Распутица

      Утро началось с разрезавшего тишину, давящего на уши телефонного звонка, эхом раскатившегося из прихожей по всей квартире.       Со смерти бабушки Алла некоторое время вздрагивала и с тревожным трепетом, нарастающим в груди, зажимала уши, но грохот нарастал и нарастал, становясь невыносимым, будто источник противного скрежета дребезжал где-то внутри, смешивался с шумом закипающей от волнения крови в ушах. Она часто дышала, а сердце с такой силой билось о грудную клетку, что иной раз она думала — не сбрось звонивший вызов или не ответь на звонок кто-то другой, оно лопнуло бы, не выдержав напряжения.       И пусть со временем эти приступы перестали донимать девушку, после случившегося в комиссионке подсознание будто вспомнило все те ощущения, которые она силилась подавить и забыть, и теперь Алла вновь ничего хорошего от черной пластиковой коробочки с когда-то прозрачным, теперь пожелтевшим диском больше не ждала. Но все же встала и, нарочито глубоко и ровно дыша, подняла трубку.       — Аллочка, доброе утро! — как камень с плеч, воодушевленный дядин голос загудел в динамике.       — Доброе, дядь Саш…       — Я ходить вокруг да около не буду, я к тебе с деловым предложением, — начал он и, не дав девушке вставить и слова, продолжил, сразу отвечая на не успевший слететь с ее губ вопрос: — У меня на работе метрдоте́ль сообщила, что забеременела, так что имей в виду, что нет-нет да в декрет уйдет. А пока работать она тебя научит, подтянет. В МШМО пойдешь, как набор будет, — он сделал короткую паузу и, слегка понизив голос, но четко разделяя слова, чтобы до Аллы точно дошел смысл слов, предупредил: — Но решать нужно быстро, мне сейчас уже надо сотрудников распределить, одна там уже на ее должность целит, так что думай. Дня три у тебя, клювом не щелкаем, да? Там денег хорошо грести можно. Очень хорошо, — подытожил он и теперь заговорил так, будто следующий факт его монолога был просто формальностью, не требующую к себе особого внимания. — Все по бумажкам решу. Про официантское твое место я не забыл, но и оно тоже горит, ты помнишь, напоминал уже. Так что давай там это, хватит булки мять, бросай свою комиссионку долбаную, возвращайся, — последние слова проговорил, не скрывая пренебрежения к делу, которым девушка сейчас занималась.       Он и тогда был против, еще когда Алла сообщила, что устраиваться на работу в Казани собралась. Звонил ее матери, ругался с ней, мол, чего она дочери жизнь портит, раз уж не поступила на нестабильную специальность, то теперь все, можно ее в этой провинции сгноить за ошибку? Все хотели для Аллы лучшего, и все чего-то желали от нее. И сама она все чего-то ждала и ждала, а чего — не имела и малейшего понятия.       — Я… я поняла, — пролепетала она, когда он завершил свою тираду, надеясь, что дядя еще не положил трубку.       — Отлично, — Алла услышала, как повеселел его голос, — давай, не тормози. Все, пошел я, дел по горло, жду в Москве, — девушка не успела ни спросить ничего, ни попрощаться, монотонные гудки, вторя стуку сердца, раздались из динамика.       Алла положила трубку, кнопка переключения звонков мягко опустилась под ее весом. Жар, нагревший макушку, постепенно прошелся по всему телу вниз к пальцам ног. Сознание прошептало: вот он, последний знак тебе. Надо решаться. Оставить все, не прощаться, не жалеть и не думать. Но что-то все равно мучило. Страшно.       Голос не заставил себя долго ждать, нашелся, что и тут ответить, всегда находил, чем парировать Алкины хаотичные безвольные инфантильные мысли: «Если не знаешь, чего сама хочешь, — бери, что дают. А дают билет в жизнь. Ты его возьми, а потом уже че хочешь делай. И не надо тут полемику разводить, и так все кристально ясно, даже думать нечего»‎.       Но все же полдня Алла провела в молчаливых размышлениях, несколько раз заваривала чай, металась туда-сюда по комнате, смотрела в окно, кусала губы, терла виски, дважды подходила к закрытой спальне, иногда даже касалась пальцами ручки двери, но повернуть ее и зайти так и не решилась. Все правильно. Пра-виль-но. В Москве она не будет одна, там знакомые, там есть чем заняться, кроме просиживания и без того помятого дивана и стояния в очереди за продуктами. Там жизнь, а здесь…       Сообщить бы отцу, что уезжать будет. А Ильмира? Мысль о том, как сказать ей о своем внезапном уходе, еще больше поставила в ступор. Начальница точно не обрадуется такой новости, еще и после случившегося. Опять эта вина долбаная. Девушка пыталась убедить себя в том, что важнее позаботиться о себе, чем отставлять свою жизнь на второй план в угоду Ильмиркиному удобству. И все же неправильно это. И болото свое, честно признаться, хоть и пахло тиной и несбывшимися мечтами, но стало таким привычным, даже уютным в каком-то смысле.       А сейчас, проведя столько времени в месте, где каждый день был похож на предыдущий, было страшно срываться вот так, без возможности на берегу свыкнуться с мыслью, что, стоит ей шагнуть в вагон поезда Казань-Москва, ни одно мгновение ее жизни больше не будет похоже на то, что сейчас здесь. И тут же поправила себя: было похоже, было спокойно и размеренно. Было, до недавнего времени. И не ты ли совсем на днях думала — скорее бы в Москву. Че ты на очко присела? Ну вот, набралась жаргонизмов…       Так и не решив, как именно преподнести новость Ильмире, в одном утвердилась точно — нужно отрезать последнее, чем она могла объективно оправдать свое пребывание здесь, лишить себя пути к отступлению и ненужных метаний. Алла собралась, накинула пальто и выскочила из квартиры, решив сориентироваться на месте. Будь что будет.       Солнечный свет искрился на чистом, хоть и по новой истоптанном сотнями кривых тропинок, снеге. На площадке дети, освободившиеся от школьных забот, играли на заметенной со вчерашнего вечера площадке, визжали, сбрасывая с плеч тяжелые портфели, смеялись, падали в сугробы с обледенелых горок, промачивая штаны, варежки и шапки. Как хорошо, что заботы, известные им, ограничиваются лишь выполнением уроков и трудностью выбора: пойти гулять с друзьями или остаться дома для просмотра мультфильмов. Что клетка в их жизни существовала лишь в виде расчерченной в мелкий квадратик тетрадки. Будь воля девушки, она, позабыв о жгучем холоде, тоже нашла бы сугроб поглубже и непременно плюхнулась бы в него, уйдя под снег с головой.       Но ноги не слышали мыслей Аллы и неумолимо уносили ее прочь со двора. На углу, совсем немного не доходя до комиссионки, она заметила подростка в будке таксофона, подозрительно усердно возившегося с автоматом. И то ли из любопытства, то ли от желания оттянуть момент встречи с Ильмирой, она приоткрыла стеклянную дверцу, напугав раскрасневшегося от мороза пацана. Он обернулся, зыркнул на нее сощуренными от яркого солнца светлыми глазами, дернулся на выход, но Алла шагнула внутрь, преграждая путь. Заточенная спичка, спрятанная в его сложенных за спиной руках, бесшумно упала на бетонное дно будки.       — Тебе позвонить надо или просто балуешься? — первой начала девушка.       — Надо, а денег нет, — он выпятил нижнюю губу и тут же спрятал ее под шарфом.       — На, — нашарив в сумке кошелек, она достала из него горсть монет разного номинала, — тут около рубля, думаю, купишь себе чего-нибудь.       — Зачем, мне две копейки всего, — пролепетал он, но освободив от перчатки ладонь, вытянул ее вперед.       — Бери-бери, и спичками больше не лезь, сломаешь, — Алла улыбнулась, а он сконфуженно кивнул, сжав наполненный монетами кулачок и выдавил тихое:       — Спасибо.       Комиссионка будто сама приближалась к ней, стремительно становясь все больше и больше. Серое и неприглядное с обратной стороны здание отчего-то вызывало неприятное ощущение, крутило желудок и давило горло, она обошла его чуть со стороны, подойдя к главному входу. Из очищенной от остатков стекла рамы на полную гремела музыка. Девушка в замешательстве остановилась.

…ых полосках дождя,

      Внутри здания, мелькая между перегородками, туда-сюда шастали уже известного ей вида пацаны. Что они забыли тут? Сзади на правое плечо девушки упала тяжелая ладонь, она вздрогнула и быстро оглянулась: Зима. Сжимая в зубах сигарету, он приветственно кивнул, не говоря ни слова. В разбитом окне показалась фигура какого-то мужика, вероятно, простого рабочего, он, не без помощи мотальщиков, медленно подносил стекло к раме.       Они что-то громко и раздраженно покрикивали друг другу, а Зима, поравнявшись с Аллой, ладонью свободной руки расслабленно водил в воздухе, направляя горе-ремонтников. Конечно, вряд ли они видели эти его дирижерские жесты, но, казалось, Зиме неподдельное удовольствие доставляла, пусть и существовавшая лишь в его воображении, возможность почувствовать себя руководителем процесса.

Не забывай наш первый вечер

Не забывай моей любви

      — Не думала, что вы правда будете ремонтировать все… — первой заговорила девушка. Зима вдруг прекратил размахивать пальцами и, затянувшись истлевшей наполовину сигаретой, покосился на Аллу и серьезно произнес:       — Обижаешь, — но быстро смягчился и буднично объявил: — Наш косяк — мы исправляем.       — Спасибо, — буркнула девушка, невольно подумав, что, возможно, реакция начальницы будет чуть мягче, чем она ожидает.

Не обещай последней встречи

И до утра меня не жди

      — Слуш, а у сестры твоей есть че пожрать?       — У сестры? — девушка только сейчас посмотрела на Зиму широко распахнувшимися от удивления глазами.       — Ну баба такая, с пучком на голове, кудрявая, — уточнил он, подняв руку над головой, демонстрируя объем ее шевелюры и вполне емко описав Ильмиру. Надо же, и чего общего он мог между ними увидеть… Алла никогда не подмечала для себя их внешнего сходства и быстро отмела от себя этот, сам собой повисший в мыслях, но не имевший никакого значения вопрос.

Я не буду тебя ни с кем делить

Я хочу лишь тебя скорей забыть

      — Нет, это ж не продуктовый, — бросила девушка, сглотнув.       — Хреново… — протянул он и, ненадолго задумавшись, спросил: — А у тебя?       — Да у меня… — растерявшись, замямлила Алла, почувствовала, как и без того холодные кончики пальцев будто покрылись инеем. С предательским скрипом в голосе буркнула: — А вас сколько? — в голове сразу загремело уже привычное — дура, дура. Но язык не слушался. Язык — враг.

Не забывай…

      — Э… Турбо… — он покачал высоко вздернутой в воздух рукой, подзывая к себе, — сколько пацанов?       — Семь, ну с тобой восемь, а че? — он перелез через выбитую раму, а рабочий заматерился: стекло, облепленное еще двумя парами мелких ладоней, накренилось в сторону. Турбо сделал пару шагов вперед, утапливая кроссовки в снеге и щурясь от солнца. Он заметил Аллу уже после того, как пробубнил недовольное: — Так, а че такое-то? — поменялся в лице, отвел взгляд, сердито сжав челюсть.       — Ой-ой, — протянул Зима, — Турбо, лицо попроще сделай, я тут свидание планирую, — коротко махнул пальцами в сторону друга, приманивая ближе. Прежде чем Турбо успел скрыться за плечом Зимы, она заметила уже знакомое волчье выражение лица. Алла не думала — знала, что он не будет ни говорить с ней больше, ни смотреть. И к лучшему, все равно ничего нет, не было и быть не могло, несмотря на то, что ночь та не была ни чьей-то выдумкой, ни миражом, ни иллюзией. Единственное, чем она являлась в истинном положении вещей — ошибкой, ведь ошибаются люди, вот и она ошиблась, и он. — Шучу, обсуждаем, как пацанов поощрять будем, — он обратился к Алле, вопросительно кивнув, — ну так че?       — Ну, только если мясо разморозить… — ответила она, тут же придумав причину своего согласия на внезапно подброшенную судьбой в лице Зимы авантюру. Пусть останется в воспоминаниях Турбо о ней хоть что-то хорошее, а не только вся эта канитель с понятиями и запретными поцелуями, тревожным молчанием и тугим комом в горле, свидетельствующем о необратимости предательства самого себя.       Пусть хоть поест не в ее компании, а в привычной для себя обстановке, среди таких же, как он, парней, которые не выбивают почвы из-под его ног, не ставят перед моральным выбором, не ждут от него того, на что он не способен. А Алла только посмотрит, нервно пряча глаза, вспомнит, как еще совсем недавно она могла быть близка к нему так, как никакой другой, как она, не было позволено приблизиться. Как ярко светились мелкие искры языков пламени в ее трепетной груди, как скользили кончики пальцев по ладони, как дурманила разум тяжесть и глубина дыхания, как на ее плечах до дрожи сжимались его руки, как смотрел, одновременно готовый и сбежать от нее, и разорвать на части. Вспомнит и поймет, что все это ей стоит оставить позади, забыть и растоптать, ясным взглядом посмотреть в приветственно машущее Алле будущее. Но для этого нужно насытиться до тошноты его равнодушным взглядом, тщетно скрывавшим и холодное раздражение, и искреннее отвращение и от нее, и от самого себя за то, что произошло между ними.       Хотелось увидеть воочию, какой он, какой, когда не пытается выглядеть лучше, не пытается подступиться, какой он, когда среди своих. Нужно было увериться в том, что все хорошее, что было в Турбо, она сама себе выдумала и сама себя убедила. А для него, даже если ему это не нужно, пусть будет прощанием, последним подарком его случайной знакомой.       — Не знаю, хватит вам, у вас денег нет, что ли?       — Так все, что было, — вот, — он, гордясь собой, качнул головой в сторону комиссионки. Затянулся истлевшей под корень сигаретой и выбросил окурок, сплевывая, — восстанавливаем.       — Слышь, Зима, — Турбо одернул друга, наклонился к нему и, касаясь плечом плеча, шепнул тому на ухо достаточно тихо, но Алла услышала, — не надо.       — Надо не надо, ты за остальных решаешь? — недоумевая спросил он, — Сам жрать не хочешь, что ли?       — Не хочу.       — Ну раз нет, нам больше достанется. Не мешай процессу, — он обратился к девушке, смягчив тон, — Так… как зовут-то?       — Алла, — покосилась на него, нахмурившись. — Готовить будете сами.       Голос в голове завопил — вот, не нужно ему это, че ты лезешь со своим причинением добра-то? И так тебе не понятно, что ли, ничего? Девушка мысленно перебила себя, вновь напомнив, что это нужно ей. Последняя поблажка, последняя уступка, последний раз, когда она позволит себе поступиться гордостью.       — Херня вопрос, Турбо у нас кулинар, ты знала? — Зима смотрел на девушку, игриво улыбаясь, но в голосе явственно звенели металлические ноты, а пальцы его правой руки, крепко державшие плечо Турбо, сжались на нем сильнее, когда тот попытался скинуть их. — Да? Не вру же, а? — не снимая улыбки с лица, обратился к Турбо и, посильнее надавив ладонью, выпучил глаза.       — Ага, — нехотя ответил, втягивая воздух сквозь зубы, плюнул в сторону.       — Не обращай внимания, он весь день такой, — быстро пробубнил Зима, склонившись над Алкиным ухом, и вновь повернул голову к Турбо. — Ну и все, — ослабил хватку, занес руку, чтоб похлопать по плечу, в безмолвном жесте означавшем лишь одно — свободен. Но тот качнулся, избежав уничижительного шлепка Зимы, и направился куда-то в сторону от них. Достал из кармана сигареты, завозился, теребя что-то в руках, со спины не было видно, что именно, тихо выругался и яростно выкинул сломанную спичку, достал новую и наконец прикурил, скрывшись за углом магазина. Зима только довольно хмыкнул, уж слишком усиленно игнорируя неважное настроение друга. — Аллочка, черканешь адресочек?       — У кудрявой бабы с пучком на голове спроси… — фыркнула она и тут же поправила себя, вздохнув: — Черкану.       — Ну, — он обхватил ее ладонь своей, пожал и, сплюнув снова, крикнул, подходя ко входу в комиссионку: — Э-э, пацаны, нас угощают, — один из парней выскочил из дверей, столкнувшись со старшим. — Не, ты куда полез-то, как закончим — так пойдешь.       Девушке ничего не оставалось, как пойти вслед за Зимой. Когда они поравнялись, она набралась смелости прошептать:       — Если утащите что-нибудь…       — Не боись, все под моим контролем будет, — он подмигнул и для пущей убедительности, понизив голос, сказал: — слово пацана тебе.       Алла скептично хмыкнула, когда в мыслях промелькнуло еще не успевшее потускнеть воспоминание: когда и кем те же слова были брошены в ее адрес впервые. Она бы запротивилась им и сейчас, но не нашла в этом ни смысла, ни нужды. Да и Зима этот, занявшись своими делами, не заметил ни этой ухмылки, ни последовавшего за ней задумчивого вида девушки.       — О, Алла, а ты че тут? — из служебного коридора, второпях дожевав пирожок, выглянула Ильмира. — Тебя отец спрашивал, — отряхнула ладони друг о друга и тут же потерла ими о фартук.       — Да, я, это… — начала она, и губы поджались сами собой, однако легко раскрылись, когда девушка решила повременить с этим разговором. Не с порога же начинать, подавится еще Ильмирка пирожком своим, — а че спрашивал?       — Да, звонил. Хочешь, зайди, перезвони, — она отступила, дав девушке скрыться в тени узкого помещения. — Он номер продиктовал.       Алла кивнула, зашла в подсобку. Нашла на столе свернутую пополам газету, на уголке листа которой сверху карандашом наскоро был написан короткий номер: «310-871». Девушка подхватила трубку телефона и, тыкая поочередно в каждую помеченную нужной цифрой дырочку, толкала по часовой стрелке диск, каждый раз дожидаясь, пока он с мягким клекотом отпружинит в обратном направлении. Отец ответил быстро.       — Алло, пап? А что это за номер? Ты зачем сюда звонил?       — Домой не дозвонился, Ал, можешь кошку покормить сегодня вечером? И завтра утром, тоже… — он дежурно отчеканил словно заготовленный для конкурса по скорочтению текст.       — Так… далеко до тебя, но да, что-то случилось?       — За Светой я присмотрю пока, — Алла услышала, как раздраженно и коротко он выдохнул, будто не планировал отвечать на докучливые, но вполне обоснованные вопросы дочери, — у нее останусь, мокруха еще… короче все.       — Она же в больнице была, какая мокруха… Алло? Пап?       Опять гудки. Девушка положила трубку. Присела на старый стул, обитый потертой временем тканью. Провела ладонями от лба к затылку, сцепив их на шее. Какая же это все… Тоска.       По правде говоря, девушку все еще обижало безразличие отца, но время сделало свое дело, и эта его занятость, которая, как она теперь думала, была лишь неуклюжим оправданием его малодушия, не дававшего ему ни зайти, наконец, в бабушкину квартиру, ни нормально поговорить с напоминавшей о былых днях дочерью — вызывала теперь в Алле только липкий, пружинящий гнев, засевший где-то в районе солнечного сплетения. Придя в себя и отхлебнув холодного чая, недопитого Ильмирой, девушка встала, вышла в коридор, столкнулась там с начальницей.       — Ну что там?       — Да ничего особенного, потерял меня просто, — не задумываясь, бросила девушка. Все равно она и сама толком ничего не поняла, а пересказывать начальнице их бессмысленный короткий диалог не было никакого желания.       — А, ну ладно… — протянула Ильмира. Алла кивнула, направилась к выходу, но была остановлена звонким возгласом женщины: — Ал, а ты чего приходила-то? — девушка почувствовала, как весь ее едва обретший опору настрой выскользнул из-под ног.       — Ничего, мимо шла, увидела ремонтеров твоих, вот и заглянула, — хотелось дать себе по рукам, или потрясти хорошенько, чтобы заставить сказать то, для чего Алла, собственно, и приходила, но рот отказывался говорить нужные слова.       — А-а, это да. Молодцы они.       — Угу.

***

      — О, и снова здрасьте, хозяйка, — улыбнулся Зима, инстинктивно осмотрев цепким взглядом открывшееся перед ним пространство квартиры.       — Проходите, — Алла распахнула дверь пошире, отошла в сторону и, силясь как можно более явственно выразить невозмутимость на лице, строго сказала: — Аккуратнее только. Обувь снимаем.       Вскоре девушка была вынуждена прижаться к стене, когда зашедшие парни уже перестали помещаться в маленькой прихожей. Алла невольно пересчитала их — пятеро, значит, остальные еще ждут за порогом. Они послушно разулись и, расколовшись на две неравные группы, прошли внутрь квартиры: одни в зал, другие вместе с Зимой — на кухню. Внутренний голос снова напомнил о себе: «Вот и пустила. Вот и пустила. А дальше что? Может, уже ключи им дашь? Пусть приходят, когда хотят, пусть как дома себя чувствуют». Девушка хотела уже было закрыть дверь, но на пороге с хмурым отсутствующим видом показался Турбо. Наверное, не зря Зима так наседал на него. Сломил. И он нехотя, но пришел. Встал столбом, не давая закрыть дверь.       Они постояли так, может, с полминуты в обоюдном молчании, но в этот раз тишина оказалась непозволительной роскошью: раскатистый гогот и громкие разговоры парней, кажется, совсем не смущенных нахождением в чужой незнакомой квартире, заставили девушку почувствовать себя не в своей тарелке. Она наконец поймала виноватый, омраченный тенью злой отрешенности, взгляд Турбо, хотела что-то сказать, но слова, так и не оформившись во что-то внятное и уместное, застряли костью в ее горле. Лишь когда Алла отвернулась, дверь захлопнулась, а кроссовки, судя по двум глухим ударам о пол, были сброшены к скамейке. Не оборачиваясь, девушка прошла на кухню, отчетливо слыша, как проследовала за ней короткая цепочка его тяжелых шагов.       — Э, ты мясо-то готовил когда-нить? — спросил Зима наконец вышедшего из тени коридора друга.       — Да, а че там, — он обогнул оставшуюся у входа на кухню Аллу, подошел к стоявшей на столешнице эмалированной посудине с мясом.       — В смысле че там. Щас запорешь, а есть че мы будем?       — Сам сказал, что я кулинар от бога, — Турбо повернул голову к Зиме, не скрывая дернувшей от раздражения язык издевки в голосе.       — Не было такого, — он непреклонно скрестил руки на груди и улыбнулся уголком губ. Турбо закатил глаза, втянув носом воздух.       — Свинина? — не оборачиваясь, бросил куда-то в пустоту. Будто это был риторический вопрос. Однако трудно было не догадаться, кому этот самый вопрос был адресован. Алла видела, как Турбо пытался не демонстрировать бурлящего в нем негодования: выходило из рук вон плохо.       — Да.       — А картошка или че… есть? — с легким блеском в глазах Зима посмотрел на Аллу.       — Гречка есть.       — О, нормас, — он в предвкушении потер руки, — ну, давай, не подведи, — похлопал Турбо по плечу, — шеф-повар, — потом растерянно осмотрелся и спросил, вновь обратившись к девушке, — а масло есть?       — Есть… — вздохнула, успокоив себя тем, что по собственной воле на это подписалась, легкомысленно понадеявшись, что все пройдет без особых эксцессов. И продукты не жалко, все равно сама она за два дня не успела бы все это съесть. Алла вытащила задвинутую под стол табуретку, присела.       — Я тут похозяйничаю немножко, ладно? — не дожидаясь ответа, он залез в холодильник, достал масленку и, положив ее на стол рядом со свеженарезанным батоном, полез искать что-то в ящиках.       — Ты сахар ищешь?       — Да, — молниеносно ответил Зима.       — Здесь он, — Алла обхватила фарфоровую сахарницу и грузно стукнула ее дном о стол.       Зима выхватил разделочную доску из-под носа друга, который как-то неуверенно мялся над разделанным свиным окороком за кухонным гарнитуром. Уселся рядом с Аллой на то же место, где совсем недавно сидел Турбо, мучивший остывающий гуляш. Зима суетливо накромсал масло специально предназначенным для этого ножом, аккуратно разложил нарезанные ломтики хлеба на доску, намазал их и теперь заботливо посыпал сверху сахаром. Наблюдая за Зимой, Алла не сразу заметила, как до сих пор стоявшая молча пара мальчуганов, улизнула в зал, не найдя для себя на кухне ничего интересного, когда Турбо тем временем уже вовсю намывал мясо в раковине.       — Ты что делаешь-то? — возмутилась девушка. Он вздрогнул, обернулся с виноватым испуганным видом. Зима тоже отвлекся от своей незамысловатой готовки. — Нельзя мясо мыть, — Алла вскочила, и быстро выключила воду.       — Ну пиздец… — вполголоса вздохнул Зима и, крутанувшись на табуретке, повернулся в его сторону, — рукожоп.       — Слышь, ты кого рукожопом назвал? — Турбо сразу поменялся в лице, сжав в пальцах несчастный кусок мяса.       — А кто ты? — он шмыгнул носом и, выразительно посмотрев на него исподлобья, вопросительно кивнул. Встал, стряхнув с колен хлебные крошки.       — А ты мне че-та предъявить еще хочешь? — Турбо бросил кусок в раковину, и тот звучно плюхнулся о дно, выдавив из-под себя мелкие брызги застоявшийся воды. Он шагнул вперед, оказавшись лицом к лицу с Зимой.       Девушка тихонько встала и, обогнув Турбо со спины, переложила мокрое мясо на доску. Не смотря на то, что ее молчаливая осторожность по большому счету не имела никакого смысла: эти двое и так будто забыли о ее существовании, просверливая взглядами дырки друг в друге, однако Алла все-таки не решалась терять их из поля зрения, посматривала то на одного, то на другого, надеясь, что эта внезапная стычка закончится лишь брошенной парой нелестных слов в адрес друг друга. Но все же, не осмелившись играть с судьбой, отошла в сторону на случай, если эти двое не смогут решить беспочвенный конфликт без рукоприкладства.       — Не умеешь — не берись, вот че, — уверенно произнес Зима, в упор смотря на Турбо.       — А, ну так возьми сам приготовь, — девушке показалось, что еще немного и у насильно притащенного в ее квартиру Турбо пар из ушей пойдет. Наверное, не зря говорят, что в конфликте больше всего раздражает не кричащий до одури и лопнувших в глазах капиллярах человек, а тот, кто остается спокойным, еще и позволяет себе наглость посмеиваться над вышедшим из себя оппонентом. Таким был Зима.       — Так я не умею, — он пожал плечами. Улыбнулся.       — Ну вот и все, — сквозь зубы процедил Турбо.       — Ну и все, — повторил за ним, ставя точку, словно важна была не суть сказанного, а то, за кем останется последнее слово. Они еще недолго посмотрели друг другу в глаза, и Зима, хоть и не отступал, но был почти прижат к стене. Сделал шаг в сторону и уже хотел сесть на табуретку, но, не сдержавшись, покачал головой и вполголоса прыснул: — Клоун, блять…       — Че ты сказал? — Турбо схватил его одной рукой за шкирку, растягивая свитер, — Зима попятился. Они развернулись, ударившись о раковину. Зима нагнулся, обхватил ноги Турбо и дернул на себя: они упали, разломав одну табуретку, вторая улетела в сторону, стол покачнулся. Алла прикрыла глаза, будто это могло снизить громкость треска лопнувшего дерева, но тут же распахнула их и, набрав побольше воздуха в легкие, крикнула:       — Если вы щас не успокойтесь, я к чертям собачьим выкину это мясо!       Они замерли, но лишь на мгновение: ломтик хлеба, который Зима еще не успел припорошить сахаром, упал с края и ляпнулся, как полагается, маслом вниз, припечатавшись прямо в лоб Турбо.       — Мразь, блять, убью, — заревел он и, содрав с лица хлеб, подцепил плечо успевшего увернуться и заодно похихикать Зимы, влепил «бутерброд» тому прямо в лицо. Ответ в виде прилетевшего в скулу крепкого кулака не заставил себя долго ждать. Турбо схватил отломанную ножку табуретки и замахнулся.       Но, к Алкиному облегчению, на кухню наконец вбежала остальная часть их группы, о которой от шока девушка и думать забыла. Парни, разведя сцепившихся по разные стороны, кое-как разняли их, пока те, вырываясь, осыпали друг друга самыми последними словами. Турбо прижали поближе к окну, и девушка заметила, как крепко втянулись его щеки, а значить это могло только одно: хотел харкнуть, да так, чтоб аж до Зимы, которого держали у выхода в коридор, долетело. Но он замешкался, встретившись с обескураженным от досады о случившемся взглядом девушки, и передумал.       — Все? Успокоился? — распятый у стены, Зима улыбнулся масляными губами. Турбо уже открыл рот, чтобы ответить.       — Хватит. Пожалуйста, — строго сказала Алла, крепко сцепив руки на груди. Двое снова переглянулись. Как псы, ей-богу.       — Ладно, все-все, — Зима покрутил распахнутыми ладонями, принимая перемирие. Пацаны отпустили его. Турбо, быстро почувствовав ослабевшую хватку, тоже стряхнул с себя руки ребят.       Зима подхватил со стола своеобразный поднос, сунул в рот пару минут назад приготовленный наскоро десерт и, как ни в чем не бывало, довольный направился в зал. За ним поплелись и остальные.       — Куда! Это твое, что ли? — он шлепнул по чьей-то руке, потянувшейся забрать с доски кусочек. — Э, Лампа, — он обернулся, остановился в проходе, — прибери там. Девушка предусмотрительно достала из-под раковины мусорное ведро, и мальчик, сложив в него то, что еще совсем недавно было табуреткой, бросил на Аллу странный взгляд и быстренько удалился, присоединяясь к пацанам. Алла, облокотившись о столешницу спиной, молча буравила Турбо взглядом.       — Ты это… — начал он, лишь на мгновение посмотрев на нее. В его голосе совсем не читалось сожаление о случившемся, или девушка просто не пожелала его заметить.       — Простить? — брови надменно вздернулись вверх.       — Ну типа…       — Я так понимаю, это у вас в норме вещей? — девушке почудилось, будто тон ее голоса на секунду стал похож на голос матери, когда та начинала отчитывать дочь, заваливая чередой вопросов, не требующих ответа, потому что любой, даже самый находчивый ответ либо заводил в тупик, либо порождал новую порцию вопросов, в конечном счете венчавшихся одним единственным выводом, суть которого не менялась из года в год: Алла не права, Алла ошиблась, Алла виновата, Алла позволила себе лишнего.       — Что?       — Кулаками махать дело не в дело… — проворчала она, но, заметив на лбу Турбо блестящие разводы масла с налипшими на него мелкими крошками белого хлеба, мысленно посмеялась, не стесняясь ехидства немой улыбки, проявившейся на губах. Стянула с крючка вафельное полотенце и протянула ему. Он замолчал, нахмурился и коротко закивал, вытерев лицо.       — А ножи у тебя где?       — Вот здесь, — девушка толкнула на себя узкий выдвижной ящик со столовыми приборами.       — Слушай, — он оглянулся, будто кто-то мог услышать, наклонился к девушке и прошептал: — я правда мясо вообще-то ни разу не готовил… подсобишь? — Алла заметила, как он сглотнул, то ли от искренней неловкости за неумение, то ли от того, что из-за этого он вынужден был заговорить с ней.       — И что ты приготовить хочешь? — она выдохнула разочарованно. «Ну и чего ты ждала. Что он тут… ресторанную еду тебе приготовит из свинины твоей?» — не упустив возможности поерничать, очнулся внутренний голос. Девушка села на одну из трех оставшихся табуреток. На кухню снова заскочил Зима и, подойдя вплотную к девушке, сконфуженно спросил:       — Мадемуазель, а тубзиком можно воспользоваться?       — Пользуйся, — она отвернулась, закинула ногу на ногу.       — Благодарю, — он наклонился, изобразив, что снял шляпу.       — Ага, крепись понос, запором будешь, да, Зима? — Тубро крикнул через плечо, не отвлекаясь от нарезания мяса.       — Да пошел ты, — досадливо плюнул в ответ. Турбо повернулся вполоборота и угрожающе ткнул ножом в его сторону. И, то ли поддерживая шутку друга, то ли впрямь от режущей боли, Зима дернулся, страдальчески скривился, ухватившись ладонями за живот, но тут же выпрямился, сунул руки в карманы, вскоре скрывшись за дверью туалета.       — Ну… в общем, это… гуляш? — неуверенно произнес он. Алла только поджала губы, решив, что либо он издевался над ней, либо ему и впрямь пришло в голову последнее, что из мясного он ел. Оттого и прицепился именно к этому блюду. — Ну ты так… командуй только.       — Ага… тогда сначала жир срежь, на нем и жарить будешь.       — Понял.       Из туалета послышались внезапные недвусмысленные звуки и последовавший за ними недовольный мат.       — Бля… — коротко прыснул Турбо, оглянувшись на девушку. Алла лишь вновь вздохнула, засмотрелась куда-то в одну точку, упустив из виду, как на мгновение повеселел и расслабился устремленный к ней взгляд Турбо. Она думала только о том, что они точно ее испытывают. Вскочила вдруг, взяла чайник с плиты, набрала воды и, повозившись со спичками, поставила ее кипятиться. — Че, даже контролировать их не будешь?       — А я даже не знаю, где мне контролировать, — девушка обреченно глянула в сторону коридора. — Тебя с ножами или их со всем моим добром… или Зиму твоего… в туалете…       Он коротко хмыкнул и, будто бы с неподдельным беспокойством, произнес, подцепив ее блуждающий замешкавшийся взгляд:       — Ну ты глянь, может, уже в спальне шарятся, — намекнул он, но, когда Алла поменялась в лице, напряглась вся, утешил ее коротким: — Шучу. Но ты все равно скажи, чтоб не лазили особо, — осекся и уточнил: — Зиме скажи, как выйдет.       Опять так близко, и не робел даже. Как будто сто лет с ним знакомы, что можно вот так, без капли стеснения, легко смотреть глаза в глаза. К чему тогда был весь этот цирк с нарочито очевидными попытками проигнорировать девушку, избежать встречи? Или просто смирился с ее присутствием, лишь из-за потенциальной возможности набить желудок, ставшей реальностью для него лишь благодаря Зиме, который, по всей видимости, убедил друга прийти против его воли.       Алла вдруг отметила, как зарделась полученная насколько минут назад оплеуха на его щеке, а старая корочка, стянувшая рану на брови, местами покрылась свежесвернувшимися кровяными пятнышками. Расковыривал или опять дрался с кем-то? Девушка выбросила из головы невольно всплывший в сознании вопрос.       Алла отвела взгляд первой, то ли от волнения за сохранность вещей, то ли от того, что не вынесла его довлеющего над ней оскорбительно-победного спокойствия. Пошла в зал, там ее гости на удивление сидели тихо, как завороженные. Н-да, видел бы кто, что в квартире творится. Хорошо бы Аська не заявилась опять. На голубом экране проявилось знакомое изображение — это были «Зловещие мертвецы». Девушка уже видела этот фильм; она смотрела его с бабушкой, легко поддавшейся на уговоры внучки.       Ну конечно, и они видак не смогли упустить из виду. Значит, в ящиках покопались, кассеты искали. Но, вопреки недовольству, вспыхнувшему из-за ревности к вещам, взятым в тихую без спроса, Алла решила не отвлекать их, ведь согласно старой как мир поговорке: «чем бы дитя не тешилось лишь бы…» Продолжение она добавила уже от себя: «лишь бы ничего не ломало». И со спокойным сердцем зашла на кухню.       — Ну че? — они одновременно обратились к друг другу с вопросом, очевидно, говоря о разных вещах.       — Ну куда ты, мясо-то надо одинаковыми кусочками резать, — девушка стремительно подошла к нему, выхватив из руки нож. — Покромсал блин.       — Понял-понял, из… — остановился, лицо дрогнуло на секунду, как будто укололся, — че там пацаны?       — Видак смотрят.       — Ха… я уж и забыл про него…       — Да что ты… — прошипела Алла, недоверчиво покосившись на него. — В ящике вон там, — указала ножом на шкафчик под окном, — лук возьми. Мясо дорежу сама.       Около трети часа прошло в молчании и тишине, нарушаемых лишь тихой болтовней и отчетливыми воплями из телевизора, доносившихся из-за соседней стены. Но тишина не мешала готовке, и вскоре лук был удачно поджарен и добавлен к уже нарезанному мясу, смешанному с набором простых специй, томился в сотейнике, наполняя кухню приятным пряным ароматом.       Если бы кто-нибудь видел их тогда со стороны, наверняка подумал бы, что это обыкновенная молодая пара, готовящая ужин для себя и гостей в легком предвкушении приятного вечера, главным блюдом которого было какое-нибудь неплохое вино. Подумал бы, как хорошо, наверное, они друг друга понимали, что без слов передавали из рук в руки ингредиенты, лишь жестами указывая, что и куда положить, что помыть, как мешать и где взять тарелки. А когда осталось только ждать полного приготовления, лишь изредка отвлекаясь на помешивание, девушка заботливо налила молодому человеку чай, а он, в свою очередь, послушно следил за варившейся гречкой.       Так можно было подумать, если не обратить внимание на криво заштопанную пятку на его шерстяном носке, на приятного вида муслиновый халат на ней, на сбитые костяшки его пальцев и на аккуратно сделанный маникюр на ее ногтях, на заветренные холодным ветром улиц его губы и раскусанные мелкими нервными трещинками ее. На то, что они, как два болванчика, то и дело сталкивались друг с другом, как в тот раз, когда девушка тянулась за солью, а он за тряпкой. Так можно было подумать, если не знать, какой неуклюжей Алла себя чувствовала, как напряженно хмурились брови девушки каждый раз, когда он вдруг решался снова на нее посмотреть, как со скрежетом ворочались, так и не сумевшие сформироваться в четкое мнение о нем, мысли в ее голове.       Из зала раздался звон разбитого стекла. Девушка вздрогнула от неожиданности, Турбо резко развернулся от плиты, держа поварешку в руках с капающей на пол подливой.       А что у нее там было стеклянного? Зеркало да гутная ваза чехословацкая. Девушка сразу поняла: точно ваза. Бабушкина.       Когда она вошла, Зима уже держал за ухо мелкого пацана, которого, если Алла верно запомнила, все называли Лампой.       — Сколько стоила? — спросил Зима, обращаясь к показавшейся в дверном проеме девушке.       — Да не знаю, бабушке дарили… — ну точно доведут. Нет, уж лучше пусть бабушка там крепким словцом ее назовет, чем они пойдут опять шакалить, чтоб ей эту вазу возместить. Девушка вздохнула прикрывая ненадолго глаза, — ничего не надо, только соберите осколки. Веник в туалете стоит.       — Ну и что стоим? — он толкнул Лампу в плечо, и, когда малец качнулся в направлении, указанном девушкой, Зима подчеркнул свое недовольство заряженным в голову мальчишки хлестким подзатыльником.       В расстроенных чувствах Алла снова ушла на кухню. Жаль вазу, конечно, но девушка вновь напомнила себе, для чего она привела их сюда. Если это случилось, то пусть так. Просто нужно успокоить нервно задрожавшее сердце от кольнувшей душу досады. Чай. Горячий успокоительный чай. Она вытащила из закромов нарочно спрятанные от лишних глаз вафли и, не долго подумав, дала одну Тубро. Все равно он, наверняка, заметил, откуда она их достала, и если Алла не предложила бы ему, то он обязательно взял бы сам, стоило только ей отвлечься.       — Че там?       — Да ниче… — зло просипела она, — ваше присутствие обходится мне дороже, чем я ожидала, — и опять этот подначивающий голос в голове, словно торжествуя, продекламировал: «Ну вот тебе дорогуша и «дальше». Была ваза и нет ее. И зачем они вообще ее достали?» — но потом сам же смягчился, противореча себе: «Ну ладно, тот уж совсем ребенок… ладно».       Тубро ничего не ответил, только выдохнул как-то уж очень тягостно. То ли оттого, что стыдно вдруг стало, то ли оттого, что Алла вновь, как надзиратель, уселась на табуретку, буравя его взглядом под лязгающий аккомпанемент осколков стекла, звонко заметаемых в железный совок. Но, пожалуй, этот звук был лучше, чем вновь наступившая безмолвная, натянутая как струна, тишина, дрожавшая между ними. Наверное, они оба могли что-то сказать, но никто из них не сделал этого. Опять эти дурацкие игры.       И все же девушка оказалась права насчет чая, приятно обволакивающего обжигающим теплом изнутри так, что совсем скоро ее даже стал забавлять напряженный вид Турбо, теперь в одиночку возившегося над кастрюлями, за которым она ненавязчиво наблюдала, ограничиваясь лишь возможностями бокового зрения.       — Валер…       — М-м? — он зацепил поварешкой горячий кусок мяса и, сунув его в рот, повернулся к ней.       — Не говорил им, да? — ковыряя чайной ложкой остатки заварки в опустевшей кружке, задала вопрос девушка, сама не до конца понимая, почему спросила у него именно это и именно сейчас.       — Чо… не хофа… ил? — с открытым ртом он еле выговорил слова, попутно пытаясь остудить мясо, безжалостно обжигавшее язык.       — То, что ты со мн…       — Ну че, готово уже? — радостно воскликнул вдруг появившийся в проходе Зима. — А то пахнет ка-ак… О, ну-ка, — он забрал у Турбо поварешку и сам черпнул ею из сотейника немного подливы. Предусмотрительно подул и попробовал, прикрывая глаза от удовольствия. Видимо, несмотря на все трудности, вышло неплохо. — Ну, я ж сказал, кулинар, — улыбнулся, заговорщицки глянул на девушку, кивая в сторону Турбо. — Э, хватит там глаза пучить, готово все… — прокричал совершенно без стеснения, будто находился не в гостях, а где-нибудь в родной коробке — Алла тревожно поежилась: соседи наверняка услышали этот вопль, не говоря уже о топоте почти десятка пар ног аккурат над потолком Анискиной квартиры.       Наверное, и к лучшему, что Турбо не услышал, чего девушка там мямлила, а даже если и услышал, то не понял, а если понял и промолчал, то еще лучше: Алла уже успела передумать заводить эту тему, тем более что голос в голове снова заверещал и безжалостно сдавил виски, засыпав ее сплошным потоком порой противоречащих друг другу фраз: «Конечно, не говорил он им ничего. А-то сама не знаешь. Не замечала сдавленного отвращением гнева в его глазах каждый раз, когда он смотрел на тебя? Прям уж… Не по желанию он тут, говорит с тобой только из нужды… А если не каждый раз? Все хватит. Хватит уже мучаться догадками. Решили и все. Рубить это надо. Пока не пригрелся совсем. И чего вот он молчит? Сказал бы уже прямо, что ты ему противна, что не хочет он, что и правда только по надобности он с тобой тут это все… так нет же. Смотрит только и говорит отвлеченно. Конечно, скажет он, пф. Дура ты, Аллочка, таких наивных еще поискать. Скажет — так сразу и никаких тебе, вон, гуляшей, никаких гитар, ни штанов, ничего. Ну что, разве он из-за этого тут? Разве не нашлось какой-нибудь другой, такой же безотказной ему, с гуляшами этими и штанами, с перевязками, только без клейма вафлерши. Тьфу, расстройство одно. А тебе что вообще? Мало что ли парней нормальных? В Москве этой, сколько порядочных ходит… а ты? Тут оборванца себе нашла и слюни пускаешь. Ну и дура. И в квартире своей как будто не хозяйка вовсе, а гостья незваная»‎.       Толпа пацанов, немного потолкавшись в узком перешейке коридора, стремительно наполнила маленькую кухню. Они быстро разобрали посуду, по очереди подходя к Зиме, взявшему на себя ответственность за распределение порций. Лампа подошел последним с протянутой плошкой в руках и со сконфуженным, подавленным видом. Старший окинул его нечитаемым взглядом и в ответ на неловкий жест Лампы, больше похожий на прошение милостыни, демонстративно отвернулся, без лишних слов давая понять, что отличившийся в вандализме мальчик обещанной еды не заслуживает.       Лицо Лампы еще сильнее скукожилось, но он, смиренно отставив пустую тарелку на стол, тихонько отошел в сторону. Зима зыркнул на него, оглянувшись через плечо, и таки отделил Лампе долю, чуть меньшую, чем та, что полагалась остальным. Но и себя Зима тоже не обделил: забрав со стола последнюю тарелку, он, соскребя все налипшие на стенки кастрюли кусочки, наложил приличную порцию. Упавший мимо крупный кусочек мяса был оперативно подобран со стола, увенчав собой растекшийся до краев блюда гуляш.       Все присутствующие так или иначе смогли найти свое место: Зима, Алла и еще один безымянный пацан заняли места в поредевшем ряде табуреток, кто-то взгромоздился на небольшой подоконник, Турбо вместе с другим мотальщиком облокотился о столешницу прямо напротив обеденного стола, другие, особенно не искушенные, сели прямо на пол.       Ели молча и жадно, чавкая и звеня ложками. В безмолвии все эти звуки в ушах девушки, без особенного интузиазма наблюдавшей за всеми ними, становились все больше похожими на скрежет метала и причмокивающее похрюкивание голодных свиней. «Да, а потом мыть это все кому… — прорезался все не унимавшийся голос в голове, — тебе, конечно».       — Э, ты че, не голодный, что ли? — вклинившийся в поток Алкиных мыслей голос Зимы будто привел ее в чувства, возвращая в реальность.       — Не ем я свинину, мне не… — пробубнил парень, стоявший плечом к плечу с Турбо. Девушка заметила, что, в отличие от остальных, на его тарелке количество еды совсем не уменьшилось.       — Слушай, вот тебя Алла, — он перебил его и указал на девушку, вытянув в ее сторону ладонь с плотно сомкнутыми между собой пальцами, — к себе домой пустила?       — Пустила… — буркнул он, смотря на старшего исподлобья, по-детски поджимая губы.       — Кино ты смотрел? — невозмутимо продолжал наседать Старший, заставляя пацана невольно нахмуриться. Он точно понял, к чему вел Зима.       — Смотрел…       — На тебя готовили?       — Ну?.. — не сдержав эмоций, паренек вредно надулся, наверное, обозленный тем, что воспитательный процесс затянулся, а все присутствующие внимательно наблюдали за ним. Зима без всякого прищура внимательно глядел прямо, будто ожидая, когда протестующий недовольством блеск в глазах мальца потухнет. И когда это произошло — он сразу смягчился, по-приятельски наставил его:       — Ну вот и давай, лопай, ровняй лицо с попой и не нукай старшим.       Турбо наклонился к только что поставленному на место пацану и зашептал тому что-то на ухо. Девушка прислушалась, но разобрать смогла только последнее слово: «понабрался». Зима, конечно, тоже заметил повеселевшее лицо и насмешливо сверкнувший взгляд пацана, с которым его друг внезапно решил посекретничать.       — Турбо, — рявкнул он, едва успев дожевать, — больше двух говорят вслух. Че за интим у вас, не пойму?       — Да ниче, Зима, ты у бабули своей недавно был? — он качнул головой, ехидно улыбнувшись.       — Ну был и че?       — А хули ты рот набиваешь тогда, что за ушами трещит? — сменив милость на гнев, прошипел Турбо.       Опередив негодующий порыв Зимы, легко читавшийся во вздернутых от возмущения бровях и разлепившихся губах, ответить что-то на внезапную наглость, Алла коснулась его плеча и, быстро, прикрываясь рукой, чтобы никто не услышал, прошептала: «Давайте вы разберетесь, когда уйдете, ладно?»       Он заулыбался натянуто нежно, заговорщицки посмотрев на Аллу, метнул острый взгляд на Турбо и проговорил нарочито мягко:       — Конечно, Аллочка, потом обязательно поговорим, — девушка только отвернулась, покачав головой: он будто бы намеренно осаживал друга, пресекая попытки Турбо уколоть в ответ чем-то еще более острым, лишь забавлялся его плотно сомкнувшимся челюстям, взгляду, напоминавшему прищур сыча.       Остальное время их общей трапезы, больше похожей на разномастное сборище беспризорных подростков и юнцов, кем по сути они и являлись, прошло относительно спокойно. Никаких провокаций и едких комментариев, только звонкое шлепанье ложек по тарелкам, бесстыдное чавканье и разговоры обо всем и ни о чем. Алла не особенно вникала в их болтовню, ждала только, когда они уже закончат и исчезнут из ее жизни, захлопнув за собой дверь.       Наконец это произошло. Толпа засобиралась, гуськом поплелась в прихожую. В груде мало отличавшихся друг от друга ботинок и кроссовок каждый нашел свою пару. Зима вышел первый, довольный и умиротворенный, кивнул девушке на прощание и, спустившись на несколько ступеней вниз, покровительственно ожидал остальных. Турбо, замыкавший их цепочку, улучил момент, когда последний пацан, не считая его самого, перешагнет порог квартиры.       — Слушай… я это… — он нервно почесал затылок, лохматя из без того растрепанную копну кудрявых волос, — спасибо те…       — Ага… — бросила она, не глядя и не дожидаясь, пока он соизволит выдавить из себя слова, крепко сцепила скрещенные на груди окаменелые руки.       — Э, ты идешь там? — из подъезда, разносясь гулким эхом, прогремел голос Зимы.       — Да щас!       — Мусор тоже забери… — девушка сунула ему в руку мешок с ошметками табуретки. Проигнорировав темнеющее в его глазах отчетливое желание сказать что-то еще, она развернулась и спешно зашла на кухню, чувствуя, как в животе опять все стало судорожно перекручиваться.       Грязный сотейник с подтеками подливы и кастрюлька с успевшей присохнуть к стенкам крупинками гречки на плите, тарелки на подоконнике, на столе, одна даже так и осталась на полу, но надо было отдать должное: все же бóльшая часть посуды безобразной кучей воздвиглась в раковине.       Ладно. Просто не думать об этом. Просто нужно убраться здесь, как будто никого и не было, и не знала, и не видела Алла этих парней никогда. И табуретки всегда было три, и вазу бабушке никто не дарил. И чего бы они там с собой ни прихватили, если прихватили — тоже никогда не было в этой квартире. Девушка, решив начать с той посуды, которая все-таки смогла добраться до раковины, стала усердно натирать тарелку, венчавшую последствия их неуклюжего позднего обеда. Услышала глухой удар захлопнувшейся входной двери. Зажмурилась, устало покачав головой. «Просто мой и все, не думай», — прошептало сознание. Горячая вода, бившая из сколотого на кончике крана, больно шпарила руки. Все, отвадила, только теперь из мыслей тоже вымести осталось: не терпеть, не ждать, не отвечать. Тарелка пищала в руках, напор воды громыхал о металлическое дно раковины, сбегая вниз по фарфоровому каскаду.       Вопреки ожиданиям, Алла не почувствовала никакого облегчения: теперь все больше, пугая своей необратимостью, гремела внутри перспектива уехать отсюда навсегда, а образ сомнительного вида парня, так глубоко засевшего в голове, вызывал мучительно противоречивое злое раздражение то ли на собственную бесхребетность, то ли на него самого, то ли просто на факт того, что им не посчастливилось однажды встретиться.       Рядом с ней громыхнула стопка грязной посуды — Алла подпрыгнула на месте и, резко развернувшись в сторону, едва не пихнула показавшегося за спиной Турбо локтем. Начищенная до блеска тарелка выскользнула из мокрых рук. Плашмя ударившись о пол, разлетелась на мелкие осколки прямо между ними. Девушка набрала в легкие воздух и уже открыла рот, чтобы как следует обругать его, но он опередил ее, первым подав голос:       — Я уберу, — они присели на корточки почти синхронно.       — Ты чего не ушел? — возмутилась она, подобрав острый кусок, обрамленным сизой полосой.       — Помочь решил… — пояснил Турбо, ловко складывая в руку остальные части тарелки.       — Помог уже, — прошипела Алла, сунув в его ладонь отколотый треугольник.       В дверь позвонили: не трудно было предположить, кто это мог быть. Они подскочили одновременно, и вмиг зажегшийся огонек паники в глазах Аллы заставил Турбо вопросительно нахмурить брови. Ничего не говоря, она пихнула его в спину, обошла и, крепко обхватив пальцами его предплечье, утянула в зал.       — Залазь! — шикнула она, приоткрывая скрипучую дверь шифоньера.       — Зачем? — он посмотрел на нее, как на ненормальную, будто настойчивое громыхание дверного звонка слышала лишь Алла.       — Лезь! — не отступая, она снова подтолкнула его, и он, вдруг перестав отпираться, залез вовнутрь и потянулся за распахнутой створкой, вынуждая и без того стремительно сужавшуюся щель наконец сомкнуться. В квартиру забежала соседка, замелькав взволнованным красным от холода лицом меж нанизанных бусин шторы:       — Чеита у тебя дверь открыта? — небрежно бросила она, зазвенев застрявшими в замке ключами. В голове бегущей строкой пронеслось: «Мало того, что остался, так еще и дверь не закрыл, гад».       Алла поджала губы и, прикрыв глаза, обернулась почти не дыша, но так и не решилась сойти с места, будто бы своей спиной она могла прикрыть огромный лакированный коричневый ящик, хранивший в себе не только ее вещи, но и небольшой секрет, который Анисе было знать совсем необязательно. Точнее даже запрещено.       — Да я…       — Ты представляешь, подхожу к подъезду, а из него толпа… — она всплеснула руками и деловито оперла их в бока, — этих, ну сразу видно… Я их погнала быстрее… паразиты. Что творится… — покачала головой, а сама словно выискивала в глазах Аллы неподдельного понимания и вовлечения.       — Не слышала ничего… — сглотнув, девушка смогла наконец оторвать прилипшие к полу ступни и подошла к соседке.       — Слушай, я че пришла-то, — Аниса положила руку девушке на плечо и вновь затараторила, объясняя, — только на паре заметила, что сережки нет, представляешь? — повозилась рукой в кармане пальто. — Вот. Не видела? — Алла вяло помахала головой из стороны в сторону. — Матери звонила — она всю квартиру перерыла и не нашла ничего, зато все мозги мне выела, может, у тебя где-то упала, точно не видела?       — Да, нет, говорю же…       — Ну, я посмотрю все равно… — Аниса попыталась чуть оттолкнуть девушку, чтобы пройти в зал.       — Давай я поищу сама, если найду, то… — Алла натянула доброжелательную улыбку, перехватив руку соседки. Внутри все стянулось от вязкого гнева, смешанного со знакомым еще из детства ощущением морозного покалывания в затылке, как когда маленькая Алла, натворив каких-нибудь дел, вроде случайно надломленной маминой помады или разукрашенных ручкой папиных документов, ждала родительской расправы, когда те, и без того уставшие, а значит злые, вернутся с работы.       — Да ты что, я ж с ума сойду, я быстро, ладно?       Алла отступила, не найдя, чего бы еще сказать такого, более убедительного, чтобы Аниса ушла, и та, воспользовавшись ее коротким замешательством, быстро обогнула девушку, запрыгнула на диван, сбрасывая на пол подушки. Так вдруг захотелось дать ей по башке, что лезет вечно не вовремя, что позволяет себе отчитывать ее, как маленькую девчонку, но Аниса достаточно быстро обернулась, с радостным облегчением держа потерянную сережку в руке.       — Фух, Аллага шөкер! Ну все, пошла я, хоть мать успокою, — она, проскользнув мимо стоявшей столбом Аллы, вернулась в прихожую. Девушка успела выдохнуть, когда услышала, что Аниса уже спешно застегивала молнии сапог. — Ал! Ах ты паразитка, Алла! Говорила же: узнаю, — завопила Ася и прямо в обуви зашла в зал, держа в руках измазанные, но формально еще белые кроссовки. — Где он? Я его щас! — свирепый, заметавшийся по комнате взгляд соседки пытался зацепиться хотя бы за какую-нибудь подозрительную деталь.       — Ась, успокойся, это мне дядя отправил…       — Да что ты? — она потрясла ими прямо перед Алкиных лицом, — Ты сама в них ходишь, что ли? В лыжах этих!       — Ася…       — Где он? Молчишь? Так я сама найду, — Ася встала посреди комнаты и, как истинный будущий учитель, громко и четко, словно с трибуны, выговаривала слова, которые ей вряд ли было бы позволено произносить, будь она действующим представителем профессии. — Э, сволочь, выходи. Щас шузы твои в окно выброшу.       — Ася, успокойся, нет тут никого, — Алла попыталась выдернуть кроссовки из ее крепко сцепленных на язычках пальцах, молясь, чтобы вполне живой скелет не выпрыгнул из старого шкафа.       — Вот в глаза смотришь и врешь… — прошипела в лицо Алле она.       — Да клянусь тебе, нет никого, — она мягко положила ладони на Аськины плечи, почти щенячьими глазами посмотрев на нее. Почти, потому что руки все еще чесались ухватиться за Анискину шею и вытолкать ее за дверь к чертовой матери с сережками этими, напоследок дав волшебного пинка для ускорения.       — Нет? — ее брови поползли вверх, а уголки губ потянулись к низу, голос стал обволакивающе нежным, но всего на мгновение. — Хорошо. Хорошо. Я уйду, — она отвернулась, громко стуча каблуками о пол. Алла пошла вслед за ней, но Аниса остановилась у двери и процедила: — придешь потом плакаться… — закивала сама себе, — так и знай: придешь, — швырнула кроссовки в ноги девушке и скрылась за захлопнувшейся дверью. Алла защелкнула замок и, переместившись в зал, села на скрипнувший под ней диван и тихо скомандовала:       — Выходи.       — Ну и подружка у тебя… — он вывалился из темноты шифоньера, — зверь.       — Не подружка она мне!       — Кто там тебе кроссовки мои отправил? — хмыкнул он и, встав посреди комнаты, отряхнулся от невидимой пыли. Алла еле удержалась, чтобы глаза не закатить.       — Правду надо было сказать? — плюнула она, разбив наполнившуюся до краев чашу терпения.       — Так она все равно все поняла, — он пожал плечами, будто намеренно не обращая внимания на острые нотки в ее голосе.       — Ну, так вылез бы из шкафа, — зло прищурившись, она вскочила с дивана, остановилась в шаге от Турбо.       — Не хотел тебя подставлять.       — Да вы меня… все уже… — рука сама потянулась ткнуть двумя пальцами в шею, но девушка остановила себя, только прошипела сквозь зубы, — сил нет!       — Из-за вазы, что ли? Так говорю же, давай возмещу.       — Да к черту эту вазу, не надо мне ничего! — она махнула рукой, стянув в тонкую полоску губы и, громко топая, ушла на кухню, краем уха услышав брошенное ей вслед:       — А в чем проблема тогда?

***

      По прошествии четверти часа Алла расправилась с посудой, попутно яростно вычистив все другие следы пребывания мотальщиков, оставшиеся в виде капель подливы, просыпанного вследствие перепалки сахара и заляпанной плиты. Она заварила себе еще чаю, под мирное тиканье часов в тишине уселась на табуретку и, потягивая ромашковый сбор из фарфоровой чашки, уставилась пустым взглядом в окно.       Все было спокойно, и, вроде, можно выдохнуть: из приоткрытой форточки тянуло свежим морозным воздухом. Но Алла прекрасно помнила, что никаких шагов, никакого звона ключей, ни возни в прихожей, ни наконец захлопывания двери она не слышала, а это значило лишь одно: главный след остался в зале.       Голос в голове, будто возмущенный тем, что хозяйка вдруг успокоилась, улучил момент и вставил свои три копейки: «Хрен с ними со всеми, все равно не будет он тут штаны просиживать — уйдет рано или поздно. Не по пути им, все ясно как день, и сил с ним разговаривать нет, в глаза смотреть тоже. Достало. Изувер, сам, что ли, не понимал, что мучал ее одним только своим присутствием».       Алла не сразу услышала аккуратные, почти бесшумно приблизившиеся и выдавшие себя лишь слабым, обычно незаметным потрескиванием паркета шаги, но, когда спиной почувствовала, что Турбо в считанных сантиметрах остановился позади нее, едва сдержалась, чтобы не обернуться. Ограничилась лишь коротким глотком во в момент осушившемся горле. Он постоял еще, будто бы издеваясь, пока у Аллы уже весь позвоночник огнем не изошелся от его фантомного взгляда. Наконец молча уселся рядом, туда, где уже когда-то сидел. Тюль на окне развевался мягкими волнами, из соседней квартиры послышались голоса, кашлянув, загудел холодильник, из крана закапала вода.       — В Москву скоро поеду… — будто заговорив сама с собой, начала она. До сих пор никому не высказанная, не материализованная в жизнь мысль вдруг обрела отчетливые очертания. Несмотря на то, что духу сказать о том, что «скоро» — это через два дня, не хватило, на мгновение все равно стало легче, и внезапный прилив уверенности придал сил, однако вместе с приятным теплом где-то на подкорке предательски заскреблось понимание — слишком много времени до отъезда, а это значит, у нее еще есть шанс струсить и отступить.       Он ничего не ответил, не посмотрел на нее, сам застыл, и взгляд замер, а лицо вдруг больше стало походить на посмертную маску, все еще бьющуюся жизнь, под которой выдавала лишь взбухнувшая вена у виска.       Алла отхлебнула еще. Не оступиться бы и выбрать вместо желаемого правильное. Как говорила мать: «Если бы я только и делала то, что хочу, я бы уже давно где-нибудь в коммуналке спилась».       — У дяди в ресторане новая должность открылась, говорит, долго держать ее не сможет, а там и зарплата, и поступить смогу на заочное. Учиться и работать, — холодно объяснила она, стараясь ненароком не пересечься с ним взглядами.       Он отодвинул процарапавшую пол сбитыми ножками табуретку, спрыгнул с нее и в несколько широких тяжелых шагов добрался до прихожей, сунул ноги в кроссовки, даже затягивать их не стал, зажал подмышкой кожанку и вышел из квартиры. Рукав его куртки вяло махнул на прощание. Все. И будто бы легче стало. Надоело думать одно, говорить другое, делать третье. Доработать бы спокойно последние дни и прощай вся эта мучительная дилемма, неравный бой разума с сердцем.

***

      Она вышла из грузно хлопнувших дверей полупустого автобуса. Глубоко, насколько позволило крепко подвязанное поясом пальто, девушка вдохнула чистый ледяной воздух зимней ночи. Вот она — свобода, когда даже мороз не печет щеки, когда голова чиста, холодна и молчит, когда плевать. Плевать.       Покормив отцовскую кошку, которая, кажется, и без чьей-либо помощи нашла, что поесть: непережеванные куски сосиски были разбросаны у холодильника. Алла предусмотрительно оставила в квартире записку, на случай, если завтра он все же вернется домой. Но если того не случится — обещала себе дозвониться до отца, где бы он ни был, и сообщить о своем отбытии лично, а заодно попросить отвезти ее вместе с чемоданом на вокзал. Может, хотя бы проводить дочь будет ему под силу. Внезапно возникшая уверенность не покинула ее ни когда девушка шла вдоль дороги по занесенному тротуару, то и дело пиная носками сапог сбившийся в грязные комья снег, ни когда на горизонте показалась треклятая комиссионка.       «Рвать, рвать, рвать. Бежать отсюда, ничего и никого не жалея, спалить все мосты. Сделать шаг и не оставлять себе шанса отступить назад. Все кончено, ничего не держит. Не будет держать», — так она договорилась с собой. Однако свежесть воспоминания о том, чем закончилась ее предыдущая попытка рассказать о своем уходе по-настоящему, тревожила Аллу: вдруг ее твердость решения снова разрушится, словно карточный домик, стоит девушке только встретиться с ничего не подозревающим взглядом начальницы. «Нет, этого не случится. Не случится», — настойчиво убеждала Алла сама себя.       — Ильмира? — она вошла в зал, отстучав с сапог снег в тамбуре.       — Тьфу ты, Алка, — прижав руку к груди, вскрикнула женщина, — напугала, думала, опять этот приперся.       — Кто? — спросила она, подумав, что опять диалог не с того начинался, опять Ильмира уводит ее в сторону, выбивая из-под ног только-только намеченную пунктиром в голове тропинку.       — Да Гришка, задолбал уже, — вернувшись к заполнению документов, брезгливо бросила, — все никак не уймется.       — Пьяный опять?       — Да черт знает, пьяный или нет, уже пропах весь, — собрала стопку каких-то бумаг, постучала ею о прилавок, выравнивая края. — На синьку мы деньги всегда находим, а как ре…       И то ли женщина сама осеклась, прочистив горло, то ли Алла, находясь под пеленой нагревшего щеки и застлавшего ее слух волнения, толком и не вслушивалась, чего там женщина ей пробубнила. Девушка набрала в легкие побольше воздуха, выдавила:       — Ильмир, разговор есть.       — А, ну давай, только недолго, мне еще дочь у подруги забрать надо, — расставила локти на гладкой столешнице, приложив ладони к щекам.       — Я уйти хочу, — буркнула девушка, все еще не решившись подойти ближе.       — Куда? Отпуск хочешь? — она пожала плечами. — Так это… некем тебя заменять.       — Совсем ухожу, — покрепче сжала в пальцах ручку сумки.       — Здра-асьте, как это? — Ильмира всплеснула руками, — А как…       — Работать в Москву позвали. Срочно, — выпалила девушка и, сама удивившись твердости голоса, наконец подошла к витрине.       — А как я… Ал, ты че подставляешь-то меня… — растерянно запричитала женщина, сведя брови к переносице, но отчего-то не стала отпираться, только на жалость надавить попыталась. Но эта манипуляция была слишком знакома девушке, чтобы вновь на нее повестись: что у Ильмиры, что у Алкиной матери, казалось, был один и тот же почерк. Намного сложнее девушке далось бы вынести, начни женщина обвинять или пытаться ее застыдить.       — Я последние свои смены доработаю и все. Два дня, — сухо проговорила девушка.       — Ишь ты… а… ну… А раньше никак не могла сказать-то?       — Могла — сказала бы. Зарплату можешь не выплачивать — компенсация за неудобства.       — Ой, не надо мне тут соломку подкладывать, деньгами человека не заменишь, — она махнула рукой и, цокнув, отвернулась от Аллы.       — Да ты ведь и не искала! — голос прорезался, сорвался. У Ильмиры от недоумения аж рот приоткрылся. Алла, ведомая вспыхнувшим порывом приятной злости, позволила себе продолжить: — Ты думала, я тут до посинения работать буду? У меня жизнь вся, а ты… очень удобно, когда работник неофициальный, да?       — Галиева! — осудительно рявкнула женщина, метнув в Аллу взбешенный взгляд.       — Макарова! — девушка, не растерявшись, выкрикнула фамилию начальницы, впервые позволив себе такую наглость. Уличить её в непорядочности почему-то показалось не бóльшим грехом, чем гаркнуть на нее, как на непутевую школьницу. Алла закусила губу. Ослепленная тем, что получилось в какой-то момент взять верх над ситуацией, девушка прогорела на такой нелепой ошибке… перегнула палку. Или может, все, что девушка успела сказать — было не тем, что стоило произносить. Брови начальницы подскочили вверх, глаза округлились, она моргнула дважды, расслабила брови и вдруг тихо заговорила:       — Ладно, так, не будем… И что, хорошая получка там?       — Хорошая, — ошарашенная ее реакцией, Алла даже не совсем поняла, на какой вопрос отвечала, просто повторила выделившееся сильнее всех слово, вылетевшее из уст Ильмиры.       — Понятно. Ну, чего уж… езжай, не нужны мне проблемы, — она досадливо пожала плечами и, укоризненно помахав пальцем, предупредила: — но два дня отработала чтоб, поняла?       Алла кивнула и, развернувшись на пятках, заспешила прочь, чтобы Ильмира ненароком не передумала, поковыляла домой на деревянных ногах.       Лестничная клетка встретила ее странного вида подарком, оставленным под дверью: раздавленная тяжелым ботинком плитка шоколада. Острые, подмороженные коричневые куски под давлением подошвы местами разорвали упаковку. Отпечаток протектора клеймом красовался на смазанном рисунке лошади, замершей на мгновение в резвом галопе с короткой надписью «Цирк».