Six Blade Knife

I just wanna be with you

Till the final curtain falls

Just wanna be with you

Then know nothing at all

Cold nights, dark days

I wanna be with you

Wanna be with you

Chris Rea

***

Утром Чейз пришёл на работу, разбитый из-за недосыпа и с опозданием почти в двадцать минут — чего с ним ещё ни разу не бывало за эти годы. Кэмерон и Форман были уже на месте, слишком бодрые для понедельника, на его взгляд. Хаус, разумеется, ещё не появился. Чейз, хоть и был уверен в том, что не застанет его здесь раньше десяти утра, всё же ощутил укол разочарования: увидеть его хотелось смертельно с той самой секунды, как он с трудом разлепил глаза, разбуженный «сиреной судного дня»: самым поздним, и оттого самым громким будильником — на крайний случай. Чейз отключал его обычно сразу, как просыпался по штатному будильнику: «сирена судного дня» подняла бы из морозильников всех постояльцев морга, если бы Чейзу вздумалось однажды притащить её на работу. — Какие новости? — спросил Чейз, повесив куртку и отправляясь к кухонному островку, чтобы налить себе кофе. — Говорят, один реаниматолог вчера хорошо провёл вечер — аж на работу опоздал, — съязвил Форман. — Повезло тебе, что Хаус никогда не приходит вовремя. Я вообще иногда не понимаю, зачем мы приходим сюда ровно к девяти. Чейз поморщился, но отвечать на укол не стал, а вместо этого взглянул на Кэмерон, надеясь, что уж она-то проявит понимание. — Новостей никаких, — вздохнула Кэмерон, с прищуром разглядывая его, но милостиво обходясь без комментариев. — Дела нет. Мы тут коротаем время за сплетнями. Чейз кивнул, без энтузиазма болтая ложкой в кру́жке и наблюдая, как островок из пузырьков путешествует от одного её края к другому. Пить кофе на голодный желудок — дурацкая идея, но его сонный организм бунтовал при одной только мысли о еде. — И что обсуждаете? — без интереса спросил Чейз, усаживаясь за стол. Конечно, сплетни у них могут быть только про больницу — не про личную жизнь Бритни Спирс же им сплетничать. А любые сплетни про больницу неизменно сводятся к обсуждению одного человека — да только сейчас Чейз совсем не хотел обсуждать Хауса: ему и без того было слишком тоскливо. Он предпочёл бы отвлечься от мыслей о нём, заняться пациентом — да чем угодно, хоть колбы в лаборатории мыть, но не подогревать свою тоску разговорами о том, по кому тоскуешь. — Мы думаем, у Хауса роман, — заявил Форман, понизив голос и наклоняясь к Чейзу с видом заядлого заговорщика. — Мммм, — промычал Чейз, стараясь не подавиться кофе от неожиданности. Форман, загибая пальцы, стал перечислять «симптомы»: — Ну, смотри. Всё последнее время он был таким… почти благодушным, что ли. И иногда даже в приподнятом настроении — что для него нонсенс, разве нет? А потом вдруг бац! — и прошлую неделю бесился так, что я иногда боялся, что он в меня зубами вцепится и глотку мне разорвёт. — Может, это из-за ноги, — возразил Чейз, хоть и прекрасно знал, что нет — но не молчать же ему было. — Не-а, — включилась Кэмерон. — Из-за ноги он ведёт себя по-другому. Если бы ты даже не мог предположить, что ему больно — вот тогда дело было бы в ноге. — Она задумалась на секунду, постучала ногтем по столу и добавила: — И он не стал пить больше викодина. — Ты что, вела учёт? Маньячка, — фыркнул Форман. — Нет, вряд ли во всём виновата нога. Такое чувство, будто у него вдруг жизнь наладилась. А потом… потом он будто поссорился со своей пассией, понимаешь? — И кое-что другое, что гораздо более важно, — Кэмерон подняла вверх указательный палец, привлекая их внимание. — Когда, на вашей памяти, он в последний раз шутил про проституток? Форман задумался, сосредоточенно нахмурившись — Чейз тоже. Хоть он и не хотел сплетничать про Хауса, но Кэмерон обратила внимание на действительно занятную деталь, ускользнувшую от него самого. — Не могу вспомнить, — признался Форман. — Как будто давненько. Они с Кэмерон оба посмотрели на Чейза. — А чего это вы на меня уставились? — возмущённо воскликнул он. — Я что, за ним слежу, что ли, по-вашему? Не знаю я, когда он шутил об этом в последний раз, ясно? Форман закатил глаза, как бы говоря «ну и чего ты разорался?», а Кэмерон продолжила: — И вот ещё что. Он больше не шутит про Кадди. Форман кивнул, и, загибая четвёртый палец, добавил: — Он и Кэмерон стал поддевать реже. Его пошляцкие выпады вообще как будто достаются теперь кому-то конкретному, а не всем подряд, как раньше. — Знать бы, кому… — вздохнула Кэмерон. Форман загнул последний палец, и, показывая Чейзу собранный кулак, заявил: — И самое главное. Он стал — опять же, не считая прошлой недели, — следить за собой. Он как-то раз даже пришёл в выглаженной рубашке! — И у него появился парфюм, — подтвердила Кэмерон, и, смутившись, добавила: — Очень вкусно пахнет, кстати. Чейз уставился в свою чашку, делая вид, что размышляет, а сам молился о том, чтобы не покраснеть. В выглаженной рубашке Хаус пришёл в тот день, когда поленился ехать домой из отеля, и, выпроводив Чейза, остался ночевать в номере. Конечно, в тамошней прачечной ему выгладили рубашку — Чейз тоже в тот день заметил эту деталь и усмехнулся про себя, потому что это было хоть косвенным, а всё же свидетельством их связи, пусть и неочевидным для всех, кроме него. Как заметил он и то, что Хаус стал чаще пользоваться гелем для душа, который Чейз однажды похвалил за запах, а потом к этому прибавился и лёгкий шлейф терпко-сладкого парфюма — похожего на запах геля, который Чейзу так понравился. Хаус тогда ответил, что «эта штука» осталась у него после проживания Уилсона, и он не намерен возвращать ему забытое. Мол, оставит это себе, как плату за ночлег. Может, так и было — но только это не Уилсон брызгал на Хауса парфюм каждое утро. Заметил, но не придал значения Чейз и тому, что Хаус стал внимательнее относиться к своему лицу: его щетина больше не выглядела неухоженной, и, кажется, он начал пользоваться лосьоном после бритья: кожа у него стала мягче — от этого стали мягче и поцелуи. — Меня небось обсуждаете? — раздался в дверях насмешливый голос Хауса. Чейз вздрогнул от неожиданности и обернулся, не успев себя остановить — пожалуй, слишком поспешно. Впрочем, вряд ли Форман и Кэмерон разгадают причину его порыва: скорее всего, с их стороны это выглядит как испуг подчинённого, который был застукан за обсуждением своего босса этим самым боссом. Радость расцвела в груди, как розовый куст весной, и Чейз не сразу смог подавить счастливую улыбку. Хаус бросил на него беглый взгляд и, очевидно заметив выражение его лица, подмигнул — вполне типичный для него жест, но Чейзу почудилось, что в этот раз в нём было больше тепла, чем шутовства. Может быть, это просто разыгралась его фантазия, но Чейз расценил подмигивание Хауса как такое себе шпионское приветствие в стиле «пусть все думают, что это ничего такого, но на самом деле это тайный знак». — Вас, конечно, — подтвердил Форман, не отпираясь. — Вот думаем, с чего это вы сегодня при таком параде. Уж не на свидание ли собрались? Чейз и сам хотел бы знать: Хаус был в брюках и рубашке, без своих привычных джинс и торчащей из-под воротника футболки. — Ты угадал, — доверительно сообщил Хаус, приставив ладонь ко рту, будто рассказывая секрет. — Так и есть, у меня сегодня свидание. Чейз напрягся, но удержался от вопроса, а вот Кэмерон ревниво спросила: — С кем? Чейз с деланным равнодушием потянулся к чашке с кофе, стараясь не выдать, что его тоже тревожит ответ на этот вопрос. Хаус в упор уставился на Чейза — а Чейз на него. В его взгляде веселье смешивалось с пристальным, холодным вниманием — будто он скальпелем разреза́л Чейзу брюхо, чтобы изучить, что там внутри. И Чейз не был уверен, что то, что он там видит, его устраивает. С таким лицом он смотрел обычно на пациентов, но не на него. Что за чёрт? Выдержав достойную момента паузу, Хаус закатил глаза и осадил их: — С комиссией по медицинской этике, идиоты. Помните, как вы ослушались меня и чуть не угробили старушку, что ей аж потребовалась новая печень? Придётся мне теперь расхлёбывать за ваши грехи. Чейз постарался не измениться в лице. Никаких «ваших» грехов не было — был только его, Чейза, грех. Это он ослушался Хауса тогда, он подговорил остальных — и это за него Хаусу теперь придётся отвечать. Это Чейз должен был отчитываться перед комиссией — но Хаус взял это на себя. Но почему брюки, а не джинсы? Почему туфли, а не кроссовки? Разве заседание комиссии хотя бы когда-нибудь было для него причиной изменить своему стилю?.. Прежде — никогда. — Я бы пошутил, — продолжил Хаус, — что у меня, Кадди и комиссии будет сегодня тройничок, но их там пятеро, так что это, скорее, оргия. Жаль, что с камерами туда не пускают, а? — Он скинул с плеча свой рюкзак и направился к двери, но остановился на полпути: — Хватит маяться ерундой. Найдите мне дело, иначе от скуки насочиняете такого, что даже старину Хаббарда переплюнете. Уже в дверях он замер и, поразмыслив, добавил: — Впрочем, религия в мою честь?.. Вообще-то я даже не против. Продолжайте. Только в прихожан вербуйте мне не Тома Круза, а кого-нибудь посексапильнее. Джессика Альба подойдёт. — Сказав это, он вышел в коридор и удалился в направлении кабинета Уилсона. Форман ухмыльнулся своей фирменной ухмылкой, а Чейз почти наяву увидел, как розовый куст в его груди завял, едва Хаус скрылся из поля зрения. — Фуфло все ваши аргументы, — заявил Чейз, вставая из-за стола. — Он только что пошутил и про Кадди, и про тройничок, и про оргию. И его внешний вид наверняка имеет тысячу обоснований, как и сегодня — просто мы никогда о них не узнаем. Форман и Кэмерон разочарованно сникли, убеждённые логичностью его доводов. Сенсации не получилось. Чейз постарался сохранить маску равнодушия на лице, внутренне ликуя от своего обмана. Нельзя сказать, что он всерьёз переживал, что их с Хаусом раскроют — наоборот, он был бы даже не против — просто обвести кого-то вокруг пальца оказалось уж слишком забавно. Кажется, я начинаю перенимать его привычки. — Куда это ты? — живо отреагировала Кэмерон, видя, что он собирается уйти. — Вниз. Пойду на пост медсестры и просмотрю карты новых пациентов — может, найду ему что-то интересное. Они с Форманом удивлённо вскинули брови — так синхронно, что Чейз внутренне усмехнулся. Не то, чтобы ему не было свойственно выполнять указания Хауса, а всё же вряд ли в обычный день он принялся бы за это так поспешно, не допив даже кофе. Но сейчас сидеть на месте было совершенно невыносимо. Может, интересный случай отвлечёт его. Может, он привлечёт Хауса. Любой исход будет лучше томительного ожидания.

***

Интересного дела так и не подвернулось, и до вечера они маялись ерундой. Хауса не было на месте весь день, и Чейз не смог бы сказать, было бы ему легче, если бы он видел его за стеклянной стеной кабинета, или нет. Прежде ему не составляло труда заниматься своими делами между их встречами, а на работе он легко мог переключиться на деловой лад. И вообще нельзя было сказать, чтобы раньше он замечал за собой такую тоску и потребность в обществе Хауса. Но после совместных выходных что-то изменилось. Не зря говорят, что к хорошему быстро привыкаешь. Чейз даже решил повторить свой манёвр с визитом в клинику — да только Хауса там не оказалось. Уже у поста медсестры, которая огорошила его удивлённым «Хаус?.. Ни в какой смотровой. Его вообще нет в клинике», он вспомнил, что у Хауса заседание, и он, наверное, обретается сейчас где-то на административном этаже — а может, ещё где, как знать? Чейз не заслужил знать, где он и чем занят между их встречами. Пришлось уйти ни с чем и маяться до окончания рабочего дня. Вечером Чейз был близок к тому, чтобы караулить Хауса на парковке, как навязчивая поклонница. К счастью, делать этого ему не пришлось: они столкнулись у лифта, и, поглядев друг на друга, зашли в кабину первыми и встали рядом у дальней стенки, за спинами вошедших следом медсестёр. Хаус с видом абсолютной невинности бродил глазами по крыше кабины, а сам, взяв трость в левую руку, правой приобнял Чейза за талию и стоял так, запустив руку ему под футболку и легко поглаживая большим пальцем участок кожи над ремнём брюк. Чейз, соскучившийся по нему за эти сутки до слабости в коленках, сглотнул и прикрыл глаза. Этой короткой близости было ему так мало, что потребовалось собрать все силы, чтобы не броситься на него, наплевав на всех, кто едет вместе с ними. Несколько этажей они, казалось, проехали за краткий миг вместо положенной пары минут, и рука Хауса соскользнула с талии Чейза, едва лифт начал замедляться перед полной остановкой. Чейз открыл глаза и взглянул на него — Хаус не изменился в лице, только лёгкая самодовольная улыбка тронула его губы. Интересно, он доволен тем, что смог прикоснуться ко мне впервые за день? Или просто веселится от своей очередной выходки? На первом этаже они вышли вместе, не говоря друг другу ни слова направились к посту медсестры, отметились в журнале и пошли на парковку. У мотоцикла Хауса Чейз растерянно замер, понимая, что Хаус сейчас уедет, а они так и не сказали друг другу ни слова. Не будет же он сам навязываться? Засунув руки в карманы, Чейз встал рядом с мотоциклом и, уставившись на носки своих ботинок, стал ждать, скажет ли Хаус что-нибудь, изредка исподлобья поглядывая на то, как он деловито надевает подшлемник и шлем. Уже усевшись на мотоцикл и вставив ключ в замок зажигания, Хаус глухо спросил из-под закрытого зеркального щитка шлема: — Какие планы на выходные? — Никаких, — с облегчением ответил Чейз. — Я бронирую тебя с вечера пятницы для разных развратных делишек. Не уезжайте из города, сэр. Чейз даже сквозь зеркальный щиток шлема как наяву увидел его ухмылку и кивнул. Хаус, не сказав больше ничего, завёл мотор и тронулся с места. Чейз постоял на парковке ещё немного, подставив лицо прохладному вечернему ветру и чувствуя, как розы в сердце снова зацветают, пусть и не так пышно, как утром, и отправился к своей машине. Теперь, когда ему было, чего ждать, жизнь стала казаться полной возможностей и удовольствий. Плохая новость была только в том, что до выходных оставалось целых пять дней.

***

Рабочая неделя прошла суматошно, но, к сожалению, наступление выходных не принесло Чейзу радости. Пациент для них всё же нашёлся, да только, на взгляд Чейза, уж лучше скучать без дела, чем получать билеты в первый ряд на такие шоу-программы: с кровотечениями из глаз, припадками и внезапным отказом одного органа за другим. Две ночи подряд им с командой пришлось провести в больнице, потому что состояние пациента менялось так стремительно, что в любую минуту мог потребоваться новый диагноз и коррекция плана лечения. В первую из ночей Хаус даже остался с ними: тогда ещё не было никакой ясности и даже никаких прочных теорий. Сегодня его с ними не было. План лечения, кажется, стал работать, и Хаус не появлялся весь день, по телефону приказав звонить сразу же, если будут изменения — любого рода: и положительные, и отрицательные. Пока Форман и Кэмерон счастливо спали, Чейз извёлся, сам даже не зная, чего больше хочет: чтобы больному стало лучше и появился повод позвонить Хаусу, или чтобы он вновь вышел из стабильного состояния — и тогда, наверное, Хаус бы ещё и приехал. Самочувствие пациента его, по большому счёту, сейчас совершенно не интересовало, а вот возможность увидеть Хауса — очень даже. Прошлой ночью они с Хаусом оба не спали. Пациент непредсказуемо переходил из тяжёлого состояния в крайне тяжёлое, а потом в критическое, и каждый раз оказывалось, что они ошиблись с диагнозом и нужно искать другие методы лечения. Форман и Кэмерон, едва наступило затишье и что-то похожее на улучшение, уснули, положив головы на стол, прямо на папки с анализами. Чейз, убедившись, что сон их крепок и в ближайшее время они вряд ли проснутся, воспользовался возможностью и пошёл к Хаусу, который стоял, привалившись к столу, и перебрасывал мяч из одной руки в другую, задумчиво гипнотизируя снимки МРТ на доске перед собой. Чейз встал рядом, одолеваемый сильнейшим дежа вю, и тихо, чтобы не разбудить Формана и Кэмерон, шепнул ему на ухо: — Не спросишь меня, что не так с этим МРТ? — Только если ты как следует попросишь меня показать, — так же негромко ответил Хаус. Чейз улыбнулся, понимая, что он уловил отсылку к их первому разу, и приблизился, осторожно касаясь его руки. Хаус, не отвлекаясь от своих размышлений, отдал ему ладонь, словно она даже не была частью его самого, и, перекинув мяч, стал подбрасывать его свободной рукой. Чейз стал было поглаживать большим пальцем его ладонь, но Хаус, поймав своим пальцем его палец, перехватил инициативу. Какое-то время они стояли, сражаясь большими пальцами, будто играли в «прижми большак», пока Хаус, наконец, не взглянул на него, схватив за запястье и прекратив их борьбу. — Перепихнёмся по-быстрому? — вдруг спросил он. Чейз моргнул, огорошенный этим неожиданным предложением. — Что, прямо здесь? Я не… Форман и Кэмерон… Хаус цокнул языком, закатил глаза, всем своим видом выражая, что он думает про Чейза и его занудство, и достал из кармана ключи. — Приватный номер, — заявил он, потрясая ключами у Чейза перед носом, и утащил его на террасу, подальше от прозрачных стен переговорки и сладко спящих Формана и Кэмерон, не подозревающих, какой компромат они упускают. Чейз послушно вышел, буксируемый за руку целеустремлённым Хаусом, и поёжился от ночной прохлады. В воздухе витал сладкий запах цветущей липы. В сумасшедшем ритме последних дней Чейз и не заметил, что она уже распустилась. Ночь была ясная и безоблачная. Луна, ещё растущая, но уже округлившаяся, давала достаточно света, чтобы рассмотреть лицо Хауса в деталях. Он выглядел слегка уставшим и одновременно перевозбуждённым. Порывистость движений могла бы создать иллюзию бодрости, но на лице его лежал отчётливый отпечаток бессонной ночи — впрочем, как и на лицах всей их команды. Глаза его покраснели и запали. Чейз снова поймал себя на ощущении дежа вю. Сегодняшний Хаус выглядел почти как тогда, когда Чейз впервые осознал, что хочет его: слегка не в себе, и оттого не такой недосягаемый, как обычно. Подойдя к парапету, Хаус наклонился вниз и заглянул через край, постукивая тростью по каменной плитке террасы. — Так и будешь там стоять? — нетерпеливо спросил он, не оборачиваясь. — Мне казалось, ты не из тех, кого нужно просить дважды. — А ты просишь? — съехидничал Чейз. — Я как-то не услышал. Может, повторишь? — Я бы встал на колени, да нога не позволяет. Давай лучше ты. Ты в этом положении более полезен. Чейзу нравились эти их пикировки, поэтому он, не сдвинувшись с места, скрестил руки на груди и продолжил: — Что, уже жить без меня не можешь? Скоро будешь зажимать по углам. — Мечтай. — Хаус обернулся, только чтобы продемонстрировать, как закатывает глаза. — Буду зажимать только у всех на виду. Чейз, решив подразнить его, облизнул губы, злорадно замечая, как взгляд Хауса задержался на них, прежде чем вернуться к его глазам. — Серьёзно, что за нетерпение? Мы ведь встречаемся… м-м-м, — он глянул на часы, проверяя, перевалило ли уже за полночь, — завтра? Или уже нет? — Я и два дня подряд могу, если ты вдруг забыл. — Или просто ты тоже соскучился, — невинно предположил Чейз, многозначительно играя бровями. — Или просто я хочу расслабиться, — фыркнул Хаус. — Расслабиться?.. Наверное, наивно было бы ждать, что Хаус скажет, что тоже скучал — но Чейз почему-то ждал именно этого, и теперь почувствовал себя обманутым. — Ой, да ладно тебе. Не вижу в этом никакой проблемы, — заявил Хаус, облокачиваясь на парапет и раскручивая в пальцах свою трость. — Эта диснеевская пародия на Нормана Бейтса чуть не откинулась, а вот мы с тобой вполне живы. Чтобы почувствовать себя живым, что может быть лучше, чем потрахаться? Чейз ничего не ответил. Глупо было обижаться — справедливости ради он и сам чувствовал что-то подобное. И всё же он хотел быть здесь не только ради эмоциональной разрядки. А вот про Хауса нельзя было с уверенностью сказать того же. — Хватит дуться, давай лучше развязно целоваться под луной, — предложил Хаус, посмеиваясь. — Ты выдвигаешь предложения, от которых сложно отказаться, — грустно улыбнулся Чейз, понимая, что отказываться он действительно не будет. — Знаю, — с довольным видом ответил Хаус, выжидательно глядя на него. Он даже не делал попыток приблизиться. Чейз понял, что в этот раз Хаусу хочется немного побыть в роли желанного приза и просто стоять, позволяя Чейзу целовать себя. Что ж, это несложно устроить. Чейз медленно подошёл к нему и опёрся руками о парапет: одна слева от Хауса, другая — справа. Хаус оказался в ловушке, но остался стоять с довольным видом, не шевелясь и пристально глядя на него взглядом, в котором нетерпение смешивалось с возбуждением. Испытывая его на прочность, Чейз наклонился к его лицу, почти коснувшись губами приоткрытых губ, но замер на волоске от поцелуя. Хаус улыбнулся, оценив его коварство, но не стал проявлять инициативу — и Чейза толкнуло к нему силой, которой он даже не успел воспротивиться: просто в следующий миг он осознал, что прижался к Хаусу вплотную и жадно захватил его губы. Поцелуи с Хаусом — вещь, которую невозможно постичь до конца в её многогранности. Чейз не переставал удивляться, как чуткость его губ сочетается то с нежностью, то с наглой требовательностью — то, как сейчас, с какой-то податливостью и доверчивостью. Сегодня Хаус был мягок в его руках. Ни обычного напряжения, ни привычной властности не почувствовалось, когда Чейз обнял его за плечи — напротив, он расслаблялся под пальцами, будто Чейз распускал крепко затянутый узел. Эта незнакомая доверчивость затягивала и интриговала, так что Чейз хотел распробовать её, изучить сполна — и сам не заметил, как, оторвавшись от губ, стал целовать Хауса в шею, в ключицы, расстёгивать воротник рубашки, прижимать его к себе, будто боялся упустить. — Если так пойдёт дальше, я сейчас просто нагну тебя и отымею прямо здесь, — просипел Хаус, возвращая его в реальность. — Как-нибудь в другой раз, — отказался Чейз, улыбнувшись, и отстранился, тяжело дыша от наплыва чувств. — Что у тебя за ключ? Опять душевая? Хаус облизнул губы с мечтательным выражением, будто на них сахарной крошкой остался ещё вкус поцелуя, и сделал приглашающий жест рукой в направлении соседней террасы, сказав: — Лучше. Чейз недоверчиво посмотрел в ту сторону. — В кабинете Уилсона? Серьёзно? — с сомнением отозвался он. — Это же почти как секс на родительской кровати. — Пфффф… Ну ты и монашка, — хихикнул Хаус и, задумавшись, уточнил: — А Уилсон это мамочка или папочка? — Не смешно. — Ладно, есть идея получше? — Нет, но… — Вот и заткнись. — Хаус проворно перелез через парапет, и, оказавшись на соседней террасе, отпер дверь в кабинет. Чейз, вздохнув, последовал за ним, потому что спорить с Хаусом, когда он что-то задумал — гиблое дело. А идей получше у него и правда не было. Хаус уже поджидал его у дивана, нетерпеливо барабаня пальцами по ноге. Чейз прикрыл за собой дверь. Хотя некому было войти сюда с террасы, кроме них, всё же ему нравилось это ощущение уединения. Будто есть они с Хаусом — а больше никого не существует: ни пациентов, ни персонала, ни даже всего остального мира. По крайней мере в ближайшие минуты они будут только вдвоём. Едва он приблизился к Хаусу, тот, намотав его галстук на кулак, дёрнул его на себя и крепко поцеловал — уже совсем с другим посылом: жадно, глубоко. Чейз ответил с той же страстью, и поцелуй на миг стал больше похож на борьбу за главенство — в которой Хаус, конечно, выиграл, а Чейз, конечно, не был против этого. Чейз хотел было толкнуть его на диван и оказаться сверху, но Хаус опередил его, и потянув за галстук, поменял их местами — теперь это Чейз стоял у дивана, а не он. Слегка надавив ему на грудь, Хаус заставил его потерять равновесие и рухнуть назад, а сам навалился сверху, коленом раздвинул ему ноги и упёрся в пах. Он не пытался быть неторопливым — напротив, действовал как-то лихорадочно: спешно расстёгивал рубашку Чейза, припадал к рёбрам губами, впивался в шею ищущими пальцами. Чейз невольно перенял его настроение, весь наэлектризовавшись и вздрагивая от его жгучих прикосновений, и мгновенно растерял те крохи терпения, что у него были. Хаус уже стягивал с него брюки, звеня пряжкой ремня, — и сразу же, поцеловав его где-то под коленкой, без предупреждения проник в него пальцами. Чейз невольно сжался от неожиданности и ойкнул. Хаус недовольно заворчал там, внизу, как обиженный волкодав, у которого отобрали кость, и, подтянув его ближе к себе, велел расслабиться. — Извини, — виновато пробормотал Чейз. Хаус, услышав это, замер и отстранился. — Никогда больше не хочу слышать от тебя этого слова. Уж точно не когда ты передо мной без штанов, окей? — Да, босс, — отозвался Чейз. Хаус провёл ладонью по его бедру — непривычно трепетным движением — и тут же коснулся этого места губами, задержавшись, будто ставил печать. Чейз вздрогнул, мигом покрываясь мурашками. — Эй, — позвал Хаус. — Смотри на меня. Чейз послушно взглянул на него. Хаус, убедившись, что он смотрит, прикрыл глаза и, с той же трепетностью обхватив его член губами, заскользил по нему вверх и вниз. Чейз сглотнул, наблюдая за движениями его головы, и вцепился пальцами в диван, потому что Хаус опускался всё ниже с каждым разом, вбирая всё больше и больше. Чейз не сдержал стона, глядя, как его член исчезает в глубине его рта: уже почти весь, почти до самого основания, иногда упираясь в блаженную податливость горла. Хаус двигался с упоением, так что даже сложно было сказать, то ли Чейз трахает его рот, то ли Хаус удовлетворяет свой рот его членом. Не отрываясь от процесса, Хаус расстегнул ширинку своих джинс и стал дрочить себе, неспешно и с оттяжкой, иногда слегка постанывая в такт своим движениям. Чейз наблюдал за ним, приоткрыв рот — столько видимого удовольствия было написано на его лице, столько читалось наслаждения в его прикрытых глазах, что Чейз хотел бы губами прикоснуться к его дрожащим ресницам, чтобы сполна разделить с ним это. — Ты … быстро учишься, — с трудом вымолвил Чейз. — Выглядишь, как заядлый минетчик, а не как тот, кто отсасывает примерно третий раз в жизни. Хаус с пошлым звуком выпустил его член изо рта и самодовольно улыбнулся. — Один из лучших комплиментов в моей жизни, — заявил он, и, глядя прямо на него, вновь ввёл пальцы. — А какой был лучшим? — спросил Чейз, запрокидывая голову, чтобы не видеть его горящих глаз, от которых внутри всё сжималось, будто он вот-вот кончит. Словно в отместку за это Хаус стал настойчиво трахать его пальцами, так, что Чейз саданул кулаком по спинке дивана от внезапного удовольствия, которое разом надавило на грудь, лишив речи. — Не знаю, может, то, что такой красавчик позволяет себя поиметь? — философски заметил Хаус, всё сильнее двигая рукой. — Позволяешь же? Чейз уже не мог говорить, только умоляюще застонал, сдерживаясь изо всех сил, чтобы быть потише. Больше Хаус уже не откладывал: просто повернул Чейза набок и стал размеренно трахать, не торопясь, но и не осторожничая. Отстукивая глухие удары бёдрами о его бёдра ритмично, как метроном, и так же неумолимо. Чейз покачивался в такт его движениям, как на волнах, уплывая куда-то, где не оставалось ничего, кроме тянущего удовольствия от движений члена внутри, кроме прерывистого дыхания и пальцев, сжимающих его бёдра. Хаус изменил своей обычной резкости, и Чейз прикрыл глаза, наслаждаясь этим мягким, обволакивающим блаженством. Они старались быть тихими: Чейз, опасаясь, что их услышат, кусал губы, чтобы не застонать случайно в голос, если Хаус вдруг ускорится — а Хаус, видимо, понимая, что сегодня нужно быть осторожнее, не ускорялся, и потому ровный ритм его движений солировал в тишине, сопровождаемый лишь шёпотом их сбитого дыхания и мягким поскрипыванием кожаного дивана. Всё продолжалось недолго. Чейз, слишком возбуждённый, кончил уже через пару минут, даже не прикасаясь к члену. Хаусу потребовалось ещё несколько рваных толчков, и он, дёрнувшись в последний раз, замер, вцепившись в бёдра Чейза стальными пальцами. Чейз блаженно замер, чувствуя привычную лёгкость в теле и жаркую влажность там, внутри. Его всё ещё кружило — наверное, от недосыпа, — и он не открывал глаз, наслаждаясь этим моментом их единения: всегда таким искренним и честным. Хаус всё ещё был внутри, прижимаясь к нему со всей силой, будто к отвесной скале на краю пропасти, и держась за него руками — как жаль, что они соприкасались всего только малой частью их тел, а не каждым сантиметром кожи, потому что именно этого недоставало для их полного единства. Чейз нехотя открыл глаза, полюбовался мгновение на лицо Хауса, искажённое почти болезненным блаженством, и негромко позвал: — Иди ко мне. Хаус со вздохом отстранился и посмотрел на него затуманенным взглядом — такой беззащитный, что Чейз не сдержал улыбки от трепетного чувства, всколыхнувшегося в нём. Прежде, чем упасть рядом с ним, Хаус стащил со стола Уилсона салфетки. Чейз хихикнул, потому что ему показалось очень циничным то, что они делают: салфетки, которые Уилсон держал здесь для своих пациентов, рыдающих над диагнозом «онкология», Хаус использовал, чтобы вытереть свою сперму с задницы любовника. Местный символ смерти стирает символ жизни — какая ирония. Моё чувство юмора определённо мутировало. Скомкав использованные салфетки, Хаус точным броском запустил их в урну. Чейз восхищённо присвистнул — урна была далеко, — и чуть подвинулся, освобождая Хаусу место. Но диван всё равно был слишком узок для двоих, так что Хаус улёгся рядом с Чейзом, закинув на него больную ногу и положив голову ему на грудь — наверное, впервые за всё время их отношений, — и затих. Чейз осторожно поглаживал его волосы, не зная точно, заснул он или просто лежит, но, как бы то ни было, даже внезапная смерть пациента, наверное, не заставила бы его сейчас потревожить Хауса. Чейза распирало от какого-то дурного воодушевления. Такого, когда тебе в голову приходит безумная идея, и ты, вместо того, чтобы отмахнуться от неё, думаешь: «А почему бы и нет?». И Чейз подумал — подумал, что сейчас было бы так правильно сказать: «А знаешь, кстати… Кажется, я тебя люблю». Впрочем, такие вещи не стоит говорить вот так, рискуя наткнуться на недоверие в ответ. Посткоитальные признания в любви — это слишком большое клише. Лучше он скажет об этом в другой раз. Например, завтра, когда они будут засыпать вместе — Хаус ведь для этого спросил про выходные? Или послезавтра, проснувшись с Хаусом в одной кровати. Или в любой другой день — потому что зачем вообще расставаться, когда так хорошо рядом друг с другом? Вместо всего этого Чейз сказал: — И всё-таки делать это в кабинете Уилсона до ужаса странно. — Страннее, чем на столе в переговорке? — ехидно спросил Хаус. Чейз улыбнулся, вспомнив тот раз — их второй, — и ответил: — Учитывая, что там сейчас спят Форман и Кэмерон… Нет, не страннее, но почти. — Да ладно тебе. Уилсон, можно сказать, благословил нас. Рука Чейза застыла, прекратив гладить макушку Хауса, и тот возмущённо ткнул его в бок. Чейз послушно запустил пальцы обратно в его волосы и удивлённо спросил: — Ты ему всё рассказал? Не то чтобы это его шокировало, но… Если и был человек, с которым Хаусу было важно поделиться — это мог быть только Уилсон. И если Хаус решил рассказать ему — разве это не показатель, что для него их отношения тоже что-то значат? В случае Хауса рассказать Уилсону — это даже серьёзнее, чем знакомство с родителями. Хаус разбил его надежды вдребезги. — Пффф, рассказал? Нет. Это слишком скучно. Я знаю, что он знает. А он знает, что я знаю, что он знает. А я знаю, что… — Я понял, — прервал его Чейз, поморщившись, и задумался. — Твою мать! — воскликнул он спустя несколько секунд. — Что ты со мной сделал? Меня закоротило. «Я знаю, что он знает, что я знаю, что он знает», так? — Так, — злорадно отозвался Хаус. — И это значит, что… Блядь, это просто не поддаётся осмыслению! Хаус негромко засмеялся, довольный собой, и, видимо, скинув с себя романтичное и расслабленное настроение, сел на диване. Свысока изучив развалившегося Чейза, он ухмыльнулся и проговорил: — И всё-таки удачливый я мерзавец. За такое эротичное зрелище богатые извращенцы отвалили бы целое состояние, а я могу любоваться бесплатно. Чейз зарделся, смущённо прикрывшись халатом. Уж сколько всего между ними было, но показываться Хаусу голым после секса, когда он так бесстыдно и с видимым удовольствием рассматривал его, Чейзу всё ещё было неловко. — Не бесплатно, — возразил он, хихикнув. — Ты ведь платишь за наши отели, помнишь? Очень галантно. — Да уж, так и без пенсии недолго остаться. Потом буду доживать свой век и рассказывать, что спустил все деньги на молоденького красавчика. — Так не спускай, — в порыве вдохновения предложил Чейз, садясь с ним рядом и приводя в порядок свою одежду: вести разговор на такие темы, лёжа с вываленным из штанов членом, всё-таки было не слишком солидно. Хаус в ответ вопросительно выгнул бровь. — Зачем вообще теперь отели? — пояснил Чейз. — Теперь? — переспросил Хаус, напрягшись. У Чейза в голове замигал красный тревожный фонарь, предупреждающий, что лучше бы ему быть точнее в выборе слов, но он отмахнулся от этого сигнала и продолжил: — Ну… да. Теперь. Когда я уже побывал у тебя дома. Разве не проще было бы… — Ах, вот оно что. Ты ещё вещи свои не собрал? — Какие вещи? Ты вообще о чём? — наконец насторожился Чейз. — Всё так выглядит, будто ты уже переехать ко мне собрался, — резко бросил Хаус, вставая с дивана и отходя к двери, где оставил свою трость. — Нет, я же не об этом, но… — Чейз осёкся. Хаус, услышав его ответ, стремительно обернулся. — Но? — с угрозой переспросил он. — Ты что себе там придумал? Чейз, всё ещё не понимая, что могло его так разозлить, удивлённо таращился на него. — Ничего… Ничего я не придумывал, — пробормотал он, окончательно теряясь. — Звучит как не ничего. Я ведь сразу сказал тебе: только секс. И на большее не рассчитывай. Чейз опешил — так, что рот его сам собой распахнулся от возмущения. — Что за хрень, Хаус? У нас с тобой уже не только секс. Я ни на чём не настаиваю, но глупо же отрицать, что нам хорошо проводить время вместе. Логично предположить, что, возможно — возможно, окей? — возможно, когда-нибудь будет лучше немного… реорганизовать нашу жизнь, чтобы бывать вместе чаще. И не обязательно только в отелях. Я просто этого не исключаю, вот и всё. — Как ты хитро́ придумал, — язвительно поморщился Хаус. — Всё-то у тебя так гладко выходит, я посмотрю. — Конечно, гладко. — Чейз наконец позволил ноткам раздражения проявиться в голосе и тоже встал с дивана, чтобы не смотреть на Хауса настолько снизу вверх. — Я знаю, чего хочу, и не боюсь это признать, в отличие от некоторых. — Это ты на меня намекаешь? — прорычал Хаус. — Да какие уж тут намёки?! — О, прекрасно. Хочешь знать, чего я хочу? Очень просто: чтобы мне не ебали мозги и не пытались залезть в мою жизнь, когда я туда не приглашал! Чейз отпрянул, как от пощёчины. Хаус стоял, сжав свою трость так, будто собирался избить Чейза ею, и смотрел на него с такой злостью, будто Чейз признался, что это он собственными руками выреза́л мышцу из его бедра. — И что это значит? — спросил наконец Чейз, пытаясь говорить как можно спокойнее, чтобы не сорваться и не подлить масла в огонь их ссоры. — Значит, что не придумывай себе розовых пони и не забывай, с кем имеешь дело! — гаркнул Хаус и вышел из кабинета обратно на террасу, хлопнув напоследок дверью. Чейз рухнул на диван, раздражённо пихнув кулаком подлокотник. Какого чёрта? Пять минут назад он чуть не сказал Хаусу, что любит его — а теперь они разругались. Да как разругались — на ровном месте! Слово за слово — и вот Хаус уже велит ему не лезть в его жизнь. Почему всякий раз, когда нужно обсудить что-то важное, их разговор превращается в склоку?.. Когда Чейз, успокоившись, вернулся в его кабинет, Хауса уже не было. Чейз присел на край его стола, решив подождать, пока он остынет и тоже придёт сюда, и стал снова вглядываться в МРТ, надеясь найти там что-нибудь полезное. Через несколько минут в распахнутую на террасу дверь влетел рёв мотоцикла: Хаус уехал. На следующий день он не появился, мотивируя это тем, что минувшей ночью отработал своё, и наказал им по телефону «не умертвить своей криворукостью собачку, которую он так заботливо выходил», а если всё же «собачка» начнёт отходить на тот свет — звонить ему, но лучше перед этим сразу уволиться и уехать из страны, чтобы уберечь его от лишней мороки с бумажками и от суда за жестокое убийство. Чейз слушал его недовольный голос, искажённый телефонным динамиком громкой связи, и молчал, предоставив переговоры Форману и Кэмерон. Хаус раздал им двоим поручения, но к Чейзу не обратился. Пациенту не стало ни хуже, ни лучше, и вечером Форман на правах старшего отчитался Хаусу по пейджеру. Тот спустя всего пару минут ответил, что они должны продолжать наблюдать за пациентом, и что его утренние указания всё ещё в силе. Форман со вздохом прочитал его сообщение вслух, терпеливо позволил Кэмерон выхватить пейджер из своих рук и убедиться, что там написано именно это, а не что-то другое, и удивлённо посмотрел на Чейза: — Что, даже не возмутишься, что нас оставляют в больнице на вторую ночь подряд? Чейз безразлично пожал плечами. Какая разница, где ему быть? Как будто дома он перестанет гонять их с Хаусом вчерашний разговор по кругу — и по кругу же злиться. Пятница уже завтра, но, надо полагать, приглашение Хауса больше не в силе? Или нет?.. Чейз ненавидел неопределенность. Это совсем не по-врачебному, но если бы пациент сейчас вдруг начал умирать, это заставило бы Хауса приехать сюда — и уж тогда бы он так просто не сбежал, оставив повисшее в воздухе многоточие. К счастью или нет, но мысли Чейза не материализовались, и до утра всё было спокойно, хотя он, несмотря на это, не смог уснуть, а только сидел в кабинете Хауса, с тоской глядя на Кэмерон и Формана, которые спали за столом в переговорке в уже привычных для себя позах. Кабинет, ещё недавно казавшийся ему почти родным, вызывал только досаду и детское желание что-нибудь сломать. Утром Кадди, узнавшая, что они двое суток без перерыва не покидали больницы, отпустила их всех домой, несмотря на телефонные протесты Хауса, который — Чейз почему-то был уверен — просто хотел оставить его, Чейза, в больнице: так, на всякий случай. К этому времени Чейз уже истратил всё топливо своей злости. Может быть, Хаус думал, что Чейз сразу помчится к нему и будет требовать объяснений — чёрта с два. Он отправится домой и будет спать сегодня, а потом и все выходные. А Хаус пусть проворачивает в одиночестве все свои «развратные делишки», о которых обмолвился тогда на парковке. «Если тебе от меня нужен только секс, то отсоси сам у себя», — мстительно подумал Чейз, с головой забираясь под одеяло под бормотание телевизора.