Распутица

      Вечер. Алла закрыла на ключ входную дверь в комиссионку. Поплелась к подсобке, вяло шаркая шлепками, натянутыми на шерстяные носки. Из старого радио, прикрепленного под потолком в торговом зале, отдаленно зазвучало:

Роль написали нам

По строкам на листе…

      По пути она выключила свет в коридоре. На пожелтевших листах журнала рука сама выводила знакомые, выученные наизусть стандартные слова и чужое имя официально работавшей сотрудницы, которая по документам трудилась как за двоих. Это был последний отчет Аллы за смену. «Последний», — громыхнуло в голове. Пальцы дрогнули — точка в конце предложения смазалась. А ведь все это воистину было привычным, почти родным, будто и не работала Алла никогда и нигде, кроме комиссионки: лампочка на потолке ритмично помигивала, рябя в глазах, сквозняк подвывал в рассохшихся рамах, запах старых бумаг, пыли на полках свербил в носу, отчего девушка нет-нет да не сдерживалась, чихала так громко и заливисто, что стены небольшого помещения вибрировали, а в ушах еще пару мгновений стоял давящий на барабанные перепонки звон.

Но сегодня мы уже не те…

      Жухлые корешки прошитых папок с документами, подвязанные огрубевшими, засаленными от пальцев лентами. Так было всегда. И одна только мысль о том, что больше Алла здесь не появится, что больше не будет подметать вымощенный блеклой плиткой пол, не будет разговаривать с бабульками, не ощутит под пальцами лакированные бусины счет, не повернет больше табличку «Закрыто» в обратную сторону, казалась ненастоящей. Словно ей приснилось, что все закончилось, а она сдуру поверила в то, что не вернется сюда, а на самом деле все будет и дальше течь своим чередом, упорно двигаясь по плотно прокатанной колее. Алла помыла грязные кружки, достала из шкафчика верхнюю одежду и обувь.

Мы с тобою снова вместе

Ночь дает нам все права…

      Она безрезультатно пыталась выбросить все эти размышления прочь, но выходило это из рук вон плохо. Она злилась, нервно и неуклюже пританцовывала, пытаясь обмануть кипевший мозг и надеясь, что хотя бы так сможет отвлечь себя. Накинула на плечи пальто и, забежав за прилавок, подхватила лежавший на нижней полке пистолет. В голове, вопреки всем усилиям, тут же вспыхнуло воспоминание, первое и последнее, связанное с ним. Казалось, холодный метал все еще хранил тепло ее вспотевшей от волнения ладони. От волнения, от глупых грубых слов, от колкого взгляда, от стиснутого напряжения в груди, от нависавшей над ней тени Турбо.       Там, в толпе пацанов, набедокуривших в ее квартире, она видела его последний раз и не увидит больше никогда. И каким он был? Заледеневший гневный взгляд, молчание, стук шагов и шорох куртки, однако, стоило отметить, что по-настоящему последним, что она видела, — его, стремительно удалявшаяся и наконец скрывшаяся за входной дверью спина. В последний и никогда.       Этого она и хотела. Этого и хотела. Соскочить с разлитого на морозе кипятка, быстро затянувшегося гладким льдом под ее ногами и взявшим верх над тем, куда ее понесет на повороте, где соскользнет нога, а где она шлепнется, разбивая в кровь колени. Соскочить на твердую землю, отряхнуться и уйти прочь, не оглядываясь и не прощаясь. Избавиться, вычеркнуть, смять и выбросить, как исписанный неверными ответами клочок бумаги в мусорное ведро.

Счастье никто нам так просто не даст

Ты пойми наконец, все зависит от нас…

      Но невнятно тоскливое, тянущее чувство застряло в горле, как не нашедший выхода печальный вой, такой же смятый и сжатый, желчью горчил где-то у корня языка. А из головы все не выходил один вопрос: почему он вылетел из квартиры тогда как ужаленный? Потому что понял, что на этом все и ему больше незачем тратить на нее свое время? Потому что расстроился, что больше никакой выгоды от знакомства с ней он не получит, или, может, и правда переживал о том, что они больше никогда не увидятся? Наверное, ответ на этот вопрос ей не суждено было найти никогда. Последний и никогда.       Какие страшные слова, если вдуматься… пусть он не самый порядочный человек, пусть запутался, может, пусть ему и так нормально живется, но это не мешало Алле думать, что она не способна была ошибиться. Теперь она точно могла осознать, что видела все своими глазами. Видела, как он сдержал обещание, и с тех пор, как они условились, никогда с его уст не слетало слово на букву «Ш», как забрал и вернул магнитофон. Как поддался ее пристальному взгляду, как пытался загладить вину, несмотря на то, как ему было велено Улицей относиться к таким, как она… Нет, все равно прочь, не по зубам он ей. Алла вышла в зал, убрала забытую у стены швабру. Вернулась. Прежде чем девушка выдернула радио из розетки, оно успело допеть:

…нам все права,

Снова силу обретают все безумные слова,

Что звучат сейчас только для нас…

      Тишина. И на улице так же тихо, темно и безлюдно, а в голове, не прерываясь, продолжал играть прилипчивый Мираж. Вот бы Аська не заходила. Хотелось провести последний вечер здесь в гордом одиночестве, отвлечься от всей этой суматохи, настроиться, успокоиться, замести под ковер все сомнения. И отец, достаточно ровно принявший новость о ее отъезде, чтоб тоже вдруг не позвонил, и... прекратить терзать и запутывать саму себя. Все. Довольно, достаточно, достало. Закрыться на сто замков и сидеть под колючим бабушкиным пледом, пить вино или горячий чай: с этим еще предстояло определиться. Посмотреть какую-нибудь ерунду по телевизору, потом лечь спать, и чтобы обязательно приснилось что-нибудь… хорошее.       Вещи уже собраны и все решено. Не о чем думать, не о чем сожалеть. Все, что могло быть, все, что могло зародиться, все это было невозможно, разве что где-то в иной реальности или, если Алла не была Аллой, а он не был собой. Все растоптано его мокрой кроссовкой, точно так же, как была раздавлена испачканная подъездной пылью, нетронутая, неприступная, невинная плитка шоколада.       Ноги увязли в хрустящем, как чистое белье, рыхлом снеге, когда она вышла из черного входа. Поправила мохеровый шарф, подтянув его повыше, чтобы тот уберег от холода уши. Захлопнула дверь. Промерзший замок долго не давался, ключ застревал. Крути-верти — и все ни в какую. И пальцы, успев покраснеть, болезненно заныли, а в груди что-то стало нагреваться от раздражения. Погруженная в мысли, она слишком поздно услышала басистый хрип за спиной. Замок издевательски щелкнул, наконец закрывшись. Ключ так и остался в скважине. Кожаная перчатка вдавилась в ее лицо, другая рука, обтянутая лоснящейся тканью ватника, тисками сжала пальто, обхватив талию. Аллу словно ошпарило с ног до головы, и только тонкий, но явственно ощутимый холодок, кольнувший в самую макушку, как вздыбившаяся шерсть на спине загнанной в угол кошки, пробежался по позвонкам. Она почувствовала, как, оставляя за собой глубокие рытвины, поползли по снегу ее пятки.       — Мир… а Мира…       Алла, вцепившись в рукав ватной куртки, потянула вниз, надеясь оторвать тяжелую ладонь с лица. Подобрала под себя ноги, попытавшись ударить его каблуком по ступне. Все по боку. Как деревянный. Кое-как Алла смогла извернуть шею, укусила мужика за палец — тот взвыл, но лишь ненадолго, растеряв сноровку: этого мгновения хватило, чтобы девушка успела выкрутиться, оказавшись с ним лицом к лицу. Цепкая петля из его рук снова сомкнулась, теперь уже за спиной.       Она сразу узнала его: Гриша, который только сегодня заходил и приставал опять и, судя по всему, не удовлетворенный очередным грубым отказом Ильмиры, ждал конца рабочего дня, напился и караулил за углом, да только пассия его ушла раньше, чтобы забрать ребенка из сада. Алла смогла оценить степень его опьянения, когда он, выдохнув ей в лицо, опалил нос едким перегаром — достаточно пьян, чтобы не осознавать своих действий, но не настолько, чтобы стать безвольным телом. Казалось, это наоборот, добавляло ему раскованности и животной силы движений. Он потерял равновесие, повалил ее в снег, придавив своим грузным телом.       — Отвали, не я… — испуг быстро покинул девушку, сменившись яростным гневом от несправедливости и омерзения, а к языку прилипли колкие ворсинки шарфа.       — Хватит ломаться, че ты, хотела же, вон как смотрела, — меховая собачья шапка сползла, почти полностью накрыв его глаза.       — Памаги-и-ите, пама… — он прихлопнул ее губы облепленной снегом перчаткой. Прокушенная клацнувшими зубами щека, хрустнула рассекшейся плотью. Из гортани вырвался резкий вскрик, не нашедший выхода в насильно сомкнутом рту. Пистолет во внутреннем кармане пальто под весом Гриши впивался в ребро все сильнее, не позволяя толком вздохнуть. Снег забился за воротник, жег холодом шею.       — Ток попробуй рыпнуться, поняла?       Не поняла. Она задергалась, закрутилась, как живая рыба на раскаленной сковороде, прижатая к белому мягкому одеялу елозившим на ней мужиком. Он отбросил свободной рукой ее воротник, вырвав из-под себя полу пальто, смял ее и нащупал то, что не должен был. Алла замычала, выпучив глаза, а он оскалился. Неужели можно так напиться… неужели. Или, может, не пил он вовсе, только белку поймал. А пасет от него из-за того, что, как и говорила начальница, уже пропитался весь синькой. Он поерзал по девушке, покрепче и поувереннее уселся, сжимая коленями ее предплечья. Осмотрел пистолет, мотнул головой, откидывая нависшую на глаза шапку.       — Будешь дергаться — убью, — холодный металл лизнул ее висок, курок щелкнул над самым ухом. Но сознание словно отказывалось воспринимать реальность происходящего, может, это просто кровь под аккомпанемент тяжело бьющегося сердца шумела в ушах? Алла не чувствовала страха — мозг категорически отказывался принимать происходящее за реальность, сковывая напряжением все мыщцы одеревеневшего тела. Она не смогла ни зажмуриться, ни вздрогнуть, ни попытаться снова дать отпор, лишь смотрела и смотрела, как завороженная, на мужика, изображение которого стремительно размывалось перед глазами от застилавших их слез, которые ей пришлось сморгнуть, когда Гриша очень четко выговаривая слова снова зарычал: — че ты, боишься? Гадина, меня пристрелить хотела? Сука, дочь с кем оставила, с ебырем своим новым, дрянь? — волоски, зацепившиеся за дуло пистолета, вырвались с корнем, Алла рефлекторно чуть наклонила голову в бок от уколовшей висок боли. И вдруг услышала, как что-то клацнуло снова где-то по левую сторону от нее. Мужик нервно выругался, но для Аллы это значило одно — этим «чем-то» было направленное в сторону оружие, а странный звук — нажатый спусковой крючок, вслед за которым никаких выстрелов не произошло.       Алла замерла и, внимательно вслушиваясь, наблюдала стеклянными глазами за исказившимся досадой лицом Гриши. Еще один щелчок, еще и еще. До заторможенного сознания девушки наконец дошло: не заряжен. Не заряжен! Мужчина гортанно рыкнул и выбросил пистолет в снег. Понимание, что самое страшное, что могло с Аллой произойти, минуло ее, придало сил. Она умудрилась вывернуть левую руку и вновь оторвать с лица его ладонь.       Повинуясь невесть откуда взявшейся смелости, она набрала во рту побольше слюны, смешанной со сгустками крови, и смачно харкнула ему в лицо. Он выругался, оскорбленно оскалился и, размахнувшись, шибанул кулаком освободившейся руки по лицу.

***

      Он молчал, то и дело пиная разбросанный по тротуару и сбившийся в грязные комья снег. После того, как их разогнали из коробки, Турбо ловко скрылся из виду, отделившись от остальных, рассчитывая оттянуть, насколько возможно, разговор с Зимой, который обязательно должен был произойти, как бы ему того ни не хотелось. Однако назначенный Адидасом новоявленный старший без особых усилий разыскал его и принудил к встрече. Турбо попытался отмазаться, мол, якобы дела дома, отец напился, плохо ему, но не вышло: Зима предложил помощь, а когда Турбо отказался, тот понимающе согласился перенести разговор на вечер, как только отцу полегчает. Скрепя сердце и скрипя зубами, Турбо больше ничего не оставалось, кроме как согласиться. Но на всякий случай он решил взять с собой пару человек из двух возрастов, решив, что при них Зима будет тщательнее подбирать слова, ведь как бы то ни было, отчитывать друга при других временный старший точно бы не стал. Такая уж у него натура, и Турбо отлично это понимал.       — Ну и нахрен ты всем пизданул, что трех с нее сняли? — не повышая голоса спросил Зима, вздохнул, прикуривая зажатую в зубах сигарету. — Ты там был, что ли?       — Да? А че тогда Адидас в бега, а? — сбавив обороты, он добавил значительно тише: — Просто так он Желтого замочил? И еще там парочка хромают ходят…       — Да нету уже девчонки, все, угомонись… — покосился на него, выдохнул клубящийся на морозе дым. — Тебе Адидас че сказал? Отъебаться от Марата, ну? А ты че сделал?       — А че? Ты чет против имеешь? Не согласен? — не глядя на Зиму, спросил он, выдохнул носом и, покрепче вдохнув свербящий холодный воздух, гаркнул: — Слышь, Сутылый, ты, мож, тоже не согласен? А ты? — он оглянулся на четвертого из их компании, пацана из скорлупы. — Мож, ты тоже? С каких пор мы порченых выгораживаем, помазков прикрываем? — и тихо добавил, шипя сквозь зубы, едва сумев скрыть опалившую губы досаду: — Может зря тебя, Зима, старшим поставили, а?       Но Зима ничего не ответил, отвел омрачившийся тенью разочарованности взгляд, те двое, что плелись чуть позади, как-то потупились, не ожидали, что им такую предъяву кинут, переглянулись и хором ответили:       — Все прально…       Сутулый добавил:       — Не хочу я помазком быть…       — Во-от, — одобрительно кивнул Турбо, бросив вызывающий взгляд на Зиму.       — Да че ты их спрашиваешь? — выдохнув сигаретный дым, спросил Зима. — Ну ты прост понимаешь, что по-другому можно было решить, не звери же… и она малолетка еще…       — Малолетки таким не занимаются. А раз прыгнула… значит… — последовав примеру Зимы, тоже достал пачку, его ужасно бесило, что каждый раз, когда кто-то рядом начинал смолить, рука, игнорируя общепринятый запрет, сама тянулась за сигаретой, — значит и спрос как со взрослой… и Маратка, че, равнее остальных, что ли? Или ты мне, может, предъявить хочешь, что она спрыгнула? Так правильно сделала, — Зима бросил на него быстрый взгляд, сплюнул и, по-свойски набросив руку на плечо Турбо, повел его вперед, ускорив шаг:       — Ты вот лучше скажи, у тебя с этой из комиссионки чет было? — его брови нагло изогнулись, а на губах скользнула ехидная ухмылка, словно подтверждавшая, что вопрос являлся не столько вопросом, сколько тонко подмеченным наблюдением, которое Зима почему-то решил озвучить именно сейчас. Эта его способность очень четко подмечать детали и выжидать момент, когда оппонент достаточно ослаблен, — а слабость в его понимании являла собой по большей части просто нестабильное состояние противника, не всегда выражавшееся в подавленности, а в случае с Турбо оно выглядело как сжатая до предела пружина, готовая, не совладав с собой, выстрелить в любой момент — бесила Турбо больше всего, однако не меньше этого его коробила и самонадеянная уверенность Вахита в том, что тот мог читать Турбо как открытую книгу. И самое главное в этом всем было то, что в силу их продолжительной крепкой дружбы, которая теперь, кажется, трещала по швам, это являлось правдой, а Турбо ничего не мог с этим поделать. Он понимал, что этим вопросом Вахит хотел уколоть его, осадить и указать на его место. На место вечно второго, которому, преисполненный гордостью за свое первенство, Зима с барского плеча дал поблажку — не распространяться о любовных похождениях Турбо.       — Нет, — ответ сам предательски быстро слетел с губ, но чтобы хоть немного сгладить такую очевидную тревожность, вспыхнувшую внутри, он натянул на лицо побольше напускного недоумения, вытаращившись на Зиму.       — Мм… — Зима закивал. И так захотелось ему ответить что-то грубое, вроде: «Че ну мм-то? Че мычать? Бычара, блять». Но вместо этого Турбо покрепче сжал челюсти, решив, что если он начнет сейчас открыто выражать свое недовольство, то лишь подтвердит этим пока ничем не обоснованную догадку Зимы, но тот, развенчав предположение Турбо, заговорил вновь: — Мне Лампа кое-какую информацию рассказал… — глубоко затянулся, прижав сигарету ко рту.       — Какую? — почти не размыкая зубов, спросил Турбо, почувствовал, как сами собой натянулись мышцы шеи. «И че этот Лампа мог знать? Нихуя», — мысль загудела в голове настолько явственно и громко, что на мгновение он даже засомневался в том, не выплюнул ли он ее случайно прямо в лицо Зиме.       — Что ходила уж очень похожая баба с бывшим кинопленовским… — Зима зыркнул на него, будто высматривал что-то. Что-то, что выдаст его с потрохами, но продолжил, как бы невзначай упомянув, — и отшили его не как пацана.       — А он откуда знает? — скептично бросил он, а у самого руки уже чесались наподдать этому пиздюку, что болтает черт знает что. «Сука, и ведь нельзя же — подумал он, понимая, что этим только распишется перед всеми в том, что знал обо всем и все равно повелся с ней. — Не девственница, бывшая группировщика, еще и вафлерша… ну это полный букет, это смертный приговор… ебнуться, и ведь уверяла, что была с ним уже потом… потом, блять, потом суп из него сделают… хуй тебе, а не главным быть, пиздец ты, Валера, в себя поверил…»       — А у него друг был… — непреклонно и спокойно продолжил он, все задорнее играя на нервах у Турбо. И было в этом спокойствии что-то, что заставляло все внутри скрючиваться с лязгающим хрустом металла, давило и холодело где-то под ребрами, а старший то и дело посматривал на Тубро. И хер поймешь, правда это, или Зима на ходу выдумывал. А если действительно малой слухи распускал, то не факт же, что он и впрямь че-та видел, он же тогда совсем пиздюком был, получалось тогда, что только языком молол попусту, — а у того брат двоюродный. Вот он, — он покрутил повисшую между пальцами раздражающе расслабленной кисти руки сигарету и ткнул ею куда-то в сторону Турбо.       — Че-та муть какая-то… — отвернувшись в сторону, пробубнил Турбо, повинуясь главному правилу, вступавшему в действие всякий раз, когда кого-то из пацанов ловили на лжи, воровстве или чем-нибудь еще родители, продавцы или менты, и видоизменявшемуся в зависимости от ситуации, однако в изначальной версии звучавшему так: «ничего не знаю, не мое». Но Зима-таки добился своего: Турбо передернуло, как передергивало каждый раз от мысли о том, что Алла сосала чужой хрен. И самым ужасным было то, что первым и самым правильным, что он должен был сделать после того, как узнал об этом, — рассказать всем и обходить десятой дорогой, забыв путь к ее дому. И он так и сделал: и первое, и второе, и третье, только с точностью до наоборот. И кто он теперь?       — Ну, ты подумай, — он похлопал его по плечу, вроде как на прощание, но трудно было не ощутить сквозившее в этом жесте нечто, смутно похожее на предупреждение. — Подумай, — сплюнул опять. — Ладно, мне в ту сторону…       — Давай, — не совладав с голосом, ответил как-то отстраненно и спрятал взгляд. Обернулся: комиссионка осталась позади. Свет в ней не горел, а значит, время уже точно позже пяти. Турбо шел чуть впереди, а двое поплелись за ним, как за вожаком, когда старший исчез в темноте переулка.       — Жаль, нормальная была… — поправив петушок, пробубнил один.       — Жаль не жаль, все уже… — покосившись назад, процедил Турбо, — забыли, — их небольшая компания зашагала молча, однако спиной он чувствовал, как едко жгли его спину глазами шедшие за ним пацаны, колючий свитер лип к вспотевшей коже так, что хотелось содрать его вместе с ней, лишь бы прекратить эту пытку. Он повел плечами, выбросил окурок и сунул крепко сжавшиеся кулаки в карманы куртки.       — Памаги-и-ите, пама… — за спиной раздался отчаянный вопль. Взмолился, взметнулся в усыпанное звездами черное небо, но, не найдя адресата, пал ниц, заметавшись эхом меж холодных панельных стен заснеженных хрущевок.       — Эт че? — Сутулый оглянулся по сторонам, ускорил шаг.       — Ниче, пошли… — бросил через плечо Турбо, толкнув того в спину, а у самого ноги онемели. Он сглотнул уже привычно горький затхлый ком в горле — давно сопровождавший его спутник, следствие многолетнего стажа курения. Со скрипом, на шарнирных ногах поплелся прочь вслед за обогнавшими его пацанами, которые то и дело опасливо переглядывались украдкой между собой. Он узнал. Узнал голос. Первое, что промелькнуло в застуженном мозгу в ответ на мимолетное неконтролируемое желание помочь — нельзя. Второе отвергло эту мысль — надо.       А как тут? Тут же с облегчением подумал: как же вовремя он соскочил-то… вон уже присмотрел ее кто-то. Значит сама притягивала, манила таких вот. И Айгуль эта… даже несмотря на то, что Турбо тяготело, что по его беспечности вся эта заварушка с видаком случилась: нехуй было чужих пускать, все равно такая же. Один хрен… малая или нет, все они в конечном счете одинаковые. Какими бы невинными поначалу не казались. А эта Алла и не казалась даже. Все с ходу объявила. И вот же дебил, не верил, что можно такое так просто ляпнуть. Вафлерша. Давить таких надо, или использовать по назначению, или как повод.       Мысли придали сил, уверенности в правильности поступков, и ноги будто бы вновь стали слушаться хозяина: по затянутой льдом тропинке шагали твердо и ровно, в такт такому же ровно бившемуся сердцу.       И все равно что-то предательски тянуло, скрежетало, как изношенный металический трос, сотканный из тонких нитей и натянувшийся до предела, на глазах терял прочность. И нити эти под тяжестью и гнетом времени разрывались, лопались одна за другой. И ничего не оставалось, кроме как быть молчаливым зрителем собственного падения в бездну.       Их небольшая компания отдалялась все дальше от места, где послышался этот прервавшийся, заглушенный чем-то крик. А если ее там, в снегу этом, расчихвостили уже? Турбо хоть и не видел, но знал, что в каждую секунду времени, в параллель каждому его шагу «по своим делам», там, за углом комиссионки, происходило что-то позорное, отвратительное. А если он пырнул ее чем или шандарахнул как следует? Иначе чего она замолчала? Или, стало быть, и не против уже? Да слать надо эти мысли нахуй! Нахуй. Он ничего ей не должен. Он вернул деньги, пусть не в руки, но вернул, подсунув в щелку двери. И стоял еще час у этой наглухо закрытой преграды, как идиот, не понятно зачем, и ушел только тогда, когда чьи-то тяжелые шаги застучали в подъезде. Он ничего не должен! И сказано было уже — сваливать она отсюда собралась. Нехер душу травить и жизнь себе портить. Правильно все, пусть валит подальше отсюда, скатертью дорога. Нечего ей делать здесь, не место ей тут.       Удачно вовремя они разошлись бортами до того, как между ними успело произойти что-то непоправимое. Непоправимое… как будто то, что уже успело произойти, можно было как-то вычеркнуть из мыслей и из биографии, о которой хоть никто доподлинно еще не знал, но даже без особых подробностей при желании можно такую бучу раскрутить. Турбо как никто это понимал. Пиздец, теперь ему перед Зимой оставалось только услужливо вилять хвостом и целовать ботинки, лишь бы не попасть в немилость.       — Турбо?       — А?.. Че? — он вдруг обнаружил себя стоявшем на тротуаре, в стороне от поворота, в который свернули пацаны.       — Ты куда идешь-то?       — Да задумался… — рассеянно пожав плечами, отвел взгляд.       — Ну, идешь? — две невысокие темные фигуры послушно ждали его в мигающем свете дворового фонаря.       Он замялся, замер, замолчал. Дыхание замедлилось. Он снова сглотнул, с силой закусив нижнюю губу. Вот оно. Пусть уйдут и не увидят. Не узнают, че у него в голове крутится. Пиздец ему, если узнают. «Ну чего уж, давай, решись, — голос в голове презрительно усмехнулся. — Крыса. Все уже. Уже срать на то, сделаешь ты че-то или нет. Уже допустил эту мысль. Уже давно допустил. Противился и все равно перся к ней. Уже давно ты черт подзаборный. Едва ли лучше вмазавшегося по самое не могу Маратика. Одна лишь разница, что пацаны ниче не знают толком. Пока».       — Вы идите, — язык еле ворочался во рту, потому сквозившую неуверенность в тоне пришлось компенсировать повышением громкости голоса. Вышедшие сквозь застуженную, пересушенную гортань, звуки были похожи на робкое тявканье мелкой шавки, — мне заскочить кой-куда надо... — «Сука… Язык твой враг. Заскочить. Конечно. Не то слово», — мысль, продравшись сквозь шум жужжащих в голове беспорядочных радиопомех, задребезжала в сознании.       — Ладно… давай тогда?..       — Ага… — с холодным негодованием бросил он. И так захотелось, чтобы кто-нибудь всыпал ему хорошенько, чтобы выбил назойливый гудящий рой мух в голове, которые, ясное дело, слетелись, как водится, на вполне конкретный аромат, источаемый его дурными идиотскими решениями и мыслями.       Турбо, сделав вид, что уходит, укрылся за черными зарослями оголенной сирени. Остановился, тайком проследил, чтоб пацаны исчезли из виду.       И когда это произошло, он, больше не дав себе времени на размышления, рванул в обратную сторону. Хоть бы только не напороться ни на кого. Хоть бы никто не видел, как он по собственной воле с разбега прыгает со скалы.       Он ненавидел в Алле то, что, кажется, несмотря на это ее клеймо испорченной, она оставалась неплохим человеком, если, конечно, воспринимать ее действия как добросердечные поступки, а не попытку лишний раз довести его, выбить из колеи, сломать его привычный понятный мир, а заодно и самого Турбо. Это путало и мучало его с самого начала. Он со скрипом и омерзением от самого себя признавал, что ему хотелось вечно смотреть в ее чистые пронзительные глаза и не замечать той грязи, которая так ловко скрывалась за непроглядной темнотой ее зрачков. Но, увы или к счастью, разглядев эту порочность в ней однажды, ему больше не удалось сделать вид, что все в порядке. И даже это его осознание, ни не отняло у нее возможности тянуть Турбо за собой, ни не лишило его не поддающегося объяснению желанию тянуться к ней самому.       Турбо ненавидел и себя за эти иррациональные чувства, за свою твердолобость, за то, что поддавался ее уловкам, но какое же противоречивое, тягостное ощущение он испытал, когда она сообщила, что уезжает. Тогда Турбо выскочил из ее квартиры, потому что понимал: задержись он там еще хоть на мгновение, то наверняка придушил бы, обхватив пальцами ее тонкую шею за то, что искушала, изводила, издевалась, заранее зная, что уедет. Однако позже ему удалось успокоить себя и даже почувствовать нечто похожее на облегчение, которое люди ощущали всякий раз, когда сталкивались с осознанием, что им чудом удалось избежать трагедии. Теперь он думал, что его смятение доставляло ей садистическое удовольствие. Она определенно точно просто насмехалась над ним. Иного просто не могло быть, если только она не была идиоткой. Турбо едва смог договориться с собой, едва успел поставить точку, а теперь она снова объявилась…       Скользкий тротуар, заметенная снегом дорога летела под подошвами. Не пиздануться бы ему. Хотя, может быть, для него это было бы и к лучшему. Может, случись так — это остудило бы его пыл, может, он принял бы это за знак свыше, что решение вернуться было ошибкой, от которой его так благосклонно оберегла судьба. Но легкие горели, глотка гнала раскаленный пар в одну сторону, ледяной жгучий воздух — в другую. В боку кололо, носки промокли насквозь, окоченевшие пальцы морозило. Время словно заледенело, как плачущие еще вчера под ярким солнцем сосульки теперь застыли опасно острыми пиками, грозно нависавшими прямо над головой. И мертвенная тишина вокруг — ни души, только светящиеся пустыми глазницами хрущевки наблюдали за ним с немым укором. Если бы он заметил это, то наверняка посчитал странным, ведь обычно хоть и немноголюдно под вечер, но все же одинокие темные фигуры усталых мужчин и женщин, по обыкновению возвращавшихся по никогда не менявшемуся маршруту с работы домой, всегда мелькали время от времени. Но в тот вечер не было ни людей, ни машин.       Он свернул по косой, напрямик за угол: дорожка неровных следов тянулась от черного входа и вела прямо к небольшой полянке взъерошенного, местами продавленного снега. Туша, обернутая в темный ватник со светлыми пятнами налипшего снега, возилась, пыхтела и, резко дергая локтями, клонилась к низу, округлив широкую вздыбленную спину. Но какой бы массивной не казалась фигура сзади, главным было то, что из-под толстой задницы пьяницы — это Турбо легко отметил, таких он вычислял как нехуй делать, — торчали ноги в кожаных сапогах на каблуках.       Он не окликал мужика: молча схватил за шкирку, еле оттянув, перевалил в сторону, прижал к земле. Голова безвольно откинулась назад, а мясистые руки, как неказистые пухлые ручонки большого младенца, неопределенно задергались то ли отмахиваясь, то ли ловя что-то в воздухе. Он словно и не понимал, что произошло, чего это его оторвали от лакомого куска. Расстегнутый ремень вывалился из-под ватника, змеей хлестнув по снегу. Турбо метнул короткий взгляд на девушку: развязно распахнутая юбка, словно приглашала довести начатое до конца, разошлась уродливым разорванным полотном так, что видно было все то, что обычно показывали в порнухе в преддверии развратной сцены, рваные колготки, разбитая губа, размазанная по щеке кровь, растекшаяся тушь обрамляла полуприкрытые пустые глаза.       «Тушь… это ж надо, какие слова вспомнил. Лежала и не двигалась она. Все. Нехрен там рассматривать», — брезгливо прошипел шепот в голове. Да и, по правде говоря, некогда ему было разглядывать ее особо, тем более, что мужик, очухавшись, понял, что к чему, заерзал, попытался спихнуть Турбо и, промахнувшись брошенным наугад из-за вновь упавшей на глаза шапки кулаком, не растерялся и метнул его снова, попав на этот раз в цель.       Ну все, тварь. Теперь уже, считай, легально отпиздить его можно, раз применил силу, по сути, первым. Даже нужно, несмотря на то, что по-хорошему надо было просто взять Аллу в охапку и отвести домой, пока не окоченела совсем, но нет, не мог он мужику этому такое посягательство спустить с рук, не по правилам.       К тому же уж что-что, а табло Турбо пробивать умел хорошо. Даже профессионально. Он зажал его коленями, едва обхватив. А донжуан этот несчастный задергался, как уж: пытался то руки высвободить, то ногами дотянуться, но, увы, все тщетно. Не на того напал, и даже несмотря на существенное преимущество в массе мужик, очевидно, уже устал и не мог оказать Турбо должного сопротивления.       И теперь каждая доля секунды для Турбо, как в замедленной съемке, растягивалась, позволяя ему наконец насладиться приятным чувством высвобождения всего того, что он так упорно подавлял в себе до этого момента. Если бы не этот урод, если бы только не он, Турбо эту Аллу не увидел бы больше никогда, она бы уехала и все — конец этим мучениям, тогда хоть вздохнуть уже можно было спокойно, тогда все перестало бы иметь значение, все наверняка можно было бы замять, как-то сгладить, урегулировать. Но теперь…       Он бил и покадрово видел, как вздувается вена на кулаке, как искажается лицо мужика, как сталкиваются побелевшие костяшки с мягкой щекой, ударяясь о кость скулы, о зубы, пуская мелкую вибрацию по черепу. О, как явственно Турбо, прошедший через сотни ударов в челюсть, представлял то, что чувствовал теперь этот мужик, как лопается губа, как рассекается бровь и брызжет кровью, оставляя красные следы на его руке.       Каждый раз, когда приходилось вот так месить, каждый раз он чувствовал, как что-то звериное просыпалось в нем, распылялось и торжествовало праведным гневом. Конечно, вряд ли он мог так красноречиво описать это ощущение, однако, как никто другой, отчетливо и ясно мог прочувствовать его на себе. Если бы можно было, он бы в глотку вцепился. Дай только повод, а остальное уже…       Турбо иногда задумывался о том, что если бы не громкое старшицкое «Все, хорош!», как палка в до одури раскрутившемся колесе, может, однажды он и не остановился бы, может, и прибил кого когда-нибудь. Но в этот раз было не так: злость застилала глаза, затерявшись в пульсирующем коме обиды от несправедливости судьбы к нему, смешивалась с освобождающим чувством превосходства и осознанием, что нет никакого стопора, что мужика этого он мог колотить сколь угодно долго.       Все было по-другому: он сейчас здесь из-за этого ублюдка в грязном ватнике, из-за того, что Турбо не решился на разговор с Зимой сразу, а оттянул до вечера, из-за того, что они какого-то черта пошли именно через комиссионку, из-за того, что Турбо, к своему несчастью, не глухой и услышал ее крик, из-за того, что она вообще закричала… Заебали все, и сам Турбо себя заебал. В ушах гудела кровь, и слышал он только этот гул, слившийся со звуком глухих ударов, и даже не заметил, как боров этот перестал сопротивляться, как Алла испуганно уже трепала Турбо за локоть:       — У…ешь… х…тит, …лер?       Вой приблизившейся ментовской сирены где-то со стороны дороги, за комиссионкой, имел куда более отрезвляющий эффект. Кто-то досужий, но, очевидно, ссыкливый, все-таки вызвал. Поздно так-то. Турбо инстинктивно подскочил, щека загорелась, челюсть свело от вспыхнувшей боли — пару раз мудила-таки умудрился ему влепить.       — Стоять! — хлопок закрывшейся двери, свисток. Тубро пошатнулся и, не говоря ни слова, подтянул за руку Аллу, подхватил ее за подмышку и побежал, не оглядываясь, когда она, едва успевая, перебирала путавшиеся ноги. Как драная мокрая кошка, девушка жалобно попискивала, тяжело дыша. В груди у Турбо заискрился, как замкнувшиеся оголенные провода, страх, смешанный с будоражащим чувством азарта. Он не любил сталкиваться с мусорами, но и сказать о том, что побег от них не приносил совершенно никакого удовольствия, тоже не мог. Конечно, радость облегчения и адреналинового кайфа настигала его лишь в случае, когда от ментов таки удавалось сбежать, и сейчас не в меньшей, чем в предыдущие разы, степени, ему хотелось бы уйти от задержания, тем более, когда в его руках болталась то и дело спотыкавшаяся избитая дочка мента.       Они забежали в темный двор, укрылись за стеной одного из домов, но лишь для того, чтобы Турбо, выцепив взглядом две скачущие фигуры, сумел прикинуть направление их движения и рвануть дальше, уже в соседний двор, где они смогли заскочить в неосвещенный под козырьком подъезд, спрятавшись в тени, рядом с входом в подвал.       Турбо обхватил ее и так и замер, уставившись на дверь. Прислушался. Это могло быть либо гениальным с тактической точки зрения ходом, либо фатальным провалом, если двое штатских догадаются прочесывать дома. И хотя последнее было маловероятным в силу того, что они скорее будут осматриваться дальше, чем терять время на то, чтобы, даже разделившись, шариться по подъездам — Турбо все равно не терял бдительности.       Алла уткнулась лбом в его кожаную куртку. Он чувствовал горячее сбитое дыхание, настигавшее его глубоко вздымавшуюся грудь даже сквозь плотный свитер, но старался не придавать этому значения, не волноваться о ее состоянии. Сейчас он, как единственный адекватно мыслящий человек в их паре, не должен был растерять спокойствие, особенно в такой ситуации. Эта небольшая передышка дала ему возможность немного прийти в себя и продумать, как окольным и, желательно, не слишком длинным путем добраться до места назначения незамеченными. Однако странный звук не позволил ему уйти глубоко в мысли: в тишине, отчетливо отбивая неровный такт, стучали друг о друга Алкины зубы. Замерзла что ли, у него вон сердце из груди выскакивает, а она замерзла… Девушка навалилась на него, обмякла, ноги подкосились, чирканув подошвой сапог по бетонному полу. Это ж надо, то скакала, как взбешенная лань, прыгала по сугробам, а теперь…       — Э, ты че? — шепнул он.       — Ни… ч-ч… его… — она выдохнула, прикрыла глаза и повисла на руках.       — Сознание не теряй, слышь? — вполголоса бросил он и, подхватив ее покрепче, тряхнул. Ну, только этого ему не хватало.       Рассохшаяся дверь подъезда распахнулась и, пронзительно заскрипев, впустила в предбанник мужика. В слабом свете лампы с лестничной клетки первого этажа невозможно было толком рассмотреть ни его одежды, ни лица. Он не сразу заметил их, но, когда это произошло, взвизгнул, хватаясь за сердце:       — Ох, блять, напугали! — он глубоко выдохнул с облегчением, но, не получив ответа, задумался на мгновение и шагнул в их сторону, всматриваясь в темноту, — а вы че это тут? — недоумение быстро сменилось рычащим укором. — Вы че тут делаете? А? — он отшатнулся, резко распахнул дверь и что есть силы закричал, высунув голову на улицу: — Эээ, они тут, сюда-а-а.       — Сука! — отпустив девушку, Турбо рванул мужика за куртку, затащив назад в подъезд. Деревянная дверь хлопнула, вторя крепкому удару в челюсть сердобольного дядьки, быстро поплатившегося за свою чрезмерную глазастость. Разбитый кулак Турбо окрасился свежими каплями крови. Мужик по инерции ударился головой о стену, взвыл, осел, закрывая лицо руками. Дать бы ему еще за излишнюю добропорядочность и неосмотрительность, но медлить было нельзя, и, понадеявшись на удачу, что их не настигнут прямо на выходе, Турбо подхватил сползавшую по стене девушку, вытянул ее на улицу.       А мусора, призванные на зов, как сайгаки, гарцевали, широко размахивая руками, и неумолимо приближались, скользили по покрывшейся льдом дороге, но, сбив с ног шедшую с авоськами бабульку, ненадолго застопорились. Вот и Турбо с ней не напороться бы так ни на кого и не распластаться поперек дороги, иначе тогда точно загребут, а если это случится, че он пацанам скажет. За что? Что шлюху спасал? И это после того, как он рьяно отстаивал пацанские понятия, как предъявлял за это Марату… Вот те, блять, и добрый вечер, и доброе утро. Доигрались в борцов за справедливость эту вшивую.       — Давай-давай. Ногами шевели ты… — не своим голосом молил он, растеряв весь азарт и щекочущий трепет в груди. Теперь на их месте, во всю расправившись, дрожал страх, и в боку ужасно кололо, так что дышать удавалось лишь через раз, и то с большим усилием, — лять…       Если ему удастся свалить, то тогда такую байку можно было бы рассказать пацанам: как эффектно он сбежал от мусоров, отягощенный еле шевелившейся ношей, которая, к слову, своими шевелениями только мешала. Лучше бы не двигалась вовсе. И в голове гремело предательское: «брось». Так было бы куда легче, ей-то ничего не будет, но отчего-то Турбо лишь сильнее сжимал девушку, наперед продумывая, куда бы им завернуть в этот раз. Да и позорно это, бросить, почти так же, как ломануться, ведь он сам ее дернул, потащил за собой, не сама же она в него вцепилась. Так что уж если взялся, то надо доводить до конца, хуже уже не будет. Куда уж хуже-то. А она как селедка, в скользком пальто своем. Где-то на подкорке все равно все съеживалось, противилось: «Нахрен надо было возвращаться. Ввязываться в это все».       Он залетел с ней в арку, спрятался за углом, вжался в стену. Алла ничего не говорила, не моргала, только бешеные глаза блестели, как мокрое стекло. Может, и правда, так хорошо он ее приложил, что она теперь вообще не понимала толком, что происходит. На всякий случай он зажал ей рот, но на удивление это действие возымело обратный эффект: девушка оживилась, сорвала его руку со рта, хапнула побольше воздуха, так, словно до этого надолго задерживала дыхание, и уже хотела закричать, но он развернул ее, посмотрел в глаза, и Алла, замерев на мгновение, словно очнулась, кивнула и крепко поджала губы, притихла, больше не пытаясь раскрыть их расположение.       Они дождались, пока топот ментовских копыт проскачет мимо, вышли из укрытия и теперь без спешки двинулись в сторону дома, однако нет-нет, но Тубро крутил головой время от времени: не замаячат ли легавые где-нибудь поблизости, но все прошло без происшествий, и главной трудностью, с которой им предстояло столкнуться после входа в подъезд, — подъем наверх в пять лестничных пролетов, да так, чтобы не привлечь излишним шумом внимание соседей, которое ни ему, ни, как он думал, Алле не было нужно.       Кое-как, с одной передышкой между этажами, они-таки добрались до нужной двери. Лампочка на лестничной клетке пятого этажа не горела. В темноте Алла долго копошилась дрожащими пальцами в сумке, а когда наконец нашла ключи, то выронила их. Турбо, измотанный вечерними приключениями, вздохнул и, пошерстив рукой по грязному бетонному полу нашел пропажу, открыл дверь сам, вошел первым и, включив свет, пропустил девушку вперед. Она вяло перешагнула порог и, споткнувшись, изможденно осела на лавку.       Облокотилась на стену, смотря куда-то в пустоту. Волосы на левой стороне в крови, лицо в крови, руки в крови, пальто это… вся в снегу. Да и Турбо тоже. Не суждено кулакам зажить нормально, и губа снова разбита, а от перепада температур раны неприятно запекло. Он закрыл за собой дверь.       — Ну, че ты молчишь-то? — не выдержав гнетущей тишины, спросил он, пряча зарождавшееся в глазах недовольство под упавшей на них тенью. Алла, словно не услышав вопроса, даже не шелохнулась, немигающий взгляд ничуть не дрогнул. Но Тубро, не без усилия над собой, терпеливо молча ждал ответа, от греха подальше, чтобы не ляпнуть чего-нибудь посильнее, сжал челюсти. Его старания оправдались, когда девушка, прежде чем ответить, с трудом разлепила успевшие склеиться засохшей кровью губы и заторможенно произнесла:       — А что мне… говорить?       Он поморщился. В голове снова вспыхнула донимавшая его с тех пор, как Алла подтвердила свое унизительное звание, картина, вызывавшая в нем невыносимое чувство омерзения.       — Он че, чет сделал? Знаешь его? — еле сдерживая срывавшийся голос, спросил он. От мысли о том, что ее этот боров мог оприходовать, затошнило. В тепле квартиры уши у Турбо пронизывающе заныли, надуло, наверное, холодом и ветром улицы.       — Знаю… с Ильмирой меня спутал… — безучастно ответила она осипшим голосом, вновь уперев в пол невидящий взгляд.       — Он те чет сделал? — наклонившись, он повторил громче, четко выделяя слова.       — Все видишь… че сделал… — Алла даже плечами не повела, ничего, совсем, никакой реакции. «Вот и че, хули она из себя жертву корчит… ответила бы уже нормально было или нет», — гаденько заворчал голос в его голове. Турбо отвел взгляд, втянул носом воздух, пытаясь подобрать слова то ли для того, чтобы ее не обидеть никак, то ли оттого, что даже вслух произносить то, что конкретно с ней там сделали или не сделали, было гадко.       — Под юбку залез? — он согнулся, упер ладони в колени, уставился прямым взглядом на нее. Формально-то залез, порвана же. Но нужно было узнать наверняка. Он не мог толком объяснить себе: это было важно, потому что он волновался за нее, или он боялся того, что при ее утвердительном ответе на этот вопрос все глубже увязнет в отвратительной трясине непотребств, в которую она и без того втягивала его изо всех сил.       — Ниче не сделал… не успел… — прошептала она.       «Все, теперь и съебывать можно. До дома довел. Че те тут еще надо-то. Стоишь», — мысль, как приказ, вгрызлась в мозги. Турбо отклонился, шагнул назад, вновь осмотрел ее с ног до головы: ну точно, как потрепанная тряпичная кукла, ей-богу, вся бледная, так и не моргала. Ну че, вот че с ней делать. Сама там разберется. Сама…       Чертыхнувшись, он скинул кроссовки, бросил куртку на лавку, прошел на кухню, поставил на плиту чайник, достал кружки, остатки еды. Так хотелось закурить, чтобы хоть немного, хотя бы на несколько минут, пока дым будет обволакивать легкие, не думать ни о чем. Конечно, курение уже не приносило ни расслабления, ни просто кружащей легкости в голове, которая спустя десяток минут улетучивалась, словно ее и не было вовсе. Однако нестерпимое желание достать сигарету порой затмевало все остальные, даже несмотря на отсутствие эффекта и противное послевкусие во рту.       Турбо не понимал, для чего он остался. Чтобы помочь ей, да только чем? Чтобы просто не оставалась одна? Или потому, что отчего-то он не смог придумать повод, чтобы покинуть ее, а уйти молча не решился? Как бы там ни было, сидеть просто рядом и ничего не делать он тоже не мог, поэтому, провозгласив себя главным, хозяйничал на кухне, ожидая, что Алла сама как-нибудь одуплится и придет. Он выглянул в коридор, чтобы проверить эту догадку — сидит, как сидела. «Ну, ненормальная точно. Вот че сидеть, а? Хоть бы переоделась, или пальто сняла… » — но поправил себя: «нет, лучше пусть не снимает, чем светить тут всем будет». Он с досадливо и тяжело выдохнул, но все же с принятием, пусть и не самой приятной ситуации, подошел к ней, грузно топая мокрыми пятками, присел на корточки.       — Ты че тут сидишь? — полушепотом спросил он, но она вроде смотрела прямо, но реакции вообще ноль. — Ты слышишь меня вообще? — Турбо помахал перед ней рукой: чуть погодя, она слабо кивнула. — Ну и че ты, снимай это все, переоденься, — он встал, сделал пару шагов в направлении кухни, обернулся. Сидит. Вот че с ней делать? В груди начинало закипать раздражение. Сколько она так сидеть собралась? Че она там высиживает? Он прочистил горло, снял закипевший чайник с плиты. Залил заварку. Вернулся, встал рядом, нависнув над ней блеклой тенью. Ну сколько можно-то? Он присел. Опять. Посмотрел прямо в глаза, и она вроде тоже посмотрела в ответ, но куда-то мимо. Выдохнул, потер переносицу. Заглушил, завопившее в голове уязвленное возмущение, вспыхнувшее, когда Турбо обхватил ладонями ее голень. «Че ты делать-то собрался? Ты каблук или че? Каблучок-каблучок, ну, че замер-то?» — Расстегнул сапог, обнажив налипший на подкладку комьями снег. — «Ой… ну пиздец… Этому тебя учили? Улица тебе все: и кров, и жратву, и похоронные, и семью взамен развалившейся старой, а ты ей что? Шлюхе ноги гладишь, поцелуй еще, чего уж…» И то ли растаявший снег этот хлюпнул, то ли…       Он поднял на нее взгляд: крупная капля скатилась по ее щеке, вторая, третья. Он стянул второй сапог. Окровавленные губы задрожали, она хлюпнула носом, еще капля и еще. Все. Не было, наверное, у нее больше сил держать. Она сипло выдохнула… плаксиво вскрикнула, качнувшись вперед, — Турбо машинально подхватил ее, обнял. «Ну какой же пиздец. Ну вот слюни эти, сопли. Пожалуйста. Аккомпанемент этого вечера. А вдогонку гордое звание: помазок! Съебывать надо», — вопило сознание. А как? Че ему делать-то? Повисла на нем и зарыдала в голос. Прямо над ухом выла белугой, дрожала вся, вцепилась еще так… силки сомкнула.       Мозги скрежетали, противились этому всему. Все это определенно точно гадость. И он теперь в этой гадости по уши извозюкался. А сердце-то кололо. Кололо и давило, аж самому дышать тяжело стало.       Он никогда не выносил чужих слез, все рвалось внутри, но ртом каждый раз говорил какую-то неуместную грубость или несусветную глупость, поэтому, наученный печальным опытом, обычно он предпочитал молчать. Да и сам он не плакал. Вернее, плакал, конечно, но мог пересчитать все эти случаи по пальцам одной руки, и вся его пятерня была оклеймлена потерей кого-то из близких или очень близких. Он не понимал, как можно было лить слезы по другим поводам и, несмотря на это, плача даже по поводу, при котором он разрешал себе это делать, все равно даже тогда чувствовал себя мерзкой размазней.       Жаль ее… приложил ее хорошо. Жаль… «Вот оно. Попался. Захлопнулось. И хотя ты все еще с Улицей, знай, что это тебе авансом, за прошлые заслуги. А сейчас изволь отрезать ногу, вспоротую ржавым гвоздем. А зассышь — кабзда тебе. Хуй тебе, а не Улица. Уходить надо, уходить. Лучше уж поздно, чем вообще никогда», — он, стиснув зубы, покорно слушал нотации грохочущего рокота в голове, но ничего не предпринимал: вразрез мыслям его руки сами обхватили ее, прижав крепче. Приник головой к ее спутанным волосам. Прикрыл глаза. Только чувствовал, как намокло плечо и как пара соленых капель стекли вниз по коже. Наверное, время воистину удивительная штука: ты знаешь, что скорость его течения, что бы ни происходило, всегда одна и та же. Все одно. Но почему-то сейчас оно расплывалось и, превращаясь в вязкую тягучую массу, медленно перекатывало секунды, минуты…       А она все висела на нем, не выла уже, лишь тихо скулила, и все никак не могла отцепиться. Она пахла холодом, пахла свежестью ран и болью, нанесенной жестокой реальностью, она пахла Улицей, ее липкой кровью, искореженными жилами, жестокостью случайностей, которые та преподносила из раза в раз, все сильнее озлобляясь и свирепея. Раньше, когда, к его сожалению, Турбо удалось почувствовать запах ее кожи, она источала легкий аромат подсушенных прохладой осени увядающих цветов, слившихся воедино с едва уловимыми нотами чая с лимоном и медом. Турбо понятия не имел, сколько времени прошло, но его затекшие, покрывшиеся сотнями мелких иголок икры стали маркером того, что он с Аллой просидел так достаточно долго, чтобы их неуклюжие объятия перестали казаться лишь проявлением дружеского человеческого сострадания, окрасившись совершенно иными, неприемлемыми оттенками.       — Валер… — шепнула она.       Он ответил не сразу, по ушам резанул этот шепот. Вернул из мыслей в реальность.       — Че? — набрав в голос побольше отстраненности, спросил он. Молчание. Он выдохнул, мысленно поблагодарив за то, что она больше ничего не сказала, потому что никакие слова, даже самые искренние, никак не изменили бы того, что произошло, как и не изменили того, что он снова был в ее квартире и теперь уже сам обнимал и прижимал ее.       Однако последнее он оправдал для себя тем, что она сама на него навалилась, а ему ничего другого делать не осталось, кроме как обхватить ее завернутое в кожаное коричневое пальто дрожащее тельце. Не оттолкнешь же ее, упадет ведь. Потянул вверх ее за собой. Встали вместе. Алла медленно перешагнула сапоги. Кровь бурным потоком вновь хлынула в его ноги, чуть не подкосив их. Он покривился. Алла взвизгнула, когда сняла с левого плеча пальто, которое, зацепив спутанные пряди волос, потянуло их за собой. Опасливо приложила ладонь к уху.       — Че там? — он вопросительно кивнул.       — Не знаю… — на ресницах опять задрожали слезы. Надтреснутый голос жалобно, как у побитой овечки, заблеял.       Он сделал короткий шаг вплотную к девушке и, не касаясь ее лица, аккуратно приподнял мокрые, слипшиеся от снега и крови волосы.       — Сережки были?       — Д… да… а? — голос опять сорвался, она зажмурилась, силясь опять не разрыдаться.       — Ну рванул он тебе сережку… — непринужденно поставил короткий диагноз, а в голове, лукаво сверкнув, замерцала свежесть иронично похожего случая, — а с губой че?       — У тебя? — устало спросила она. Он цыкнул, дернул губой. Не важно это.       — Где там аптечка твоя?       — На кухне… в… в верхнем ящике… не надо, я сама…       — Сама-сама, сама уже понаделала… — отчужденно насупился, когда голос, не унимаясь, снова противно зашипел: «Понаделала да так, что ты теперь еще и прислуживаешь ей, позорище». Турбо ушел, оставив девушку в коридоре.       Алле, то ли от усталости, то ли просто оттого, что не было абсолютно никакого желания лишний раз содрагать воздух своим присутствием, совершенно не хотелось двигаться, и только колени мелко дрожали, подтверждая реальность произошедшего. Теперь она думала только об одном: скорее бы этот день закончился. И хотя действительно можно было сказать, что все обошлось, что ей повезло отделаться лишь испугом и достаточно легкими травмами, что все это забудется, сотрется, но сейчас, каждый раз, когда веки накрывали тьмой глаза, перед ней короткими вспышками мелькало перекошенное лицо Гриши, грубость его рук, давящая боль в ребрах, темнота, вспышка, хрипение, то ли ее собственное, то ли чужое, и Турбо, появившийся из ниоткуда и, как разъяренный зверь, остервенело избивавший его. Аллу испугало это.       Она никогда не видела собственными глазами такого жестокого мордобоя, да и вообще никакого не видела. А теперь, когда она, можно сказать, став катализатором, столкнулась с этим лицом к лицу, да так близко, что смогла разглядеть каждую деталь: широту размаха кулака, искривленное болью лицо, каждый звук удара, сопровождаемого мучительным грудным стоном, она почувствовала, как само собой по телу, медленно обволакивая, разлилось приятное, неизвестное ей до сих пор чувство. Оно трепетало в груди, с наслаждением питаясь лицезрением такого скорого и жестокого возмездия. Алла и сама не знала, как долго наблюдала за дракой, не отводя взгляд ни на секунду. Тогда же ей показалось, пусть и на мгновение, что все нанесенные руками Гриши увечья Аллы перестали болеть, мышцы наполнились силами, а шокированный мозг, нашедший в этом кровавом зрелище нечто притягательное, насытившись обрушенным на обидчика гневом чужих рук, ликовал.       Но все же пелена наваждения скоро спала, сменившись леденящим ужасом от вида озверевшего лица Турбо, от безжалостных ударов и каменной хватки его рук. Он словно не замечал Аллу, нет, он не видел и не слышал вокруг себя ничего и никого, и, кажется, и вовсе не был собой.       Сейчас она совсем не знала, как переварить произошедшее. Если в случае с Турбо девушка подозревала, думала, что он может вот так, хотя, конечно, думать и видеть вживую — совершенно разные вещи, и эта разница ошеломила ее, то вот обнаружить что-то особое в себе, звериное, кровожадное, пожалуй, было по-настоящему неприятным, обескураживающим. Но когда от этих размышлений холодные мурашки мелкой россыпью поднялись по рукам Аллы, девушка быстро успокоила себя тем, что воспоминания о недавних событиях рваные и нечеткие, и, возможно, это она сейчас, находясь в безопасности теплой квартиры, накрутила себя, а на самом деле там, в снегу и крови, просто окаменела от шока, не осознавала происходящего, вот и бездействовала, безропотно глядя на этот кошмар. И все же, несмотря на неприемлемую для девушки суровость способа, которым Турбо решил проблему, она была благодарна ему за то, что он пришел, и не важно, как тот там оказался, главным было то, что он, по сути, спас ее.       — Ну че ты встала-то опять?       Недолго думая, она двинулась с места, медленно переставляя ноги. Села на край табуретки. Как-то странно это все, пусто и спутанно. Как на голову это натянуть? Тубро… нет, наверное, сейчас это был Валера, который копошился в ящиках кухни, зачем-то залез в холодильник, долго ковырялся в аптечке. Он не задавал вопросов, где что лежит, не спрашивал, что делать, ничего не говорил. За его спиной девушка не видела, что именно он там делал, да и не смотрела она особо, словно вновь погрузилась под воду, не слышала и не видела ничего, лишь отдаленное гулкое эхо и боль во всем теле, самыми острыми очагами которой были ухо и щека, а про разбитую губу она и думать забыла. Он повернулся и вплотную подошел, склонившись над Аллой, держа в руках белую салфетку, вонявшую спиртом.       — Голову подними, — скомандовал Валера. Она жалобно посмотрела на него снизу вверх: его лицо выражало нечто среднее между горьким сочувствием за произошедшее и за то, что сейчас он сам будет делать ей больно, и холодной тенью отторжения, словно он совершенно не хотел возиться, сюсюкаться с ней, но отчего-то сам возложив на себя эти обязанности, стоически нес их. Мизинцем непривычно аккуратно коснулся подбородка Аллы, отведя ее голову вправо. — Ну, готова?       — Может, там зашивать надо? — проскрипела она, чуть отклоняясь от угрожающе нависшей перед глазами капающей спиртом салфеткой. Но когда представила, что в ином случае ей пришлось бы тащиться в больницу, решила: пусть он уже делает с ней, что хочет, лишь бы побыстрее.       — Щас я протру и посмотрю. Не дергайся… — он перевел, наконец, взгляд на скукожившуюся изо всех сил Аллу, которая, кажется, готовилась не к обработке раны, а к отрезанию уха. Беззвучно усмехнулся и мягко прошептал: — Просто глубоко выдохни.       Что-то мокрое и жгучее лизнуло мочку уха. Она еле сдержалась, чтоб не дрогнуть. Взглядом проследила, как он наклонился близко-близко, внимательно разглядывая последствия ношения сережек. Одну салфетку сменила другая, Валера пояснил, что нужно было немного размочить успевшую образоваться корку. Вся эта экзекуция длилась, наверное, не дольше нескольких минут, но даже они стали для девушки проверкой на прочность. Такую же сильную режущую горячую боль она ощущала, когда упала в детстве с велосипеда, поймав коленкой осколок стекла. Ох и крику тогда было. Но сейчас лишь белесый уродливый шрам — символ ушедшей Алкиной ребячливости — выглядывал из-под рваного капрона, обтянувшего ноги. И сама Алла, стиснув зубы, смиренно молчала.       — Нормально. Жить будешь. Так заживет. Не в мясо, — вынес вердикт Валера, коротко добавив: — вовремя расстегнулась.       — Больно, блин… — Алла посмотрела на него щенячьим взглядом, словно он мог снять, забрать себе всю ее боль. Мелкие слезы сами собой покатились по щекам. Наверное, просто от усталости уже.       — Терпи, и не такое видали, — ободряюще хмыкнул он, отводя взгляд. Некоторое время он еще поорудовал над ее ухом, что-то намудрил там. И без пояснений девушка поняла: повязку взгромоздил. — Челюсть как?       — Как? — округлив в тихом ужасе, глаза спросила Алла. Неужели она чего-то не заметила… что у нее, челюсть, что ли, перекошена, а не поняла она этого до сих пор просто потому, что ныло везде, и черт знает, что именно там было источником боли?       — Ну по еб… по лицу он же пизданул? Так? Пошевели челюстью туда-сюда… — показал на себе все движения, которые нужно было повторить Алле — та безропотно покорилась.       — Ну че? — кивнул он, вздернув брови.       — Нормально все.       — Зубы целые?       — Да…       — Ну и все, считай легко отделалась, — он ободряюще похлопал по плечу, слабая мимолетная улыбка тронула губы, но холодный, почти враждебный взгляд ввергал девушку в молчаливое замешательство: это из-за нее он, что ли?       — На, рот сама вытрешь, — он сунул ей очередную мокрую салфетку.       — Тоже спиртом?       — А чем? Подорожник те дать? — съязвил он, хватаясь голой рукой за чайник. — Чай будешь?       — Буду… — только теперь, вспомнив о разорванной юбке, она поправила ее, запахнув полы друг на друга. Девушка не чувствовала стеснения перед Валерой. Чего стесняться, если он наверняка уже все там видел, тем более, не без нижнего белья же она, но вот его скачущий по сторонам взгляд недвусмысленно говорил о том, что Валере, в отличие от Аллы, было неловко.       Он поставил парящую крепко заваренным чаем чашку, звонко ударив дном о стол. Сел рядом, широко расставив локти. Не смотрел на нее, будто в себя ушел. Алла осторожно отпила, словно забыв о прикушенной щеке, но та быстро напомнила о себе, отозвавшись резкой колющей болью, когда кипяток, попутно ошпарив язык, добрался до раны. Девушка сожмурилась, отставила кружку, подождала, пока неприятные ощущения улягутся, и тихо позвала парня по имени:       — Валер?       — Че?       — Закурить есть?       Валера отреагировал не сразу, наверное, даже не до конца понял вопрос. Неуверенно пошарил по карманам штанов и выложил на стол спички и пачку Явы. Девушка с опаской посмотрела на него, только сейчас задавшись вопросом: зачем он носился с ней? Не в почете у них такое. Из-под мужиков вытаскивать. А он…       — Щас папаша твой прилетит сюда?       — С чего ему? — повела плечами, сжав сигарету в противоположном от лопнувшей кожи краю губ. Достала спичку, неуклюже поводила по чиркашу: мокрый, не поджигал.       — Ну доложили, наверное, уже… — Валера забрал коробку из ее пальцев и легким движением мастерски подпалил спичку, помог девушке подкурить. Вообще-то Алла не была заядлым курильщиком, лишь в компаниях иногда баловалась, довольствуясь стрелянными у друзей и знакомых сигаретами разного качества и крепости. Она никогда не понимала прикола в том, чтобы курить постоянно: зачем? Только деньги и здоровье зазря тратить, но она не могла не отдать должное: было что-то особенное в этом своеобразном ритуале, он отвлекал, и мысли, как дым, выходящий из легких, размывались, теряя четкие очертания, пусть и ненадолго, но давали желанное спокойствие. Алла, не отрываясь, смотрела на него, и все то же, уже надоевшее знакомое чувство снова закопошилось в груди: он вроде помогал ей, вроде даже был аккуратен и дружелюбен, но он словно всем видом, пусть, может, и неосознанно, выказывал, как ему не хотелось здесь находиться. В каждом его движении, в каждом слове что-то такое, что вызывало в девушке тяготеющее липкое чувство вины за то, что он вместо того, чтобы проводить время так, как ему бы того хотелось, сидел тут с ней, еще и получил пару хороших тумаков из-за нее же. — И мужика этого опросили.       — Если живой… — сдавленно прошептала она.       — Живой-живой… — уголок губ легко вроде бы потянулся вверх, но уже спустя мгновение Валера вдруг переменился в лице, а меж бровей прорезалась тонкая складка недовольства. — Те че, его жалко, что ли?       — Тебя мне жалко, — пояснила она, когда Валера как-то недоверчиво, печально усмехнулся. — Прикроют… он же лицо твое видел? Видел.       — Так и тебя ведь спросят. Скажешь ниче не видела. Темно, — он подмигнул. Непринужденность, с которой он говорил о таких вещах каждый раз поражала Аллу не меньше, чем его способность в принципе на ходу придумывать отмазки. Неужели он думал, что миллиция представляет собой настолько неотесанное сборище идиотов, что те не смогут сложить два плюс два? Конечно, Алла и сама не слишком надеялась на хранителей правопорядка, но не до такой же степени.       — Так я с тобой бежала…       — Утащил и бросил во дворах. И дело с концом, — не дав ей договорить, он сунул в рот сигарету, заговорщицки покосившись на нее.       — Как просто у тебя это все…       — А че сложного-то? Ну так че… припрется? Мент твой.       — Не знаю, — Алла повела плечами. Честно говоря, она действительно не знала и была бы рада, если бы отцу тоже ничего не доложили. Не хотелось базар этот разводить, тем более что она последний день тут, а возвращаться ради того, чтобы участвовать в этих разбирательствах — сомнительное удовольствие.       — Не знаешь, — он нервно усмехнулся.       Девушка не нашлась, что ответить. Раны ныли. Надо бы, по-хорошему, переодеться, искупаться, а не сидеть тут и до посинения ждать, пока чай, наконец, остынет, а то ведь даже руки о кружку не погреть: раскаленная. Сейчас, наверное, они могли бы поговорить нормально, как люди, раскрыть все карты, объясниться хотя бы напоследок, ведь теперь-то уже точно это последний раз, когда она его видит. Пожать друг другу руки и разойтись с благодарностью… хотя какая уж тут благодарность, за что он мог ее отблагодарить?       — Твою мать… — Алла прикрыла лицо руками.       — Че? — бросив окурок в чайное блюдце, спросил он.       — Я ключи от комиссионки в замке оставила… — от осознания тело обдало жаром, а если кто-то залезет, вот это прощальный подарок будет Ильмире, но даже если нет, все равно некрасиво, за это такой нагоняй она могла бы получить, если бы еще продолжала работать в комиссионке.       — И че ты предлагаешь? — укор задрожал в его голосе, брови вопросительно изогнулись. Конечно, они оба, наверняка, подумали об одном: не вернется же туда Алла, после случившегося, тем более одна по темноте. Это точно должно было лечь на плечи Валеры.       Но девушка не смогла бы озвучить эту наглую просьбу: это было уже слишком, он и так… но может… Да нет, глупость это все, не надо ничего просить, сама как-нибудь разберется. Но ее многозначительный, потерянный, усталый взгляд сказал все за девушку, противореча тому, что она смогла ответить:       — Ничего… просто говорю.       — Мм… — он посмотрел на нее, поморщился, отвернулся. Долго молчал, а потом, хлопнув ладонями по столу так, что девушка вздрогнула от неожиданности, встал. — Ладно. Пойду.       — Куда?       — Разведаю обстановку… и ключ заберу твой, если там он еще…       — В… Валер… ты… — подскочила со стула, неуклюже придерживая подол юбки.       — Да сиди… в порядок себя приводи, сидишь как… мокрый воробушек.       — Валер…       Он накинул наскоро ее куртку, дутую какую-то, застегивать не стал. Нашел шапку меховую, нацепил, свою завернул в куртку и взял с собой. Зачем с собой… Стоило двери за ним захлопнуться, как зазвонил телефон. Алла взяла трубку. А там отец.       — Алла, ало, ты дома? — тревожный громкий голос загремел в динамике.       — Пап, ты домой звонишь, ну конечно дома… — в глазах отчего-то опять встали слезы.       — Я соседке звонил, не видели тебя.       — Анисе?       — Кому? А, нет, матери ее, сказала, что дочка в ДК ускакала, — протараторил он. Алла услышала тяжелый вздох, отец помолчал и тихо спросил: — Кто тебя? Кто тебя…             — Ничего, помог мне прохожий…       — А че ты с этим ускакала тогда?       — Испугались…       — А чего тебе бояться? — спросил так спросил. А что ей ответить? Она сама толком ничего не соображала тогда: побежала, куда повели, и все. Мотив Валеры был понятен, но как отцу это объяснить? Да никак. — Молчишь? Так, ладно. Щас я приеду, будешь заявление писать…       — Пап, не надо ничего.       — Пять минут.       Алла успела только кое-как умыться, стереть с волос и рук присохшую кровь, переоделась в первую попавшуюся на глаза одежду и теперь с замиранием сердца ждала, прислонив ухо к двери, не зная, кто из этих двоих вернется раньше. Не понятно теперь, какой из двух вариантов был лучшим. И ведь не предупредить Валеру никак.       Она издалека услышала, как в подъезде застучал грохот тяжелых сапог. Идея пришла мгновенно: девушка вытащила из рукава старой ветровки комсомольский платок. Смяла его и сунула за пояс брюк за спиной. Отец встретил ее обеспокоенным строгим взглядом. Обнял так, как мог обнимать только родитель. Только не заплакать. Нормально все. Теперь о другом думать надо. И как же хорошо, что Турбо вещи свои забрал, теперь она понимала, зачем: на всякий случай. Пока мужчина разувался, девушка осторожно приоткрыла дверь, накинула на внешнюю ручку платок. Может, заметит. Может, поймет.       Отец отстранился, осмотрел дочь с ног до головы, лицо исказилось чем-то похожим на сожаление и вину за то, что упустил. Неуверенно осмотрелся и, рвано вздохнув, прошел на кухню. Алла украдкой понаблюдала за ним, все-таки не был здесь с поминок, наверное, так ему дискомфортно было находиться в квартире детства и вспоминать все. А пришлось, пришлось приехать, да еще и по такому поводу, страшно было представить, что он чувствовал.

***

      — Сволочь, а… — отец снял очки, устало потер глаза.       — Нормально все, пап… — заверила она, сжимая в пальцах царапающую бумагу ручку.       — Да нормально, конечно, че вон руки дрожат, — он принюхался озираясь, — А че вот… сигаретами воняет? Ты куришь, что ли?       — Ты тоже… — она отложила ручку, съежилась.       — Ладно, сегодня можно, что уж… ну, че остановилась. Вот он зажал… тебя, — он сдавленно сглотнул, прочистил горло, — из ниоткуда взялся какой-то парень… так?       — Так… — кивнула.       — Знаешь его?       — …нет, — какая наглая ложь. Конечно, она, как и все, наверное, врала и раньше, но чтоб так открыто — никогда, те случаи можно скорее назвать недомолвками, чем по-настоящему серьезным обманом.       — И не представился? — упорствовал он, скептично прищурившись. Глупо было врать. Конечно, он точно знал, что Алла лжет, но девушка почему-то была абсолютно уверена, что озвучивать очевидную для них обоих правду и сознаваться было нельзя.       — Как-то… не до этого было… — Алла украдкой бросила взгляд на отцовские часы, словно это могло помочь ей определить: пересечется отец с Валерой или нет. Конечно пересечется, в этом нет никаких сомнений. Вопрос только в том, заметит ли своевременно Валера ее кроваво-красный сигнал тревоги, безвольно болтавшийся на ручке.       — Че ж он убежал-то… — излишне недоумевающе вздохнул он, попутно надевая очки.       — Не знаю… — немного поколебавшись, ответила девушка.       — Не знаешь, — повторил он и, нервно стуча пальцами по полотну стола, снова устремил на дочь изучающий, тревожный взгляд. Недолго поразмыслив, спросил: — Точно нормально все? А то вот одна прыгнула уже… — Алла вопросительно посмотрела на него, прогнав жуткие, заклубившиеся где-то на подкорке, мысли. — Да, с Андреем в одной школе училась… изнасиловали мотальщики, а она вон че… — снова снял очки, потер лицо, нацепил обратно, — ну, пиши дальше… Вообще-то зафиксировать… — сострадательно поджав губы, кивнул на дочь, — это все надо…       — Не хочу я ничего.       — Ну значит завтра с утра поедем.       — У меня завтра поезд, — Алла понимала, что спускать Грише то, что он сделал, неправильно. Но, представив все, через что ей придется пройти ради этого, окончательно утвердилась в том, что никакого участия в деле она принимать не будет, что тот и без ее заявлений достаточно получил за содеянное: сидел, наверное, сейчас в участке никакущий. И вообще, такое бесконтрольное употребление алкоголя, которым он запивал горести несправедливой судьбы, еще никому здоровья не прибавляло.       — Да что ж ты будешь делать… Так, ладно, что-нибудь придумаю,— Алла вяло кивнула в ответ. — Он, может, прихватил у тебя чего?       — Ну, вот сережку сорвал же, но не чтоб украсть, — едва Алла успела договорить, как шаркнула, задевая коврик для обуви, входная дверь — на пороге появился раскрасневшийся от холода, запыхавшийся Валера:       — Че дверь не закрываешь… нашел я клю… чи, — он встретился с их взглядами: сконфуженно-испуганный Аллы и негодующий, удивленный мужчины. Турбо, быстро поняв, что к чему, швырнул ключи в коридор, молниеносно сорвавшись прочь, хлопнул дверью.       — Стой… стой… — она спрыгнула с табуретки, побежала, но отец, опередив девушку, вылетел в подъезд первым, схватил беглеца за рукав. Алла отшатнулась, отругав себя за то, что по дурости своей выдала его, снова впутав в какую-то сомнительной приятности авантюру.       — Пусти, пусти, — вырываясь из крепкой хватки мента, прорычал он, — сука…       — Спокойно, молодой человек, — отец подхватил его под руку поувереннее и завел в квартиру. — Я так понимаю это ты… этот неизвестный, — он укоризненно покосился на дочь, — знакомый.       — Ниче не знаю я, квартирой ошибся, вам че надо? — возмутился Турбо, продолжив отпираться и вырывать руку. Конечно, всем было ясно, что слова эти ничего общего с реальностью не имели. Однако тон, с которым Турбо произнес эти слова, и выражение его лица выдавали в нем исключительные актерские способности. Если не знать правду, то Алла и сама с легкостью поверила бы в эту ложь.       — Ну хватит, — отчеканил отец, прошел на кухню, сел на табуретку и, выдвинув из-за стола еще одну, похлопал по ней ладонью, приглашая присесть парня. Закурил. Турбо зло посмотрел на Аллу, но та вовремя отвела стыдливый взгляд и тихо пробормотала:       — Не бойся…       — Не боюсь я, — недовольно шикнул он, сбросил с себя шапку, куртку и, покачиваясь, демонстративно расслабленно плюхнулся на табуретку. Открыто посмотрел в глаза менту. Алла подняла ключи, прошла за ним, вернувшись на свое место. — Заяву катаешь? — пренебрежительно бросил Тубро, заметив расписанный каракулями лист бумаги. Алла подняла взгляд на отца в поисках поддержки.       — Тише… Я ее попросил.       — Ясно. Че от меня надо-то? — не глядя на мента, сухо спросил он.       — Свидетелем будешь…       — Не буду я никем. Крыса я, что ли? — пережевывая желваки, прошипел сквозь зубы Турбо, прокалывая мента враждебным взглядом.       — Так, понятно… — выдохнул дым Ильдар, стряхивая пепел на чистое блюдце. — Значит слушай: в данной конкретной ситуации я тебе не враг. Это ясно? — он посмотрел на них двоих: оба сидели как на иголках, как два сорванца, уличенных в хулиганстве, только один робкий, а другой больно настырный. Ильдар, отметив эту схожесть, усмехнулся сам себе. — Молчишь… так… ну че такие напряженные? Пойду музыку включу, зря, что ли, магнитофон покупали… — как ни в чем не бывало буднично и даже с легкой улыбкой пролепетал он, встал с места и добавил, сверкнув очками, — а вы тут пока определитесь, знакомы вы или нет.       — Это отец твой? — злобно процедил он, Алла утвердительно кивнула. — Чета не припомню, чтоб ты говорила, что батя твой майор… — досадно хмыкнул, заворчав, — мент, блять… Сама позвала его?       — Нет.       Из зала зазвучала музыка. Опять Мираж этот надоедливый завыл. Алла думала, что отец вернется сразу, как только включит магнитофон, но он не торопился к ним присоединяться.       — А че ему от меня надо? — Турбо понизил голос, наклонился, прижимая локти к столу. Воспаленный, как у загнанного в угол зверя, взгляд, поймав жалобный и потухший взгляд виновного в произошедшем, безжалостно буравил в Алле дыру.       — Ал, ты че сама, что ль, провод сделала? — гулкий голос отца раздался откуда-то из глубины квартиры. Втянув побольше воздуха в через застуженное горло, она крикнула в ответ:       — Нет… попросила там… знакомого… — уже после поняла, что только проглотила крючок, подкинув отцу больше поводов подозревать ее в откровенной лжи. Покосилась на Турбо, но он, кажется, постепенно смирялся с ситуацией и своим положением в ней. Алла ответила вполголоса: — Не знаю.

…моя рука.

Шанс тебе дается только раз.

      — Заболтай его, я сольюсь по-тихому… — шепнул он, кивая в сторону зала. Алла неровно выдохнула, нервно теребя пальцы.

На миг все лучшее отдаст,

Вместе мы не случайно…

      — Ну вот, так лучше, — снова раздался голос отца, он вышел. — Да же? — губы расплылись в неестественной, натянутой улыбке, он окинул Турбо взглядом. — Ну не буду я у тебя ничего ни за тебя, ни за пацанов твоих спрашивать. Будешь, раз уж так у вас это называется, неизвестным прохожим… — остановился в проходе, преграждая путь.

Но после нашей встречи

Все будет всерьез…

      — Не буду я ниче…       — Пошли-пошли, — он закивал, приглашающее махая рукой.

Оставить стоит старый дом,

Что был твоим так много лет…

      — Куда? — вероятно, ожидая подвоха, он увереннее расселся на табуретке.       — Да здесь-здесь… не ссы, — подхватил парня за руку, чуть ниже локтя, потянул за собой.

Звезды нас ждут сегодня

Видишь их яркий свет

      — Не пойду, — Турбо дернулся, упрямо уперевшись ногами в пол.       — Давай это… — отпустил его руку, — спокойнее, ничего те не будет.

Люди проснутся завтра

А нас уже нет…

      Он сдался, спрятав озлобленный взгляд в тусклых зрачках Аллы. Они вышли, скрывшись за входной дверью. Немного погодя девушка на цыпочках прошла в прихожую, прислушалась, украдкой заглянув в узкую щель: они стояли на лестничном пролете: — Что Аллу вытащил из-под ублюдка этого… — он заговорил тихо, то ли от того, чтоб внимание соседей не привлекать лишний раз, то ли от того, что язык с трудом поворачивался, чтоб мотальщику такие слова говорить, — спасибо, — Турбо скривился, закатывая глаза. — Не как мент тебя благодарю. Как отец… надавал ты ему, конечно, не слабо… радуйся: мужик этот, как мне пояснили, не в кондиции вообще, твоего лица не рассмотрел, ток шапку запомнил, — сухо пояснил Ильдар. — А это ерунда, — посмотрел на него с прищуром, призадумался, спросил: — Давно ее знаешь?       — Кого? — неохотно протянул Турбо.       — Аллу, — брови вздернулись, он опустил подбородок, избавившись от мембраны очков, заглянул Турбо в глаза, и повторил снова: — Аллу.       — Нет. Впервые вижу.       — А если у нее спрошу? — он вытянул из кармана кителя сигареты, предложил Турбо, но тот лишь скептично покосился на него и, достав свои собственные, закурил.       — И она впервые видит, — уверенно настаивая на своем и не скрывая неприязни, Турбо выдохнул едкий дым прямо ему в лицо. Но, кажется, майора, прекрасно понимавшего повадки таких, как этот индивид, столь ерундовыми жестами было не пронять.       — Да? А что за ключи ты ей вернул?       — В замке комиссионки забыла...       — Ишь ты… и не было желания прихватить там что-нить?       — Ну было, — он нахально усмехнулся.       — И взял?       — Нет.       — Ладно… она сейчас допишет. Ты иди… хоть поешь, — Ильдар снова подтолкнул Турбо в плечо, тот потушил сигарету о побелянную стену подъезда, но не сделал и шагу. — Давай-давай, иди, — пихнул снова уже более настойчиво. — Слушай, а мы с тобой случайно нигде не пересекались, а? — Турбо криво посмотрел на него и, ничего не ответив, подчинился и неторопливо зашагал вверх по лестнице.

***

      — Все, пошел я… а ты, — Ильдар подозвал Турбо к себе коротким жестом руки, тот закатил глаза и нехотя подошел, — посиди с ней, и чтоб без происшествий, понял?       — Ага, — демонстративно отвернувшись буркнул он.       Прихватив портфель, Ильдар набросил пальто и закрыл за собой дверь, а через секунду открыл снова: бросил красный платок на скамейку. Зыркнул напоследок дочери прямо в глаза. Всего мгновение, но по наметившейся морщинке меж его бровей Алла поняла, что отец знал все с самого начала, хоть и ничего напрямую не сказал. Вот нравилось же ему играть в эти игры и чего ему все неймется.       Ну вот опять. Опять одни. Опять вдвоем. Запертые в этой квартире, как в клетке. Как мышь с кошкой, и не сбежать от него, и не выгнать… Вот тебе добрый вечер, как и хотела… и снова смотреть на него, говорить что-то. Да как?..       — Давай… может… посмотрим чего? — несмело промямлила она, лишь бы хоть чем-нибудь заполнить наседавшую тишину.       — Ну смотри… — равнодушно бросил он.       — А ты? — приняв на свой счет его реакцию, она опустила взгляд. Почувствовала, как к горлу вновь подступил ком.       — Не хочу я ниче.       — Я тоже тогда не буду…       — Выпить у тебя есть? — он вновь повернулся к Алле, смотря куда-то сквозь нее.       — Ну… есть…       — Сама будешь? — сфокусировал на ней прямой взгляд.       — Д… да… на нижней полке в зале, — она поджала плечи, печально насупилась, но, очевидно, Турбо не было больше дела до нее: он, не сказав больше и слова, ушел. Выключил магнитофон. У Аллы в ушах монотонно запищали мелкие мушки.       Надоело уже все. И пережевывать одни и те же мысли надоело. Непостижимый он какой-то. Не понять его умом. Вроде говорил спокойно, сдержанно, а все равно весь такой дерганый, сам не свой. Отпустить его надо. А так неохота, даже несмотря на все его гнетущее недовольство, одной оставаться. Если алкоголь удержит его в квартире хотя бы ненадолго — пускай. Турбо вернулся. Расставил бокалы, разлив по ним вино, сразу опустошил свой. Алла, вцепившись пальцами в хрустальную ножку, задумалась.       — Ты че?       — Валер… — проскрипела она, разглядывая блеклые разводы на бокале.       — Да ты мне весь вечер уже Вале… — он вспыхнул раздражением, кривя в пренебрежении губы.       — Спасибо.       — Ага, — он безучастно кивнул, словно ее благодарность, как никому не нужная формальность, никуда ему не уперлась, Турбо налил снова и, не раздумывая, опрокинул бокал.       — Ты… — начала она, не сводя глаз с его резких дерганых движений и перекошенного от негодования лица, тщетно старавшихся скрыться под туго натянутой маской безучастности и равнодушия. Слишком яростно он сжимал бокал и слишком быстро опустошал его. Слишком очевидным и даже немного обидным было то, как не хотелось ему находиться здесь. Или, может, он просто переживал и теперь пытался заглушить, забыть произошедшее… А вообще-то, по-хорошему, Алле бы уже оставить эти ничтожные попытки его понять, — ты прости, что так…       — Все уже, расслабься, — Турбо отмахнулся, кивнул на налитое для нее вино. — Пей… мож легче станет… — губы изогнулись почти презрительно, едва ли сумев выдавить из себя что-то, указывающее на то, что Турбо, абсолютно точно заметивший ее неважное состояние, вынужден был с ним считаться, а главное — сочувствовать ему, — скукожилась вся.       — Может, тебе денег дать?       — За что? — он холодно усмехнулся, подливая себе еще.       — Ну… за спасение…       — Ты че, головой ударилась… — цыкнул, замолчал, — не надо мне ниче… — закурил, отстраненно произнес: — Ты, может, спать хочешь? Есть?       — Ничего не хочу, — Алла подтянула ноги к груди. На табуретке этой и правда, как воробей на жердочке. Покачалась недолго и спрыгнула, скрывшись за стеной, отделявшей зал от кухни. Девушка включила магнитофон, сделала потише, чтоб соседи не слышали. Плюхнулась на диван, свернувшись калачиком, закуталась в плед, поежилась, пожалев, что первым, что вывалилось на нее из шкафа, был шелковый топ на тонких бретелях, облокотилась на спинку. Слезы сами собой покатились по щекам. Как же страшно. И юбку так жалко, и колготки, и сережку, и себя, и… и его тоже. И что все так вышло. И не думала даже, чем обыкновенный вечер может обернуться. Почему Казань провожала Аллу вот так? Почему не могла отпустить, не выворачивая ее душу наизнанку, не оставляя на прощание ноющих ран?       Магнитофон шелестел, шуршал слабым сигналом радиоволны. Уснуть бы поскорее, чтобы приблизить восхождение нового дня, который обязательно оборвет эту сумасшедшую череду тягостных переживаний.       Турбо, неся с собой два полных бокала, прервал ее тихое одиночество, загремев деревянной шторой, плюхнулся рядом, пружины качнулись крупной волной в сторону девушки. Алла мельком глянула на него: мутные глаза, необычно расслабленные движения, мягкость рук означали лишь одно — всего за неполный десяток минут, как Алла ушла из кухни, он успел напиться. А судя по тому, что в предназначенный для Аллы бокал был лишь наполовину полон или наполовину пуст: он вылил ей остаток. Надоел, вместо того, чтобы сидеть тут и терзать ее, лучше бы все-таки ушел, но нет же, нашел кого слушать: мента.       — Ну че ты ревешь опять?       Алла отрицательно замотала головой, поджав губы. Больше не хотелось ничего говорить и напрягать застуженные связки. Она слишком измотана и морально, и физически, чтобы иметь силы сопротивляться, чтобы вновь противостоять его ужасающему обаянию, не растерянному даже вопреки его вновь разбитому лицу и тому, что теперь Алла знала, на что он способен. Если судьба всерьез решила поиздеваться над ней — пусть так. Все равно завтра все закончится, забудется, смешается в один неразделимый ком из боли, тревоги, страха. Потом она наверняка сможет даже разобрать, что и к чему там было, так что плевать. Завтра она точно проснется другой. Завтра.       — Так болит, что ль?       Снова покачала. Нет. Не понимал он, не понимал точно. И чего она могла ожидать от такого, как он? Да ничего. Но в тяжелой голове мысли, как в вязкой патоке, еле ворочались — Алла с трудом могла связать буквы в слова, поэтому обходилась лишь невербальными знаками, надеясь, что хотя бы их он заметит и поймет, а главное, не будет слишком разглагольствовать. Хотелось, чтобы он ничего не говорил, каждым словом невольно напоминая ей, кто он такой.       Пусть молчит и не размыкает пальцев рук, сцепленный за ее сгорбившейся спиной. Пусть просто побудет так, просто плечом, на которое за неимением других она вынуждена опереться. Это все, чего Алла на самом деле хотела от него сейчас. Никаких выяснений, разбора полетов, ничего, пусть молчит. Но он, как и всегда, не догадывался о ее мыслях, не мог даже близко предположить, о чем она думала, поэтому небрежно спросил:       — Ну, а че тада?       Она зажмурилась, по-детски захныкав, качнулась, наконец, упав ему на плечо. Заскулила. Носом уткнулась в его оголенную шею. И то ли ее дыхание было таким горячим, что опалило лицо, то ли его кожа была такой обжигающей, что вмиг обогрела теплом щеки и кончик носа.       — Чего эт тебя так размазало?       Алла почувствовала, как тяжело он выдохнул. Отстранился, запрокинув на мгновение голову. Наклонился вперед, отставляя пустой бокал на пол. Как бы невзначай обхватил рукой спину, непривычно бережно огладив ее.       — Страшно было, — промычала в его свитер между всхлипами.       Ничего не ответил. Нет, он не просто не понимал — даже не пытался понять. И почему тогда помог? И сидел тут зачем? Только потому, что отец попросил, опять из надобности терпел ее. «Не пожалеет он тебя. И вместо сердца у него камень», — оставив надежду образумить хозяйку, уточнил усталый голос в голове. Камень, а бьется, как живое. Турбо вдруг заговорил тихо, опаляя ухо пьяным дыханием:       — Ну позади уже все, хватит… не умерла же, — неуклюжие ободрения хуже молчания, звенящей, гробовой тишины, что так часто расцветала меж ними, — слушай, ну не умею я вот это вот… — он обреченно вздохнул, затих, задумался, казалось, смазанные вином шестеренки в его голове заработали на износ, со скрипом перетирая спутанные мысли. Наконец, он выдал нетвердое: — Потанцевать… хочешь?       Не дожидаясь ответа и будто используя это глупое предложение как предлог, лишь бы отвязаться от очередных неприятных ему объятий, Турбо медленно встал, покачнулся и, добравшись до магнитофона, с исключительно сосредоточенным видом выбрал из стопки лежавших рядом кассет одну, кажется, совсем не понимая, что именно на ней было записано, зато со знанием дела управившись с кнопками проигрывателя, наконец, включил его и вернулся на место. Откинулся на спинку дивана и, вновь став для Аллы шаткой, но все же опорой, небрежно набросил руку ей на плечо.       — Ну, вставай…       — Не хочу… — крепче прижав колени к груди, она уткнулась носом в плед.

When you find the light to an upset shade away

If you never-never let me go with every melody

      — Ну, а что я сделаю? — ноты раздражения в его голосе медленно угасали, сменяясь покорным, бархатистым тоном. — Ты всю жизнь теперь реветь будешь, раз урод какой-то домогался?

And you often were at leaving just my lifе

      — Не буду... Не танцевать под такое… слушать только.

Do you rather like to feel what is my life?

      — Ну давай слушай тогда, — он запрокинул голову и, нахмурившись, прикрыл веки, добавил: — и не реви, — Турбо посидел так не дольше полминуты, распахнул глаза, заозирался и, причмокнув, спросил, указывая пальцем на Аллин бокал: — Ты будешь?

Don’t let me go

      Девушка шмыгнула носом, обернулась, следуя направлению его взгляда, высунула руку из под пледа, отпила совсем чуть-чуть и, не задумываясь и не задавая вопросов вроде: «Куда столько?», передала Турбо бокал. Он забрал его, поколебался пару мгновений и, зажмурившись, выпил содержимое залпом.

Don’t cry tonight

      Турбо повернулся в пол-оборота, посмотрел на нее сочувствующе тоскливо, или, может, то были просто застывшие на ресницах девушки слезы, сквозь которые Алле приходилось смотреть на него, придали его глазам этот трепетный щемящий блеск. Ей точно показалось, как едва осязаемо он коснулся пальцами ее лица, смазывая тонкую мокрую полоску, прорезавшую щеку.

Don’t let me go

Don’t cry tonight

      — Ва… — несмело прошептала Алла. Он очень коротко, почти незаметно дернул головой. Не говорить ничего? А что ему надо-то? Чего это он… потянулся к ней, остановился в считанных сантиметрах от ее лица? Девушка еле слышно, одними губами вымолвила: — Зачем?       Слабый блеск в его зрачках, по всей видимости, был следствием опьянения, вызванным по неизвестной для Аллы причине его рьяным желанием опустошить бутылку едва ли не в одно горло.       Мысль о том, что его внезапная, необъяснимая жажда тактильности была итогом долгого, мучительного сдерживания себя в плотной узде неоспоримости понятий, приведшей неизвестным образом к тому, что теперь, вероятно, она, сросшись с его кожей, быстро впитавшей в себя градус спешно выпитого алкоголя, вдруг потеряла над ним контроль — почему-то казалась совершенно невозможной. Но, так или иначе, он был рядом. Снова. И в этот раз он смотрел на нее как-то по-особенному, растеряв всю враждебность: совсем не так, как раньше. Смотрел так, как смотрит странник на алое, уходящее за горизонт солнце, с тоской смиряясь с непроглядной, неминуемо наступающей тьмой, которая непременно и совсем скоро проглотит его, стоит последнему прямому лучу лизнуть остывшую землю.       Тихая рябь звуков, доносившихся из магнитофона, перестала привлекать внимание и была почти не слышна, как и едва ли уловим был далекий гул, постепенно сменивший ее: что-то незнакомое, отчего-то откликнувшись в сердце чем-то до боли родным, зазвучало из динамиков.

…my first day back in town

      Им бы перестать изводить друг друга, оставить жалкие попытки принять, смириться с дуальностью, несопоставимостью миров, в которых они существовали.       Но он был так упоительно близко, словно все преграды, разделявшие их, рухнули, растаяли невидимой дымкой, и лишь одного незаметного движения рук хватило, чтобы уцепиться хотя бы за край то и дело ускользавшего из-под пальцев миража, который, точно издеваясь, то и дело показывался совсем рядом, на поверхности воды, но стоило дотронуться ее кромки — он раз за разом исчезал. Дразнил своей доступностью и недосягаемостью.       В этот раз она, сама не понимая почему, чувствовала — не исчезнет, и близость эта не спугнет его, ведь он, кем бы ни был сейчас — Валерой или Турбо, сам сделал этот шаг. Сам стал так близко, что запах вина и сигарет мягко лизнул кончик ее носа. Так близко, что можно было рассмотреть шероховатость свежей обветренной раны на скуле, каждую трещинку на его губах, капилляры в залегших под глазами глубоких усталых тенях. Так близко, что его едва уловимое дыхание, как воздух последней ночи теплого лета, касался озябшей кожи. Могло ли оказаться, что его истинным обличием было то, каким он предстал перед ней сейчас: нежным и ласковым зверем, тем, у кого природная жестокость вырывалась на волю лишь изредка, когда того требовала окружавшая его действительность…

My biggest fear is if I let you go

You'll come and get me in my sleep

      Валера протянул линию дальше, отмечая пунктиром дрожащие вены на ее шее, очертил край ключицы, огладив неприкрытое пледом плечо, вернул на место упавшую бретель. Алла смотрела и не понимала: зачем, зачем он будоражит это все, зачем тревожит едва задремавшее лихо. В себе и в ней. Ее бархатная кожа покрылась мурашками. Он отнял руку, не отрывая глаз.       Словно в бреду, его зрачки слепо расширились — невидящим взглядом он всматривался прямо в душу, будто пытался найти там ответ на неозвученный, немой, не известный ни для Аллы, ни, наверное, для него самого вопрос. Едва дотрагиваясь, пальцы Турбо обожгли щеку, обогнув нывшую тупой болью скулу, остановились у блеклого контура ее губ: чувствительная область на рассеченной ровной полосой коже жалобно отозвалась. Кисть руки скользнула ниже, огибая грань острой челюсти, вновь вернулась к шее. Он остановился.

A crash in the night, two worlds collide

And when two worlds collide, no one survives

      Его взгляд обрел некоторую осмысленность, не достаточную, чтобы наконец сдать назад, прекратить дразнить, но вполне приемлемую для того, чтобы набраться слабоумной отважности, не остановиться на последней не переступленной грани. Он прикрыл закатившиеся глаза, слабо касаясь ее губ. Тепло и мягкость немых сплетенных языков, трепетание дрожавшего в клетке груди сердца заглушили собой мерное тиканье часов. Последний. Оскольчатый камень острыми пиками заколол и потяжелел где-то под ребрами. Последний. Кровавые шершавые корки на его правой стороне губ и ее на левой цеплялись друг за друга, размазывая соленые капли на языке. Последний. Обволакивающий жар раскаленного воздуха окутывал дрожащим знойным маревом тело, мелкими ледяными иголками защипало затылок. Не открывая глаз и отрываясь от упоительной мягкости его обветренных губ, она провела холодными пальцами по его скуле: свежая рана, которую он, кажется, даже не обрабатывал ничем: корочка, запекшаяся кровь и гладкая, такая неестественно нежная кожа вокруг, нетронутая дракой. Руки сжали его плечи, сомкнулись за шеей в замок, потянув к себе. Податливый и мягкий, он не сопротивлялся, наоборот, словно ждал, когда она сама толкнет его к этому, уводя все дальше и дальше от неизвестно кем отмеченной черты.

…the reddest of reds, bluest of blues

      Шелковистые кучерявые волосы, крепкая жилистая спина, ощутимая даже через плотную преграду его свитера. Тень век снова укрыла от реального мира, и упоительная привлекательность того, что мелкими звездами вспыхивало под упавшей на глаза темнотой, манила зовя за собой. Тяжесть его тела, тепло ласковых рук, чувственность сбитого хриплого дыхания, тихий скрип дивана. Невесомость прикосновений сменилась нетерпеливыми пылкими ласками.       Он склонился над ней, их затуманенные взгляды на мгновение встретились: Алла знала, что значил такой взгляд, исполненный истомы, разгоряченный желанием, он то ли просил позволения, то ли молил о пощаде. Его взъерошенные волосы подсвечивались блеклым ореолом, он точно не был собой, никем из тех двух, кого она знала.

My biggest fear is if I let you go

You'll come and get me in my sleep

      Как за этой холодной, эгоистичной, насмешливой гримасой все это время могла хорониться пылкая нетерпеливая юность робости движений, деликатность, с которой он прикасался к ней… натянутая кожа тонких ключиц снова загорелась под его губами. Легкая ткань блузы девушки едва ли скрывала соблазнительные очертания молодого тела. Его шершавая ладонь, раскачиваясь на узких хребтах выделявшихся ребер, скользнула по оголившиейся талии вверх. Так хотелось ему покориться, как же ему не повезло не знать, какой на самом деле властью он обладал над ней, как пленял мрачным очарованием, путал, ничего для того не предпринимая, если бы он только знал, то…

Come and get me

      Она инстинктивно изогнула спину. Плед соскользнул с дивана, упав рядом со сброшенным на пол свитером, холодный сквозняк рассыпал по животу горсть мурашек, совсем скоро сменившись опаляющим всепоглощающим теплом: их подтопленные жаром восковые тела соприкоснулись, плавясь и млея друг от друга. Гладкая кожа иссеченных венами рук Валеры скользила под ее робкими дрожащими пальцами.       Блуза, задравшись бесстыдно высоко, так неуместно сковывала движения. Щекоча изнутри ломкими крыльями, затрепыхались обезумевшие от распылявшихся в ее животе языков пламени поденки, переполненные воздухом от частого дыхания легкие горели, все сильнее раздувая и без того казавшимся стойким, огонь…

Come and get me in my sleep

      Грудь сдавило тисками, затылок покрылся мелкими иголками, сердце заколотилось, как сумасшедшее отстреливало гулкими ударами пульс в ушах, в мозгу что-то закипело, заворошилось, протестуя. Алла почувствовала себя зажатой меж двух каменных плит и оставленной без возможности вырваться. Панический страх, ледяной водой смывая всех мотыльков, потушил костер, оставив после себя пепелище. Гриша! Девушка распахнула глаза.

Come and get me

Come and get me in my sleep

      Лампа накаливания в настольном светильнике лопнула и, рассыпав вокруг себя прозрачные тонкие осколки, обнажила изуродованную сожженную вольфрамовую нить. Зал погрузился во тьму, разрезанную ровно на пополам холодным лучом света безразличного глаза луны.       — Нет, нет! — она испуганно оттолкнула его от себя, подбирая ноги к груди и закрывая лицо руками, захныкала, — Не надо… не могу, не могу, прости.       Валера отстранился, сев на край дивана. Его неровное дыхание в зябкой тишине обволакивало комнату слезоточивым туманом дыма навсегда потухшего костра. Тревога, придавившая ее желудок к позвоночнику, слегка поугасла, когда он, ничего не сказав, нашарил на полу свитер, надел его и молча поднялся, уходя на кухню.       Она не знала, нужно ли объясняться: с одной стороны, Алла оставалась верной суждению о том, что не обязана ему ничем, и нет ничего страшного в том, что все закончилось, не успев начаться, но с другой — вязкое, гнетущее чувство вины, которое Валера, сам того не ведая, навязывал ей и которое, опираясь на собственное убеждение девушки в том, что он до сих пор по-настоящему не понимал, каково ей было оказаться такой беззащитной под грузным мужиком там, на улице, на Улице, характер которой Турбо, в отличие от Аллы, прекрасно знал и умел с ним обходиться как никто другой, терзало ее, принуждая прояснить ситуацию и ответить за то, что случилось. Его тень скользнула мимо и, мелькнув в блеклом луче света, скрылась за дверью балкона.       Она бы поняла, если бы он, снова выйдя из себя, вылетел из ее квартиры, но Турбо оставался здесь, снова лишая Аллу возможности уловить причинно-следственную связь его поведения. Он зол на себя за то, что, вырванный из упоительного беспамятства приступом Аллиного страха, вдруг осознал, что натворил, или зол на нее, что она оборвала этот страстный порыв опьяненного сознания? Последнее, конечно, представлялось девушке маловероятным.       Алла так хотела, чтобы Валера молчал, но теперь, когда он так несвоевременно последовал ее неозвученному желанию, сделал из безмолвия, в котором они оказались, особый способ насилия над ней, заставляя жалеть о том, что она посмела хотеть именно этого. Нет, ей определенно стоило высказаться, раз он не решился сделать это сам, поэтому, успокоив дыхание, девушка обернулась в плед и вышла за ним.       Густой дым, вырываясь из его легких, клубился в холодной, завывающей ветром ночи. Свет уличных фонарей подсветил кривую линию его безмолвного, высеченного из камня профиля. Турбо продолжал игнорировать ее и даже не моргнул, когда Алла, хлопнув подхваченной сквозняком дверью балкона, несмело подошла к нему. Окинув его взволнованным взглядом еще раз, она позволила себе уткнуться лбом в крепкое плечо. Валера не отшатнулся, не качнул головой, стоял как вкопанный. Пальцы похолодели, а еще минуту назад сформулированная в тепле квартиры мысль в ее голове запуталась в казавшихся теперь абсолютно не связанных друг с другом словах, рассыпалась, как заледеневшие лепестки розы под неумелыми прикосновениями грубых рук. Зажмурившись, Алла смогла выдавить из себя лишь жалкое:       — Прости.       Тихий смешок, припыленный невысказанной горечью, легко слетел с его сомкнутых губ.       — Не за что извиняться, — быстрый и неожиданный ответ, как груз, упавший с плеч, зародил в глубине души покатую волну окрыляющего чувства, возникшего из ниоткуда от такой короткой, бездумно брошенной фразы: Алла не сдержалась, чтобы не поддаться искушению проложить:       — Я… я просто, ну, понимаешь, когда он… — зашептала она, надеясь скрыть нарастающую в голосе дрожь.       — Понимаю. Не продолжай, — сухо ответил он, чуть дернув напрягшимися плечами. Сердце что-то укололо, было не ясно, он с заботой о ней не хотел, чтобы девушка вновь вспоминала произошедшее за комиссионкой, или ему самому просто было противно вспоминать об этом, но, чтобы не рисковать и не травить лишний раз душу, уточнять она не стала, ведь главным было то, что он все еще был рядом, все еще сносил ее присутствие и даже говорил с ней без упрека. Валера покосился на нее и, задумавшись о чем-то, отвел взгляд, выдыхая: — Не говори, что хочешь, чтобы…       — Останься, — не заметив сквозившей в его голосе мольбы, она перебила его тихим шепотом.       Турбо нахмурился, болезненно прикрывая глаза, тяжело выдохнул и, будто собираясь с мыслями, затих, вглядываясь в вихри подбрасываемого ветром снега, сверкавшего в свете желтых фонарей. Алла подняла на него вопросительный взгляд, когда Валера, наконец, повернулся лицом к ней, вновь гипнотизируя ее магнитизмом своего особенного, ни с чем и ни с кем не сравнимого противоречивого очарования. Тишина снова затягивалась, и оставшаяся без ответа просьба девушки рассеялась в этой тишине. Он смотрел на нее мучительно устало, в потухших зрачках едва заметно отражались темные очертания девичьего лица. Дым, выпущенный из его расслабленных губ, щипал в носу.       Не в силах отвести взгляд, Алла сглотнула подступивший к горлу ком неловкости, впервые почувствовав себя по-настоящему нагой перед ним: он всколыхнул в ней что-то, заставляя вспомнить забытое, трепетное, оставленное в прошлом чувство первой окрыляющей и разрушительной влюбленности, когда неокрепшая, робкая юность сталкивается с ответными чувствами, когда ты вдруг видишь в другом то, о чем думаешь сам, когда тишина между вами говорит громче слов, становится интимнее поцелуев, ценнее самых дорогих подарков. Сердце тревожно забилось, когда Турбо, затянувшись напоследок истлевшим окурком поглубже, не глядя швырнул его в открытое окно.       Горячий пар, смешавшись с остатками табачного дыма, снова коснулся ее лица. Она видела и была почти уверена: он словно решался на что-то, примерялся, искал ответ, но, кажется, никак не мог его найти и только смотрел измученно, с налетом болезненной, изнуряющей злобы, как взгляд обессиленного долгой погоней, раненного, загнанного охотником в угол, хищника, не готового ни принять смерть, ни продолжить борьбу. Валера сделал короткий шаг навстречу, уронив голову на ее плечо, обнял ослабевшими руками кокон колючего пледа.       Его дыхание больше не грело ее, не обжигало, а рваные вздохи были похожи на беззвучный изможденный плачь, когда и слезы не идут, и сдерживать в себе тяжесть тревожных переживаний нет больше сил. Когда Алла почувствовала, как его пальцы сжали грубую ткань за ее спиной, только тогда позволила себе обнять его в ответ. Широкая сгорбленная спина под ее ладонями рвано поднималась и опускалась, словно пыталась найти под ее тонкими пальцами недостижимый покой. Она, определенно, совершенно не понимала его. Девушка могла воспроизвести в голове, наверное, все что угодно, была морально готова к любому его поступку, но точно не к тому, чтобы он вот так самозабвенно, без оглядки прижимался к ней, как истощенный бездомный щенок, прибившийся к неравнодушному прохожему, из своей добросердечности бросившему тому кусок хлеба.       Но в голове сама собой завязалась мысль, затягиваясь узелками колючей проволоки тонкой связи между тем, что сказал ей отец, и тем, кого она так беззаветно заключила в объятиях. Не сумев удержать возникший в сознании вопрос, она проигнорировала его неуместность и, как ей показалось, начала издалека:       — Валер? — он медленно качнул головой, утыкаясь носом в ее шею. О, каких же нечеловеческих усилий ей стоило проигнорировать ужалившие тонкую кожу мурашки. Она неровно выдохнула, силясь не потерять все едва собранные в кучу мысли снова, — отец… сказал… сказал там…       Он отшатнулся, словно и не было никакого момента слабости, настигшего его так невовремя. Турбо кивнул сам себе, криво улыбнулся и, достав очередную сигарету, сжал ее в зубах.       — Ну и че сказал-то? — уставился в дыру распахнутого окна, снова оставляя девушке довольствоваться лицезрением профиля, перекосившего недовольством лица. И как человек, который только что выглядел совершенно измученным, таким уязвимым, теперь с неподдельным ожесточением и отвращением в лице бесцеремонно давил одним лишь тоном голоса?       — Там девочку из музыкалки нашей изнасиловали, ты… ты знал? — потупилась в сжимавшие край пледа пальцы, но, будь ее воля, обязательно скрестила бы их за спиной, молясь о том, чтобы Валера не имел об этом и малейшего понятия. — Она с Андреем училась…       — Ну и? — он скривился, затягиваясь тревожно мерцающей на ветру сигаретой.       — Ну… то есть знал? И не сказал, — внутри что-то задрожало. Алла прекрасно понимала, что такие новости в Казани всегда расходились очень быстро, люди радостно передавали друг другу сплетни, словно перетирание костей другим было особенным и крайне приятным видом досуга, а значит, и Валера мог сказать ей. И единственной понятной и одновременно ужасающей для нее причиной почему он не сделал этого: он был к этому причастен.       — Я тебе докладывать, что ли, все должен? Те какое дело вообще? — его брови раздраженно изогнулись, он посмотрел на нее так, точно она действительно не должна была этим интересоваться, а тем более переживать.       — Он сказал, что с группировщиками была, а раз жила где-то здесь, в районе, значит… с вами, да?       — Сказал-сказал, мало ли че он тебе там напиздел… — короткая пауза, показавшаяся девушке завершением его мысли, оказалась предназначенной лишь для того, чтобы он мог сделать очередную тягу и снова продолжить, не скрывая ехидства: — ну, была, и че?       — Это… — снова проглотила подступивший к горлу ком, — это вы сделали?       — Мы? — подавившись дымом, он прокашлялся и, натянуто улыбнувшись, спросил: — Ха, это тоже тебе отец сказал? — словно ожидая ответа, Турбо замолчал, но не получив его, стянул улыбку с лица и вполне серьезным тоном пояснил сам: — Нет, Дом Быта. Ты чего хочешь-то?       — Ничего, просто узнать хотела, а… ты так легко об этом говоришь, — она бросила на него косой взгляд, надеясь, что он все же сопереживает, скрывая истинные чувства под маской вопиющего безразличия.       — А че тут сложного… — затянувшись последний раз он бросил бычок в окно, облокотился плечом на раму и безучастно произнес: — Да и че тут обсуждать, если в окно уже вышла.       — Валер, ей четырнадцать было, — взывая к наглухо заколоченной совести, напомнила она. Во рту пересохло. Захотелось стереть из памяти только что услышанное неприкрыто бессовестное и хладнокровное суждение, не способное уложиться в Аллиной голове ни под каким углом.       — Ой, как же вы заебали, — он цыкнул, раздраженно выдохнув, — и че?       — В смысле «и че»‎, ребенок… — Алла опешила. Циничность, с которой он говорил о таких вещах, поражала, она не понимала: неужели дурацкие понятия могут быть всепоглощающими настолько, что становятся важнее даже жизни, не говоря уже о том, как он относился к тому, как другие обошлись с девочкой.       — Ал, я тебя щас по-человечески попрошу: перестань, — прямая и спокойна фраза, одинаково похожая и на вежливую просьбу, и на недвусмысленное предупреждение, слетела со стиснутых губ.       — По-человечески? — пропустив мимо ушей, что он впервые смог произнести ее имя, она вспыхнула отчаянной, разочарованной злостью, когда последняя капля чаши терпения переполнила край. — А ты сам можешь по-человечески? Ты так об этом говоришь, будто это обыденность какая, будто это в норме вещей. А если твою мать так, ты бы тоже ичокал стоял?       За доли секунды и без того недовольное неприятным разговором выражение его лица исказилось злой, истеричной гримасой, казалось, куда более свирепой, чем та, которую она видела, когда Турбо с особым упоением избивал Гришу. Алла думала, что те эмоции были исполнены всей ожесточенности, на которую только мог быть способен человек, но нет, ей не посчастливилось столкнуться с бóльшим злом: в его глазах яркими факелами словно сосредоточился гнев всего мира, готовый в любой момент обрушиться на нее со всей своей кровожадностью. Она ошарашенно смотрела ему в глаза сквозь пелену застлавших помутневшие зрачки слез и не могла поверить, что это по-настоящему произошло, что пугающий и завораживающий гнев, еще несколько часов назад заслуженно направленный на Гришу, тот самый, его гнев, который спас девушку, теперь обратился против нее.       Турбо схватил крепкой пятерней ее лицо, вжимая пальцы в кожу — прокушенная щека впечаталась в стиснутые зубы, наполняя рот металлическим солоноватым вкусом. Покрывшиеся тонкой свежей коркой, смятые губы заныли — Алла заскулила, широко распахнув испуганные глаза, обхватила пальцами его каменное предплечье. A голос сознания, будто покинув девушку окончательно, предательски молчал. Слезы, соскользнув с ресниц, сами собой потекли по щекам, смешиваясь с мелкими каплями выступившей крови, скатывались к его горячей руке, все сильнее впивающейся в челюсть. Нет, он не сделает ей ничего. Не сделает больше, чем уже сделал. Не сможет. Не сможет. Склонившись над ней, он не своим голосом процедил сквозь зубы:       — Закрой рот, шлюха.       Мышцы на его шее лихорадочно дрожали от напряжения. Алла не сразу нашла в себе силы сорвать с лица его ладонь, и Турбо, опередив ее, разжал пальцы, скрыв взгляд, едва выражавший смятение и сожаление о содеянном. Он качнулся, слегка задев Аллу своим плечом, быстрым шагом вышел за порог балкона.       Она выскочила за ним, нагнала и, усыпая его спину россыпью размашистых тумаков, для Турбо наверняка казавшихся скорее детским лепетом, дракой малышни в песочнице, чем настоящими ударами, требующими незамедлительного ответа, вторила его торопливой поступи, направленной в сторону выхода.       Теперь, когда все рамки, которые делали их взаимодействие хоть немного похожим на общение нормальных людей, с треском разлетелись, она позволила себе высказать, не подбирая слов, вскипевшее в ней негодование:       — Почему ты молчишь? — голос сорвался в высокий, лающий крик, смешанный с истерическим нервным хихиканьем. — А знаешь, мне плевать! На всех, а на тебя особенно! Слышишь? — конечно, он все слышал, но, натягивая на ноги кроссовки, стойко игнорировал все слова. — Господи, да я просто счастливица, что уезжаю из этой дыры. Завтра меня здесь не будет! Понял?! Завтра! — победно прошипела она. — Пещерные люди! Как вы мне все надоели. А ты… знаешь, продолжишь гнить в своих гребаных понятиях, со своими долбаными группировками и… — осеклась, наполнила опустошенную грудь воздухом, чтобы снова продолжить, когда Турбо, открыв ключом дверь, обернулся — ее ладонь, занесенная для очередного удара, вдруг сама остановилась.       Они встретились взглядами. Всего лишь на мгновение. Он смотрел на нее почти беззлобно, тоскливо. Алла не думала, мог ли он сожалеть о том, что сделал, или о том, что сказал. Да и какая разница, если теперь они оба, кажется, окончательно разбили в кровь лбы: он — столкнувшись с неприступной стеной понятий, а она — о прозрачное растрескавшееся стекло собственных принципов.       — Скатертью дорога, — на покрывшемся восковой маской лице больше не дрогнула ни одна мышца. Дверь захлопнулась, обдав ее щеки коротким холодным порывом ветра.       Одна. Одна! Слезы, беспрестанно катившиеся по щекам, крупными каплями стекали с острого подбородка и теперь безжалостно душили, вынуждая девушку, как выброшенную на берег рыбу, отчаянно хватать ртом воздух, толкать его сквозь скованное жгучей обидой горло.       Как больно было осознавать, что все рухнувшие преграды действительно были сломлены под тяжестью вина, которое он выпил на голодный желудок. Алла не знала, да и не задумывалась, сделал он это специально, потому, что не мог иначе избавиться от своих оков, или оттого, что просто хотел, в очередной раз воспользовавшись ее уступчивостью, получить от нее хоть что-то воистину приятное для себя, или же сделал это просто оттого, что иначе не смог бы вынести вновь такого долгого нахождения рядом с ней.       О, как же она ошибалась! Какой же идиоткой она была, когда думала, что все это время он околдовывал ее, запутывал, что венцом его мастерства была доводившая до исступления мягкость, которую он претворял из себя, когда ласкал девушку на старом диване.       О нет, даже когда его горячая кожа скользила под ее пальцами, когда он обволакивал ее тело своим нежным теплом, даже это не было самым коварным и бессердечным из того, что он делал. Замок ловушки сомкнулся тогда, когда она осознанно позволила себе быть с ним, как с родным, как с тем, кому можно доверять, когда коснулась, сама не зная зачем, лбом в его плеча, наивно надеясь, что он способен на искреннюю, тихую человеческую близость, на то, что с ним можно просто быть. И все это время он просто ждал момента, когда это произойдет, чтобы… чтобы… Вот! Нет, все это ерунда, полная чушь! Весь этот долгий, изнуряющий спектакль был для того, чтобы она просто мучалась, даже не понимая, зачем и за что он это с ней делал. Она определенно совершенно точно не понимала его.       Она прокляла бы тот день, когда они впервые встретились, если бы это могло уберечь Аллу от того, во что вылилась ее беззаботная наивность, с которой она тогда говорила с ним.       Только какой урок из этого она должна была вынести? Что сердце можно не просто разбить, а планомерно, упорно, со знанием дела терзать, сжимать и отпускать, лелеять, а потом растормошить, выпотрошить из груди, пережевать и разорвать, как безжалостно треплет испорченный кусок мяса стая диких голодных собак.       В обессиленном беспамятстве она не поняла, как доползла до двери, ведущей в бабушкину спальню, свернулась калачиком и уснула беспокойным сном на холодном полу.