тем же человеком — напоминала она себе. Но это не особенно работало.       — Угу, — он вырвал из-под стола одну из сплетенных между собой табуреток, уселся, разводя в стороны колени.       — Угу-угу… — передразнила она Турбо, — ты чего хотел-то?       — Да… просто…       — Поесть, что ли, «просто» хотел? — девушка беззлобно ухмыльнулась.       — Да нет… я ж не так чтоб совсем уж… голодаю… нет… — замолчал. Всем телом Алла почувствовала вдруг — что-то определенно не так. Что-то затянулось и скрутилось внутри, поджимая под ребрами. Она бросила быстрый взгляд на Турбо, но его лицо уже не выражало ничего, чем можно было бы подтвердить ее неопределенную догадку.       — А тебе… — как бы невзначай начала она и, отогнав странные мысли, наложила в тарелку гуляш, — тебе сколько лет?       — Хочешь спросить, не беспокоятся ли предки, что дома меня нет? — хмыкнул он и тут же ответил на свой же вопрос: — не беспокоятся, — утвердительно лязгнул затянутым льдом голосом он, ясно дав понять, что продолжать диалог в этом направлении он не собирается, а потом добавил, когда Алла убрала кастрюльки в холодильник. — Летом восемнадцать будет.       Девушка молча кивнула, сунула тарелку с едой в микроволновку, облокотилась на столешницу, сложила руки на груди, устремив взгляд на улицу, обрамленную белой рамой окна. Снова шел снег, крупные белые хлопья, особенно заметные под желтым светом одинокого фонаря, медленно спускались вниз, радуясь отсутствию сжалившегося над ними холодного ветра. Девушка иной раз думала — куда уже можно столько снега, все валит и валит, снова и снова заметая протоптанные сотни раз дороги, тропинки, следы. Над ухом монотонно гудела микроволновка, заглушая слабое тиканье часов, в тишине отчетливо слышимое даже из кухни, гудела и гудела, уже было не ясно, это она так громко шумит или у Аллы самой в голове жужжание трещит, свербя в висках.       — …ера… — отголосок его слов настиг ее, когда раздался однократный писк, торжественно обозначавший, что еда готова к употреблению.       — Что? — растерянно переспросила она, сфокусировав на Турбо взгляд. Он поджал губы и, покосившись куда-то в пол, повторил:       — Валера меня зовут.       — Алла, — скрыв неловкость, кольнувшую в левое ребро, она мягко улыбнулась, достала тарелку, поставила на стол. Села рядом, за торец стола.       — Я слышал, — на губах скользнула улыбка, голос смягчился, он посмотрел на нее своими светлыми глазами снизу вверх.       — Отец мой мент, — произнесла девушка и тут же подумала, какую глупость сказала. И зачем это было сейчас говорить. Слегка нервозно она подхватила солонку и переставила ее поближе к Ту… к Валере. Она решила теперь называть его только так, хотя и его погоняло произносить было неловко, мысль о том, чтобы сказать вслух его настоящее имя, почему-то вызывала в ней куда больше смущения. Валера в предвкушении втянул носом приятный аромат, занес ложку над блюдом и вдруг странно помрачнел, будто осмыслил что-то крамольное. Сглотнул и, тщетно смочив пересохшее горло, хрипло начал:       — Ты вот… — понизил голос, словно за сказанное по шапке получить можно, если кто-то услышит, — ты же не вафлерша? — уколол ее прямым взглядом с упавшей на лицо тенью. — Не правда же это, скажи, сбрехала?       Не верил, выходит. Не признаются в таком вот так, как она призналась. Да вообще не признаются, не то что бы так или как-то еще. Не говорят такое так легко и первому встречному. Не разбрасываются. Вот и ответ тебе, Аллочка, чего он, хоть и со скрипом, но пошел на это в подсобке, чего не шарахался, как от прокаженной, не прочь был и домой зайти… хоть и видно было, что не уверен он был ни в чем до конца. Были сомнения, выходит, а теперь… теперь-то уж какие сомнения… теперь захлопнулась едва приоткрывшаяся дверь. Теперь уж точно конец. А она дура… и чего она вообще себе думала. И хорошо. И хорошо. Вот оно: закономерное завершение. И никакого морального насильственного усилия над собой делать не пришлось. Вот оно: окончательное и бесповоротное «Хватит».       — А зачем брехать? — Алла почувствовала, как табуретка под ней закипает, как обжигает стол лежавшую на скатерти ладонь.       — …Позлить, — он неопределенно качнул плечами, будто надеялся, что соврала она. То ли из-за риска помазком заделаться, то ли…       — Тебя это злит? — спросила она, проверяя его реакцию. Со стороны девушка выглядела расслабленно, но внутри-то все стянулось, как металлический подшипник в стиснутом до скрипа кулаке группировщика. Он напряженно дернул плечами, ясно давая понять о неприемлемости такой правды. — Правда, — спокойный и твердый и голос, и взгляд. Мысль о том, что у нее был шанс соврать, который она только что растоптала одним коротким словом, сжала горло, она ждала его реакции и знала, что он не обрадуется, даже не примет это спокойно просто за данность, но уверенность в том, что в ее правде нет ничего ужасного и он не сможет заставить Аллу думать о себе, как о порченой, успокоила.       Его пальцы стиснули мельхиоровую ложку. Аж костяшки побелели. Швырнет сейчас и вылетит как ошпаренный…       А что? А вот и пусть. Она же принимает его у себя дома с его этими… понятиями чертовыми и бандой этой его. Вот и он пусть. Мучается. И от слепящей глаза несправедливости, и от скрипящих до гула в ушах петель полярности их миров. Не только же ей одной крутить все это в голове, как заевшую пластинку.       — Потанцуешь со мной? — игнорируя завибрировавший между ними воздух, щиплющий кожу мелкими иголками, как бы невзначай, бросила девушка. Конечно, это была не просьба. Вызов. Ну ты еще что похлеще ему предложи, в первую встречу грубила, переступив все грани, а теперь издеваешься, что ли — завопило Алкино сознание на ее вопрос.       — Не с кем тебе танцевать, что ли, больше? — он заговорил с ней, не поднимая глаз. Расковыривал ложкой подливу, превращая все еще вкусно пахнущий ужин в неприглядное месиво, уставился в тарелку, будто теперь между этим коричневеющим гуляшом и самой Аллой в его глазах не было особой разницы. И видно же, что есть хочется, весь, как кол осиновый, напрягся, корочка на рассеченной брови уродливо изогнулась, шея жилками изошла, точно ком в горле проглотить пытался.       — Не с кем.       — Чушпана какого-нить нашла б себе, которому все равно там, что ты уже… — осекся, не повернулся язык сказать.       — Перестань, не в штаны тебе лезу, с моей посуды ел и пил, а теперь…       — Самому тошно, — он с нажимом провозил ложкой по дну тарелки, и та умоляюще истошно заскрипела. У Аллы мурашки по руками пробежали, мелкие волоски поднимая дыбом от этого звука. Грудь что-то обожгло, будто раскаленное тавро к ней приложили.       — Тошно, так иди отсюда, — она встала из-за стола, громыхнув табуреткой, тяжело топая пятками, быстрым шагом ушла в зал. Сунула вилку от магнитофона в розетку, дернув только починенный провод. Он протянулся наискось тонкой полоской, расколовшей комнату пополам. Лампочка загорелась. Девушка ткнула указательным пальцем на плей. Из динамиков оглушительно громко запела Пугачева.

      Когда-нибудь я стану лучше

      И мудрее чем теперь…

      Алла крутанула барашек, снизив громкость почти до нуля. Так давно она не пользовалась магнитофоном, что уже забыла, куда дела кассеты.

      Пойму в чем счастья моего секрет…

      Зато, вместо них, почти сразу нашла в ящиках чешской стенки грузинское вино. «Цинандали»‎ вроде, точно она понять не могла.

      Надо же, надо же, надо ж такому случиться

      Этикетка почему-то была содрана. Кажется, отец приносил на прошлый новый год. Так и не открыла его тогда.

      Надо же, надо же, надо ж так было влюбиться

      Не самое вкусное на неискушенный Алкин вкус, но заглушить жгучую обиду и злость хватит. Действительно, надо же… А он сидел там на кухне, издевательски шкрябая ложкой по тарелке. Девушка, конечно, не слышала уже, но абсолютно явственно представляла, как он сидит там, прожигая острым взглядом дыру в тарелке. И писк этот, как ногтем по стеклу, стоял в ушах. Ведь точно не ест же, только издевается. И чего он вообще сидел теперь там.

      Надо бы, надо бы, надо бы остановиться

      В ее квартире. Держа в руках ее ложку. Царапал ее тарелку. Наполненную ее же едой в конце концов. Да лучше бы вообще молчал. Не корчил этой кривой гримасы. Лучше б он только в ее фантазиях существовал. А не здесь. И не вот такой.

      Но не могу, не могу, не могу, не могу

      Она наполнила бокал и, сожмурившись, быстро осушила его. Налила снова и отставив на пол, продолжила поиски. А тезка все пела и пела, затягивая свое глумливое «надо же». Вскоре Алла-таки нашла коробку, накрытую бабушкиными плетеными салфетками. Кассеты. Пересмотрев несколько штук, выбрала с нацарапанной карандашом надписью «дюран». Прежде чем девушка нажала на кнопку открывания кассетоприемника, Пугачева успела допеть, если быть точнее, то, понизив голос, строго констатировала:

      Не могу и не хочу.

      Пара кнопок, мягко захлопнулась створка, короткая заминка, и лента плавно поползла по катушкам. Алла прибавила громкость, налила в бокал еще немного, и, нащупав пальцами тонкую ножку, подхватила его, прикрыла веки. Не слышать фантомный стук посуды, не слышать скрип табуретки под ним. Плевать. Плевать на него. Пусть уходит. Выход знает где.       Почти гипнотическая тягучая мелодия, заплескалась как то вино в бокале. Девушка отошла чуть назад, чтобы случайно не налететь на журнальный стол, не заметила, как перешагнула провод. Теплый свет настольной лампы. Мерцающая пыль. Раскачивающийся маятник. И ничего нового. Все обычно. И часто ли она танцевала одна вот так? Закрыв глаза, двигаясь в плавный такт музыки. Обычно.

      All alone ain't much fun

      So you're looking for the thrill

      Она не захлопывала дверь в зал. А возвращаться и демонстративно закрывать… по-детски как-то. Чего ей прятаться. Это он тут лишний. Только глаза бы не открывать, не слышать, как заскрипит под его ногами пол, как промелькнет на мгновение его силуэт в коридоре. Такая вот ему фора: уйти незамеченным. Пусть. Пусть идет. Когда она глаза откроет, его и нет уже. И не было вовсе здесь никогда и где-либо еще. Прочь. Прочь из головы. Все это какой-то странный, дурной сон. Сон… и все равно просыпаться страшно.

      Don't say a prayer for me now

      Очнешься после него в холодном поту, в мокрой постели, с замершими пальцами ног и бешеным стуком сердца. Не нужно это.       А сколько нужно-то, чтобы влюбиться? Одного внимательного, пронзающего взгляда? Слабого касания пальцев по замерзшей коже? Или единства мировоззрения, взвешенного тяжестью времени? Жить долго рука об руку и знать друг друга от и до?       Какая же непостижимо огромная степень безрассудности и в этом бездумном бросании с головой в омут, и в кажущейся выверенной до миллиметра уверенности. Все равно ведь чужая душа — потемки. И хоть со свечой ты в неё, хоть с факелом, не найдешь бесконечно меняющих свое расположение углов. И во что верить тогда, если что одно, что другое — исток всему, ужасающая в своей непредсказуемости, необоротности, детская наивность. Во что верить-то, если все, что может быть построено, неминуемо будет разрушено, стоит только вырванным из разных миров людям лишь соприкоснуться судьбами.       И вообще, все она надумала, сама мечется из кипятка в студеную воду и обратно. Так недалеко и разницу перестать ощущать. Все спутается.

      You don't have to dream it all, just live a day…

      И что делать тогда… черт его знает. Бросать надо эти мысли, этот город. Там, в Москве, такого она не видела, только рассказывали, что кто-то там когда-то где-то с кем-то из этих столкнулся. А если так, то и нет такого считай. Скорее бы вернуться в Москву, подальше отсюда, подальше… Подальше. Из-за отца сюда приперлась, и незачем оказалось, и вообще не планировала она так долго в Казани этой засиживаться… сразу надо было вернуться, чтобы не вляпываться, не увязнуть в этом всем, не встретить никогда его.       Свалился на голову, обухом ударил. Не спасательница она и все тут. И не спасти того, кто спасаться не желает. Нет ему нужды в этом. Все ему и так… и так нормально. Это Алла здесь голову всю себе сломала, а ему она вафлерша подзаборная, наверное, рот с мылом мыть теперь будет. А поздно уже. Ненавидит он ее теперь.       И зачем он тогда пришел к ней, говорил о разном. Если все равно сомневался, что это ложь, если не был уверен, что она правду тогда сказала. Какой ему резон так подставляться, рисковать? Ну вот опять, опять это. Давит и давит. Ему понятия, а ей…       Она почувствовала слабое прикосновение на тыльной стороне ладони: прохладный бокал с недопитым вином выскользнул из пальцев, сменившись теплой шершавой кистью руки. Она вздрогнула и, силясь не распахнуть рефлекторно глаза, посильнее зажмурилась. Ну точно сон. Ну не мог он. Он направил ее руку куда-то чуть вверх и вперед. Куда — Алла поняла, когда отпустил ее и под пальцами зашуршала грубая вязка его свитера. Плечо. Он едва слышно неровно выдохнул — запах табака кольнул нос.       Руки невесомо скользнули по натянутой как струна спине Аллы, он сложил их крест на крест, обхватывая талию, склонился над девушкой, прижимаясь к ее груди своей. Такой теплый, неужели он мог так? Такой безразличный, холодный взгляд там, на кухне, а сейчас сам… уткнулся лбом в ее плечо, обжег дыханием шею. Приснится же. Они задвигались медленно, качались почти на месте. Пальцы ее ног иногда соприкасались с чужими, такими холодными, в мокрых носках. Его волосы щекотали девушке ухо.       Может, это просто вино забродило, и Алла впрямь уснула и не заметила даже? Уснула прямо на полу, в опустевшей квартире, подпирая щекой холодный паркет. Турбо наверняка зло посмеялся над ней, проходя мимо зала, когда покинул ее квартиру. Ну и пусть, досадно только, что утром одеревеневшее тело будет крутить от ломоты.

      Don't ask me why I'll keep my promise I'll melt the ice

      Ей так вдруг захотелось прижаться щекой к его груди. Услышать его сердце, бьется ли оно? А если бьется, то как? Так же дрожит, как ее, или стучит размеренно, как щелкает маятник на часах, или, как набат, гулко и тревожно. Раз уж это сон, то ничего страшного, нечего стыдиться, смущаться, нечего контролировать, пусть все будет так, как будет, пусть складывается само собой.

      And you wanted to dance, so I asked you to dance,

      But fear is in your soul…

      Впервые она ощутила невыносимую щемящую под ребрами грусть о том, что музыка вскоре закончится… как и все, и глаза ей непременно придется открыть. Столкнуться с холодной, безжалостной реальностью.

      Save a prayer till the morning after…

      Но если посильнее зажмурить глаза, то ничего не закончится? И сон станет вечным.

      Save a prayer till the morning after…

      Станет же?..

      Save a prayer till the morning after…

      Увы…       Опять наступила эта ужасная, невыносимая тишина, железным каблуком стукнула прямо в темечко. Они остановились. Застыли вот так. Алла прикусила пересохшие губы, поежилась, приоткрыла левый глаз, ожидая увидеть опрокинутую на бок комнату, старую пыль под диваном, пасмурно-блеклый утренний свет. Точно сон ведь, не могло быть иначе.       Нет. Вот плечо Валеры, все в том же свитере грело ее раскрасневшуюся щеку. Вена на его шее упорно и резко пульсировала. Испуганно Алла крепко зажмурилась вновь, а когда нашла в себе силы открыть глаза опять, почувствовала промозглый холод там, где мгновение назад лежали его руки, где грело дыхание плечо. Алла дала себе маленькую вольность подумать — может, он тоже глаза закрывал, чтобы не видеть, чтобы тьмой век спрятать от самого себя этот неловкий танец, мягкие касания, тепло чужой кожи, чтобы потом было легче себя убедить в том, в чем Алла до сих пор убеждала себя — просто сон.       Он предстал перед ней в привычном для него обличии. Турбо, не Валера. Пара коротких шагов разделяла их, а черный провод магнитофона провел между ними черту.       И опять этот пристальный, цепкий взгляд. Но определенно точно, было в нем что-то кроме скрытой, предостерегающей, леденящей душу, нависающей опасности каждый раз, когда Турбо оказывался рядом. Что-то неопределенно, необъяснимо притягательное в его натянутой улыбке-насмешке, в напруженной резкости движений, в обволакивающем предупредительно-назидающем тоне голоса. Что-то, что пугало и завораживало одновременно. Что-то, что давало надежду и грозилось ее отнять.       Ведь чем-то же манит адское полымя слабого мотылька. Без оглядки и сожаления об опаленных крыльях, об ослепляющем свете, о мареве, лишенном воздуха, о том, в конце концов, что такая непозволительная близость чревата скорым неминуемым падением в сухую золу где-то на обочине жизни. А пламя тем временем без капли сочувствия продолжит распыляться дальше, ожидая очередную неосмотрительную жертву, одурманенную его губительной красотой и смертельной горячестью.       Ну что она должна? Сгореть под ним? Он все смотрел и смотрел на неё, как на врага, ощетинился весь, словно от боли на щеках заиграли желваки, брови, подрагивая сошлись к переносице. И весь он такой: и хочется, и колется. И она для него, наверное, тоже.       Алла решилась сделать короткий шаг навстречу, почувствовала, как суставы коленей, словно несмазанные петли, болезненно заскрипели, но Турбо, будто от наваждения очнувшись, шарахнулся от нее как от огня, полетел в прихожую, наскоро накинул куртку, впопыхах запрыгнул в кроссовки, схватил с полки первый попавшийся ключ, лихорадочно закрутил им в безрезультатно клацающей туда-сюда скважине. Ничего не обдумывая, не рассуждая, Алла сорвалась за ним, чтобы внутренний голос не смог достучаться до нее раньше, чем она успеет сделать то, что собралась. Все равно ночь укроет и спрячет все их грехи безмолвной мглой.       Налетела на него, как коршун, вцепилась в воротник куртки, прижимаясь к нему всем телом. Турбо едва сохранил равновесие лишь благодаря входной двери, подперевшей спину.       Он вжался пальцами в ее плечи то ли в попытке оттолкнуть, то ли, наоборот, удержать. Их высушенные, горячие, потрескавшиеся губы столкнулись. Лицо Валеры растворилось в мерцающей темноте ее закрывшихся глаз, прежде чем она смогла увидеть его лицо, исказившееся испуганной маской мольбы. О чем он мог ее просить? Не делать этого?       Обволакивающая горечь табака на языке и едва уловимая сладость американского шоколада. Дыхание сперло в напряженной груди, готовой вот-вот разорваться от бешено бьющего в ребра сердца, гонявшего бурлящую в венах кровь. Пальцы до скрипа стянули кожу его куртки, руки Валеры, будто с каждым мгновением становившиеся все тяжелее и тяжелее на ее плечах, наконец упали вниз и, впечатавшись ладонями в ее позвоночник, притянули к себе. Его короткий хриплый стон, как сигнал поражения, загудел в Аллиных ушах.       Трудно было признаться себе но, наверное, это оно. То самое, что не принесет ей ни радостного душевного трепета, ни успокоения, ни надежды на будущее, ни даже не поставит точку всему этому. И гладкая поверхность воды станет от нее все дальше и дальше, свет постепенно померкнет, не позволив ей хотя бы издалека, пусть без возможности всплыть, но видеть, что где-то все же существует грань, преступив которую, она спасет себя от окончательного погружения в илистое дно. Об этом ей определенно предстоит обеспокоиться. Но точно не сейчас.       «Дура», — промелькнуло в голове, и она оторвалась от него лишь на мгновение, чтобы вдохнуть хоть немного воздуха, снять нарастающее в теле и голове давление. Он воспользовался этим: ослабил руки, оторвал от себя ее пальцы и, надавив на ручку, вылетел из незакрытой на замок с тех пор, как он вошел, двери.       Сломала. Сло-ма-ла. Теперь-то не отвертеться, даже самому ему с совестью своей не договориться. Знал ведь теперь наверняка, кто она. И не сон это был, ни для Аллы, ни для него — нельзя так долго себя обманывать. То хоть на дурака можно было. И не говорить. Хотя и так он не скажет — страшно. И страх этот блядский ему тоже западло. Как он на улицу теперь выйдет-то? Не было ничего, не-бы-ло. Никто не видел, никто не знал, не подтвердит и не доложит никто. Все.